Шлагбаум пока закрыт

В поездку можно отправиться с элегантной дорожной сумкой от фирмы Вуйттон — или пусть даже с чемоданом из свиной кожи. Но можно и с дюжиной пакетов, узелков, свертков, завернутых в холст, оберточную бумагу и в газеты. Разные бывают путешественники, разный у них багаж. Вряд ли удобно садиться в элегантный экипаж, держа в руках разваливающийся пакет с подозрительным содержимым. И потому — говоря уже серьезно — если мы намерены двигаться в сторону Европы, то нам следует подумать, пустит ли нас к себе Европа с нашим багажом.

Так и не решена встречающаяся в нашей практике проблема земель в окрестностях Варшавы, предназначенных под так называемые защитные лесонасаждения. Владельцам таких участков — а таких людей десятки тысяч — не разрешается ничего строить на своем участке, нельзя на собственном участке выкорчевать ни одного дерева. Правда, в принципе можно такой участок продать — но кто же его купит?! У владельцев таких участков осталось пустое, чисто номинальное право собственности.

Точно так же владельцы недвижимостей, проживающие в деревнях, а точнее, в остатках деревень, расположенных на территории национального парка Кампинос, не могут ничего — ну, буквально ничего — сделать со своей собственностью. Ограничения прав на распоряжение собственностью существуют повсюду в мире: вот тут нельзя ничего строить, а там можно строить лишь дома определенного размера и определенного внешнего вида, а в третьем месте при строительстве надо придерживаться строгих требований по сохранению исторического облика застройки или обеспечить экологические гарантии. Повсюду существует и правовой институт реквизиции. То есть дело обстоит вовсе не так, как написал недавно один из моих коллег-юристов, осудивший реквизицию как таковую и считающий, что этот институт пришел к нам от нашего восточного соседа. Реквизиция — это классический правовой институт, который не очень-то любят те, у кого это имущество реквизируют. Но в демократическом правовом государстве все эти ограничения прав собственника, реквизиции и т. ". имеют одну общую черту: им сопутствует денежная компенсация владельцам. И компенсация отнюдь не копеечная. Компенсация должна быть справедливой, то есть соответствующей. Именно такое требование записано в законах многих стран. Эти законы — особенно, если речь идет о законах развитых стран-членов Совета Европы — должны соответствовать требованиям статьи 1 Первого протокола к Европейской конвенции о защите прав человека и основных свобод. Эта статья гласит: "Каждое физическое или юридическое лицо имеет право на мирное пользование своим имуществом. Никто не может быть лишен своего имущества, кроме как в общественных интересах и при соблюдении условий, предусмотренных законодательством и общими принципами международного права [...]".

Польша не подписала упомянутую конвенцию. ^13. Если бы Польша была участником конвенции, она была бы обязана привести свои правовые нормы в соответствие со стандартами, вытекающими из конвенции. Наш правовой багаж, с которым мы хотели бы отправиться в Европу, следовало бы тщательно досмотреть у входного шлагбаума и те пакеты, которые доставляют больше всего хлопот, надо выбросить.

У меня нет сомнений, что к числу подобных опакетовп относятся нарушения прав собственников земельных участков в лесозащитной зоне и в кампиносовских деревнях.

Во время проходившей в Сейме в декабре прошлого года дискуссии о внесении изменений в Конституцию, в отношении той статьи, которая вводила в статью 1 Конституции заявление, что мы должны стать правовым государством, вырисовалась характерная разница мнений — впрочем, не вызвавшая широкого интереса. А между тем она касалась весьма важного вопроса. А именно, часть реформаторов, руководствуясь нежеланием допускать усиленную охрану общественной собственности (а польское уголовное и гражданское право в течение многих лет придерживалось идеи именно такой усиленной охраны) выступала за простую, короткую, лаконичную и цельную формулировку: собственность охраняется конституцией. В конечном счете победила иная концепция, согласно которой гарантируется полная охрана личной собственности, а также допускается изъятие собственности, но только в общественных интересах и притом за справедливую компенсацию. И хорошо, что было решено дифференцировать критерии конституционной защиты собственности. Ведь без этого все, что сделал бы законодатель в сфере собственности, пусть вполне легитимно, посредством закона, было бы невозможно проверить с точки зрения соответствия или несоответствия конституции. Сколь сильно затруднило бы это саму возможность внесения в Конституционный суд представления о проверке того, соответствует ли закон конституции! Сколь затруднило бы работу самого Конституционного суда, поиск им критериев оценки конституционности!

Прекрасно. "Но почему же, — скажет кто-нибудь, — не подвергнуть весь наш правовой багаж проверке в Конституционном суде с точки зрения принципов и правил, которые теперь мы считаем более справедливыми, чем когда-то?" Такие вопросы получаю и я. И я должна на них отвечать: к сожалению, это невозможно. Надзор Конституционного суда распространяется лишь на законы (и другие нормативные акты), изданные после 1982 года, причем представление о проверке конституционности может быть внесено не позднее, чем через пять лет после публикации правового акта (иначе говоря, ныне практически можно оспорить конституционность лишь тех нормативных актов, которые изданы не ранее 1985 года).

Поэтому таким путем упорядочить наш правовой багаж перед тем, как отправиться в Европу, невозможно. И значит, надо ждать, пока что-то сделает парламент.

Вопрос имеет впрочем и чисто практический финансовый аспект. Поэтому, когда я многократно сообщаю разным адресатам о тех или иных обоснованных претензиях, направленных на восстановление прежнего положения (то есть об устранении необоснованных ограничений прав собственника или вторжений в эти права; замечу, что я расцениваю такие действия как необоснованные лишь в том случае, когда они были совершены вопреки действовавшему в то время законодательству или с нарушением этого законодательства), я порою вынуждена признать перевес аргумента "а у нас касса пуста". А в очередь ведь встают уже и те, которые основывают свои претензии на реквизициях и ограничениях прав собственника, проведенных в свое время на законном основании. Они ссылаются на то, что тогдашнее законодательство вызывает сомнения — если его оценивать через призму принципов, заложенных ныне в конституции. Полагаю, что весьма пригодился бы обзор всех таких ситуаций, выстраивание их в какой-то очередности и принятие по-настоящему мужественного решения: в таких-то и таких-то пределах можно на что-то рассчитывать. Все остальные вопросы — считать окончательно закрытыми. Такой опереучетп помог бы упорядочить наш правовой багаж перед тем, как отправиться в Европу. Я рада, что вице-премьер Бальцерович обещал провести подобного рода опереучетп (в письме на мое имя он сообщил, что предполагается провести специальное заседание Экономического комитета Совета Министров именно на эту тему). Сейчас перспектива вроде как удлинилась... А я всегда говорю, что отсутствие решения — это хуже, чем даже самое плохое решение; лучше плохое решение, чем неплохое, но запоздавшее.

Вот именно, запоздавшее. Законодательное решение проблемы предоплаты за автомобили — оно должно было быть принято в начале года, принято лишь во втором полугодии. А за это время автомобили продавали всем желающим, да еще нередко давали покупателю бесплатно еще и детский велосипед. Проблема очевидно упиралась в цену. Тот, кто внес предоплату, вправе приобрести автомобиль по цене, действовавшей на день, когда в соответствии с договором ему должно было быть предложено оформить эту покупку; за период задержки исполнения договора цена возросла почти на двадцать миллионов злотых.

В конце концов решение было принято. Парламент одобрил закон, согласно которому покупатель обязан заплатить ту цену, которая действует в момент получения им автомобиля (и которая намного, намного выше, чем цена, указанная в договоре), но получает возмещение в размере 50%. За принятие закона голосовали 122 депутата Сейма, против — 95, а 72 депутата воздерживались. Из этих цифр видно, сколь спорным является этот закон. Никто не сомневался в том, что это закон революционный, что он нарушает принцип pacta sunt servanda, нарушает также принцип доверия граждан к власти. Закон нарушает правило, что последствия просрочки исполнения договора всегда несет тот, кто допустил просрочку (а не его партнер), он не согласуется с тенденцией (воплощенной в принятых несколько недель назад поправках к Гражданскому кодексу Польши), направленной на то, чтобы не смягчать для профессионалов (производителей?) норм права по мотивам трудных, инфляционных условий хозяйствования, он противоречит статье 7 Конституции, поскольку является по своему существу актом о национализации, противоречащим основам законных форм перестройки политической системы. (Конституция допускает лишь реквизицию, решение о которой принимается в индивидуальном порядке и за справедливое вознаграждение — а это означает, согласно решению Конституционного суда, эквивалентную компенсацию). Но с другой стороны: в кассе пусто, нужды тех, кто внес предоплату за автомобили, рассматриваются как менее важные, чем, к примеру, нужды пострадавших от инфляции кандидатов на получение кооперативной квартиры (хотя правовая ситуация в этом случае совершенно иная), так почему же оавтомобилистып должны полностью получить то, что им причитается, тем более, что в их бедах повинно не нынешнее правительство... Так что же делать? Я сказала, что эта история не может иметь счастливого конца — хэппи-энда не будет.

Если бы я входила в состав правительства или заседала бы в парламенте, то наверняка сама голосовала бы за принятие этого закона. Но я занимаю должность Уполномоченного по гражданским правам, и в этом качестве внесла представление в Конституционный суд (RPO/12/90/VI), где поставила под сомнение соответствие этого закона Конституции.

Означает ли это, что я "за автомобилистов"?

Наверняка обо мне напишут именно так — а ведь речь идет совсем о другом. Я полагаю, что если действительно нет другого выхода, если экономическая необходимость вынуждает принять беспрецедентное решение (которое само может стать прецедентом), нарушающее ранее заключенные гражданско-правовые договоры, — это должно быть сделано лишь по исчерпании всех правовых средств. Смысл представления Уполномоченного в Конституционный суд состоит в том, чтобы создать ситуацию, в которой парламент (в том случае, если Конституционный суд разделит сомнения Уполномоченного) мог бы еще раз рассмотреть этот вопрос, который может создать прецедент, и, если сочтет нужным подтвердить свою первоначальную позицию, отвергнуть квалифицированным большинством решение Конституционного суда (для этого нужно 2/3 голосов). Я не стала бы вносить представление в Конституционный суд, если бы результаты голосования в Сейме указывали на то, что принятие этого закона является бесспорной волей большинства парламентариев. Я допускаю, что частью правовой системы страны могут стать подобные законы, содержание которых революционно. Но я полагаю, что в подобных случаях следует дать Конституционному суду шанс высказаться по вопросам, которые имеют принципиальное значение для способа понимания Конституции, а также дать парламенту возможность использовать все имеющиеся в его распоряжении процессуальные средства.

Ибо в этой тоскливой игре — где речь идет вовсе не об автомобилях, — каждый имеет свою роль, которую он и должен играть. И никто не должен уклоняться от того, чтобы играть свою роль, даже если это для него нежелательно. Это и называется демократией.

Иначе мы не скоро избавимся от неприглядных "узелочков" в своем багаже. Шлагбаум пока закрыт.