Помойное ведро

оЭто вовсе никакое не государственное учреждение, а просто-напросто ведро для помоев!п — так рявкнул однажды вечером мой уважаемый супруг. Он хотел выйти из дому куда-нибудь в кино или просто погулять, тогда как я, как обычно, принесла с работы несколько папок с письмами, которые — как и каждый день — нужно было прочитать, рассортировать, нужно было занести на карточки с краткими аннотациями и даже с ходу рассмотреть их по существу и подготовить ответ, который я наговариваю на пленку. Если все это не будет сделано сегодня, — завтра папки станут вдвое толще. Через три дня — это уже будет громадная гора.

Читатель легко может представить себе, какую картину я застаю при возвращении из двухнедельного отпуска. В более длительный отпуск я не уходила в течение четырех лет, то есть в течение всего срока моего пребывания на посту Уполномоченного. Попросту боюсь более длительного отсутствия. Тогда, пожалуй, уж невозможно было бы продраться сквозь эту гору. Однажды я это уже испытала. Их было несколько десятков тысяч — писем, которые к моему приходу собирали по разным закоулкам еще до того, как я была назначена Уполномоченным по гражданским правам, а также пришедших в первые месяцы после моего назначения. Я вспоминаю то время с тихим ужасом. Ныне я уже не смогла бы повторить этого. Попросту у меня не хватило бы сил. Такие вещи можно сделать лишь один раз. Да и то я заплатила за это — так я полагаю — частью моего здоровья. Остатком здоровья я жертвовать уже не хочу.

Бешеный рев моего мужа отнюдь не имел характера только лишь супружеской демонстрации. Это было выражением позиции опытного юриста. Мой муж — профессора права и судья. Он хорошо знает свою профессию. И если его знакомство с моей работой вызывает такого рода реакцию, то это не без причины.

Судьям-то хорошо. Конечно, ни один судья не согласится с таким мнением, но по совершенно иным причинам: в Польше вообще нет никого, кто согласился бы с тем, что он не страдает, и даже самые известные люди плачут над своей судьбой... Но если я говорю, что судьям хорошо, это лишь значит, что им намного лучше, чем мне. Они точно знают, что им положено делать, а если чем-то они заниматься не должны, то они беспощадно это отвергают. Дело не подлежит рассмотрению в судебном порядке! Данный конкретный иск недопустим! Дело уже было решено судом! Пропущен срок давности! И так далее, и тому подобное...

Уполномоченному по гражданским правам не помогает ни одна из этих юридических конструкций. Что может означать: одело не подлежит рассмотрению Уполномоченнымп?! Да ведь в круг вопросов, которыми он должен заниматься, входит абсолютно все! И невинно осужденные (а встречал ли кто-нибудь справедливо осужденного?), и проигранный спор о размежевании земельных участков (а спорную полоску потому присудили соседу, что в суде заседала коммунистическая номенклатура!), и дело о разводе, и о наследстве, и о возмещении ущерба, и слишком маленькая пенсия, на которую невозможно прожить, и протекающая крыша, которую никто не хочет ремонтировать (а ведь кто-то обязан это сделать!), и отвратительная телевизионная программа (я согласна, что отвратительная!), и несправедливый избирательный закон (правда, нормальный человек этого закона не поймет), и жених, который сбежал, и собака (трудно поверить, но это действительно было — кого-то покусала собака в больнице!), и ошибки во внешней политике (кто сюда пускает русских и румын? Польша должна быть для поляков!), и право исповедовать ту или иную религию, и допуск на рынок продовольственных товаров из-за границы (ибо правительство обязано заставить народ дорого платить за отвратительного качества молоко и дурно пахнущий творог!)

Словом, абсолютно все, что нас окружает, все жалобы, претензии, обиды и все озлобление, все это попадает ко мне, всем этим должна заниматься лично я, все это ложится тяжким бременем на мою собственную личность и даже на мою частную жизнь. Ибо ведь газеты пишут о популярности Лентовской и о доверии, которое оказывает ей общество. А коль скоро ей оказано доверие, то пусть она и улаживает все это. И притом именно так, как это нужно сделать по мнению заявителя. А если Лентовская дело не уладила, то, значит, не захотела или поленилась или с кем-то комбинирует. Ибо если б захотела и постаралась бы, то уладила бы все так, как нужно. Один заявитель получил бы дешевую квартиру, другой — автомобиль, третий — орден (честное слово, было и такое заявление), а четвертый — место депутата Сейма без всяких выборов или с нарушением Конституции (поверьте мне, были и такие заявители!). Ежедневно — несколько десятков таких пожеланий и требований.

Судья смотрит на это с ужасом и явной неприязнью. Но скоро это изменится и для судей (по крайней мере, для некоторых). В проекте новой Конституции предусмотрено право всеобщей жалобы обо всем (например, о нарушении прав человека и гражданина...) в Конституционный суд. Уж я знаю, что туда попадет. Кончатся добрые денечки. Поплывет поток жалоб против всех и против всего... Кто-то должен будет взять каждую жалобу в руки, прочесть ее, оценить, рассмотреть, а потом написать ответ. И нельзя будет отсылать поверхностный или какой попало ответ, ибо ведь люди имеют право... Вот будет переполох-то! А я буду посматривать со стороны, меня уже не будет на моей нынешней должности...

Мой сарказм вовсе не означает моего пренебрежения к тем, кто мне пишет и к их проблемам. Я понимаю и причины, приводящие к тому, что право ничего сейчас не значит, и ужас перед нищетой, опасностью потерять работу, квартиру, тревогой за образование детей, за пенсию по возрасту. А есть ведь еще и те, кто получил кредит в сумме нескольких десятков миллионов злотых, открыл собственное дело, а теперь обанкротился. Долг растет (проценты!), надежд на экономическое спасение нет. А я (я!) должна отвечать, что такова экономическая философия нашего времени. И мне (мне!) предлагают быть посредником при продаже несчастным банкротом своей почки, что должно спасти его экономическое положение.

Я знаю, что это мой долг, и я делаю это. И вот, я так почитаю-почитаю и отвечаю солидно, наставительно — одному спокойно объясняю, что институт срока давности существует со времен древнего Рима и неверно, будто его выдумал Ленин; другому — что так называемая кооперативная квартира на самом деле вовсе не является собственностью ее владельца и потому никто не ущемил прав моего корреспондента, отказав ему во внесении его в книгу регистрации прав на недвижимость; что я не оне хочуп принести надзорный протест по делу о разделе имущества, а просто — если кто-то проигрывает гражданско-правовой спор, то это вовсе еще не значит, что по отношению к нему совершено беззаконие. Что если мы отказываемся предпринимать какие-либо действия, то не потому, что мы оне дочитали письма до концап (этот аргумент всегда выдвигают авторы писем). Что — к сожалению — само по себе отсутствие квартиры или трудности с получением работы (независимо от того, сколь горько нам об этом слышать) еще не являются нарушением прав человека и гражданина.

Признаюсь, что я высоко ценю смысл и эффективность таких спокойных, бесстрастных разъяснений, их воспитательно-информационное значение. Я стараюсь отвечать опо-человеческип, простым языком, не насыщенным юридической терминологией, без эмоций, так, чтобы не поранить ничье самолюбие. Но хуже обстоит дело с опопаданием в цельп, когда мне присылают рецепты на невыкупленные лекарства для больных туберкулезом вместе с квиточком о размере пенсии. Или когда мне пишет какой-нибудь бедный бомж. И что мне в таких случаях с того, что я ведь действительно не раздаю ни квартир, ни денег?

Напротив, я даю волю своим эмоциям и не воздерживаюсь от резких оценок, когда отвечаю юрисконсультам, которые ищут поддержки для своих решений (а пусть обращаются к литературе, к судебной практике — почему я должна их подменять?!) или хитреньким сутягам (оибо как только я покажу в суде такое письмо госпожи Уполномоченного, то наверняка сумею этим убедить судьюп). Я безжалостна по отношению к так называемым официальным деятелям (самого разного рода), которые добиваются вмешательства в судебные дела (однажды я получила по подобному вопросу письмо, подписанное — о, ужас! — первым заместителем министра!!!).

Я удивляюсь парламентариям, которые подбрасывают мне дело о якобы не выплаченных суммах за работу в 1947 году (истек срок давности!). И не знаю — то ли они действительно столь невежественны в юридических вопросах или у них просто не хватает гражданского мужества сказать заявительнице, что ее околядованиеп из одного комитета в другой, от депутатов Сейма прежнего созыва к депутатам Сейма нового созыва не имеет никакого смысла и никаких шансов на успех.

Легко ответить заявителю: "Я бы сделал это для Вас, но не могу, ибо закон не позволяет — но это сделает для Вас Уполномоченный по гражданским правам..." Цинизм или трусость? Можно написать целые тома о таких окукушкахп, подбрасывающих другим свои дела.

Отдельная глава — это письма оличныеп. Вот для примера. Пишет мне г-жа магистр Мария С.-С. из Плоцка: оТребую предъявить обвинение на основании гражданского иска и возбудить уголовное дело  против проф. Евы Лентовской (...) Вы согласились занять этот пост, потому что хотели сделать карьеру — ну, и деньги заработать (...) Вам снится Запад — а я Вам заявляю, что Вы уже никогда на Запад не поедете (...) И уже не помогут Вам Ваши знакомства в кругах юристов. Это как раз пример ПСИХОПАТКИ,^116. которая думает о себе и является озабоченной. И очень интересно, какой у нее валютный счет, какое имущество, автомобили и т. п. О, пожалуйста, покажем ПОЛЯКАМ, как из старой рождается новая НОМЕНКЛАТУРАп.

Ну что ж, мне и самой интересно, как будет дальше развиваться это ообвинение на основании гражданского иска с возбуждением уголовного делап. Добавлю, что г-жа Мария С.-С. никогда не обращалась в руководимое мною учреждение, и потому этот всплеск эмоций является абсолютно спонтанным. Бывают и более печальные случаи. Вот пишет г-жа Ванда Т. из Александрова. Начало письма — очень теплое и для меня лестное (поэтому его не цитирую). Шило из мешка вылезает на третьей странице письма: оЛюдям будет Вас не хватать. Я — не антисемитка, у меня есть друзья-евреи, но это так славно, что у Вас нет отрицательных черт, которые свойственны этой расе. Кажется, своей последней фразой я все испортила, но это действительно так — их на самом деле слишком много — и не потому, что они евреи, а потому, что они действуют по-еврейски. Желаю Вам радости в Вашей дальнейшей работе. С уважением...п

Ох-ох! Спасибо за добрые слова, которые будут для меня поддержкой и помощью в дальнейшей работе. Я знаю, кто мои родители, знаю, где меня крестили, знаю даже некоего моего предка по прямой линии, который был — о, ужас! — католическим священником (это такой романтический семейный секрет). Но я уж не знаю, не подменили ли меня, скажем, в роддоме, и не являюсь ли я кем-то другим, а не тем, кем считает меня моя семья и я сама. А может быть и так, что подменили маму или папу после их рождения. Или, быть может, кто-то из моих предков-женщин уступила не тому, кому следовало?

В гитлеровской Германии люди были обязаны иметь Ahnenpass  ^117. — карту предков — где они прекрасно выводили свою оарийскостьп, начиная с которого-то там по счету поколения. Я видела такой документ, который хранят мои друзья из Австрии. В последнем ряду приведены 64 человека с именами и фамилиями, в предпоследнем — 32, в третьем с конца — 16, в четвертом — 8, в пятом — 4 (деды и бабки), в шестом — 2 (родители). Всего 126 арийцев. Мне столько предков не удастся насчитать — они рассеялись по Польше, по России.

Так что я не сумела бы составить свой Ahnenpass. Я попросту ничего не знаю глубже, чем о прабабушках и прадедушках (да и то не обо всех). И по правде говоря, при всем моем уважении к своим предкам, они меня не слишком волнуют. Поэтому я не смогу удовлетворить интереса г-жи Ванды Т. из Александрова. Стало быть, я так и не знаю, являюсь ли я хорошей онесмотряп или облагодаряп.