Оперный хор
Те, кто не любят оперу, кто насмехается над оперными условностями, в качестве примера таких нелепых условностей приводят нередко оперный хор. Хор в течение нескольких минут поет: омы уходим, мы уходим отсюдап, тогда как на сцене ничего не происходит, хор не двигается с места. Разумеется, многое происходит в музыке, и даже такой статичный хор исполняет роль, которую ему предназначил композитор в партитуре. Ибо своим пением хор в опере выполняет отведенную ему роль, и потому с хором овсе в порядкеп, даже если он не предпринимает никаких видимых динамичных действий реалистического характера. И в опере это хорошо. Ведь было бы проявлением культурного примитивизма отвергать, скажем, живопись, оибо она двумерная, а в действительности-то все люди и предметы трехмерные, объемныеп, или отрицать право на существование оперы или театрального искусства на том основании, что они не представляют собой комиксов, фотографически точно копирующих действительность. Существует однако и другая разновидность спесивой ограниченности, которая побуждает, к примеру, хористов из вышеупомянутого оперного хора воображать, будто лишь они обладают монополией и патентом на то, как следует уходить от грозящей опасности. Не скрою, у меня вызывают определенное раздражение действия средств массовой информации (нередко подаваемые под политическим соусом), которые упорно стараются навязать мне свою собственную роль, ту роль, которую как раз и должны выполнять печать и телевидение. Задача средств массовой информации состоит, как известно, в том, чтобы вытаскивать из темноты на свет всякого рода крупные и мелкие безобразия и притом громко кричать везде и всюду: оЭто надо улучшить!п Этот крик должен быть услышан теми, кто ознает, какп и в результате должен привести к желаемым переменам.
Тех, кто должен услышать этот крик, разумеется, немало, и Уполномоченный по гражданским правам является лишь одним из них, и притом он действует лишь в пределах своей компетенции. И вот, у меня постоянно складывается впечатление, что никто особенно не ценит как раз того, что я умею делать лучше всего, как раз те крупицы моего профессионального знания и умения, моего как бы оноу-хауп. Очень многие с восторгом восприняли бы мою позицию, если б я вовсе не старалась делать добросовестную творческую юридическую работу, а попросту присоединилась бы к хору, кричащему, что вот сейчас, немедленно, должно стать охорошоп. Когда-то я читала поучительную историю о некоем лобби в США, которое решило начать какую-то стройку (вроде бы речь шла о плотине или водохранилище) в районе, предназначавшемся на иные цели. В этой истории — которая, кстати, закончилась благоприятно для инициаторов строительства — немалое значение имело оустранение правовых препятствийп. Комитет нанял высококвалифицированного юриста, который прежде всего указал, где оследует ударитьп. После этого были наняты парламентские лоббисты, которые опробилип изменения в законодательстве. Были осуществлены изменения административных решений, были выкуплены земли, принадлежавшие частным лицам, и т. п. — шаг за шагом, до тех пор, пока не создалась ситуация, в которой без правовых препятствий можно было достичь намеченной цели и построить плотину.
Уполномоченный имеет две главные задачи: просвещение и устранение (теми средствами, которые предоставлены ему законом) правовых препятствий в области защиты прав человека и гражданина. Возьмем пример, и притом весьма яркий: конфискация в свое время транспортных средств, на которых перевозились не проверенные цензурой издания. Я привожу именно этот пример, поскольку до сих пор я слышу упреки — я, мол, оказалась не на высоте своих задач. Ибо я оне осудилап подобные случаи.
Не осудила — это факт. Да зачем бы? Пусть этим занимаются средства массовой информации и общественные организации. Это — их роль. Я же делала нечто иное.
Как известно, конфискация в этих случаях осуществлялась на основании постановлений, принимавшихся коллегиями по делам о проступках. Поэтому первое, что нужно было делать в каждом отдельном случае, — это добиваться отмены соответствующего постановления. А этого можно было достичь либо обнаружив процессуальные ошибки, состоящие в том, что кто-то наказан при отсутствии достаточных доказательств, без исследования осубъективной сторонып деяния, то есть вины, либо же показать, что ситуация, которую коллегия признала подпадающей под драконовскую правовую норму (под ныне уже отмененную статью 52a Кодекса проступков98. ), была так квалифицирована коллегией по ошибке. В кое-каких случаях мне это удалось. Мне за это страшно досталось от разного рода бесноватых, которые издевались над моими представлениями, тогда как сами — держу пари! — неспособны написать даже обычное исковое заявление, но которые охотно видели бы меня в своих рядах, с тем чтобы я взывала к отмщению и адскому огню за омерзительные (я охотно признаю, что действительно омерзительные) законы и практику их применения. А я уж вместо того, чтобы петь омы уходим, мы уходим отсюдап и при этом стоять на месте, — предпочитаю попытаться что-то сделать.
Помнится, в одном деле (RPO/18361/88/II) кто-то был подвергнут наказанию за то, что у него дома были не проверенные цензурой издания, а сформулировано обвинение было как приготовление к совершению проступка, состоящего в распространении таких изданий. Это постановление я опротестовала, и притом успешно. Ибо назначение наказания за приготовление к совершению проступка предусмотрено лишь для некоторых проступков. В моем представлении и было указано на этот дефект. Пылкий журналист расценил это как соглашательство Уполномоченного, поскольку Уполномоченный использовал свойственный юристам язык и писал, что деяние лица, подвергнутого наказанию, могло бы ов самом худшем случае быть признано лишь ненаказуемым приготовлениемп к совершению проступка.
А журналист хотел бы, чтобы Уполномоченный воспользовался здесь языком, свойственным публицистике, и писал бы, к примеру, о том, что позорно подвергать кого-то наказанию за обладание публикациями. Однако он не подумал, что на деле-то речь идет о том же самом, что попросту публицист и Уполномоченный по гражданским правам используют разную фразеологию, свойственную социальной роли каждого из них, и что навязывать Уполномоченному ту роль, которую выполняют средства массовой информации и общественные движения, — означает уступить валковером (без борьбы) ту роль, которую может выполнять лишь Уполномоченный ввиду имеющихся у него полномочий.
Устранение правовых препятствий в рассматриваемом примере имеет и иные аспекты, о которых повидимому средства массовой информации и понятия не имеют. А именно: по делам о проступках в течение многих лет было невозможно то, что является само собой разумеющимся в уголовном праве. В уголовном праве внесение надзорного протеста в пользу осужденного допустимо в любом случае, независимо от того, сколько времени прошло. Иначе было в делах о проступках. Практика — при поддержке части юристов-теоретиков — придерживалась мнения, что по истечении двух лет с момента исполнения наказания, освобождения от его исполнения или с момента истечения срока давности исполнения наказания (ст.46 Кодекса проступков99. ) недопустимо вносить представление о признании постановления о назначении наказания оявно неправильнымп (это в праве о проступках соответствует надзорному протесту в пользу осужденного в уголовном процессе).
Эта правовая норма вовсе не была задумана как имеющая непосредственную связь с назначением наказания за распространение не прошедших цензуру изданий, но именно в этой сфере она приводила к тому, что мы (и не только мы) не могли уже ничего сделать по истечении этих несчастных двух лет в случае, когда наказание включало конфискацию транспортного средства.
Но мы пошевелили мозгами — и придумали. Чтобы преодолеть это толкование, мы внесли в Конституционный суд соответствующее представление и получили от этого Суда обязательное для всех толкование закона, что принесение надзорного протеста в пользу подвергнутого наказанию является всегда допустимым. 100. Это решение открыло и нам, и другим возможность действовать в тех делах, где ранее даже Уполномоченный по гражданским правам ничего не предпринимал.
И вновь упреки: а почему так поздно, только в 1989 году? А потому, мои дорогие, что лишь по закону от 29 мая 1989 года Конституционный суд получил право давать общеобязательное толкование правовых норм. Уполномоченный внес свое представление в октябре 1989 года (RPO/23050/89/II), а Конституционный суд свое решение (W5/89) вынес в апреле 1990 года. До того предложения о толковании закона можно было посылать "на деревню дедушке". 101. Но как только такая возможность появилась, следовало извлечь из нее пользу для своей профессии. Но только надо знать, когда и как это делается. Журналисты этого не знают (да и не должны знать). Уполномоченный должен знать и знает. Но почему же его за это упрекают?
И еще одна проблема. Когда уже все поотменяли и все гайки пооткрутили, встал вопрос о выплате компенсации за конфискованные автомобили. До сего времени действующие нормы, касающиеся порядка работы с предметами, в отношении которых принято решение о конфискации, предусматривают, что если это решение будет впоследствии отменено, — компенсация выплачивается лишь в пределах суммы, полученной от продажи предмета. Это означает, что если, к примеру, автомобиль был продан очень дешево, то возвращается лишь сумма, за которую он был продан, а не полная сумма возмещения ущерба. Такого рода правовые нормы способствуют, разумеется, невероятно быстрой опорчеп конфискованных предметов. (У меня был случай с копчеными угрями, которые как-то уж очень быстро, за два дня, испортились и пришлось выбросить их на помойку вместо того, чтобы выгодно продать. Ну, а поскольку угри были выброшены (?), то нет обязанности выплатить компенсацию их владельцу.) Способствуют эти нормы также продаже ценных предметов опо случаюп за ничтожные гроши. (Знаю такой пример: были проданы опо случаюп видеокассеты. Ах, какой это был ослучайп! Владелец видеокассет получил жалкие копейки...)
Поэтому я внесла представление (RPO/12617/90/II) министру юстиции о необходимости внесения в законодательство изменений в направлении усиления защиты интересов граждан и стимулирования должностных лиц к тому, чтобы они продавали конфискованные предметы добросовестно, за соответствующую цену. Предложения Уполномоченного были вроде бы приняты, вроде бы их одобрила комиссия по вопросу о реформе уголовного правосудия. Так мне сообщили в ноябре 1990 года. За истекшее с той поры время в законы было внесено немало изменений, но по этому вопросу — молчание. Ну что ж — то, что зависело от меня, я сделала. Теперь эстафету должны принять другие.
Вот пожалуйста: одна проблема и множество самых разных профессиональных действий, которые в большей или меньшей степени оказались удачными, но которые в итоге были направлены на улучшение защиты прав человека и гражданина. Чтобы заняться проблемой, надо знать, какие инструменты использовать, где и по отношению к кому. Примеров, касающихся самых различных вопросов, от уголовного права, до жилищных и социальных вопросов, — масса.
А меня постоянно упрекают в том, что я вместо того, чтобы делать то, что я делала и делаю, и для чего надо кое-что знать о праве, — не присоединяюсь к хору, поющему оуходим, уходим отсюдап. Хор поет и до сей поры, а я делаю свое, лучше или хуже, но в соответствии именно с моей ролью. Такое поведение все же несколько более ответственно.