Не ищи путей покороче
Среди получаемых мною писем (кстати, в результате моего офлиртап с телевидением количество поступающих заявлений стало постоянно увеличиваться: в июле 66. поступило около 1800 дел, в последний раз такой наплыв заявлений был в 1988 году) встречаются письма, авторы которых просят меня овысказать свое мнениеп. Ну вот, пишут мне и измучившаяся жена плохого мужа, и мать неблагодарной дочери, и отстраненная от участия в совместном предприятии молодежная организация, и тот, кто с треском проиграл в суде спор частного характера. Разумеется, в таких случаях мы избегаем играть навязываемую нам роль. Ибо какое дело Уполномоченному по гражданским правам до конфликта между двумя соседями или до соперничества за политическое влияние? Впрочем меня (даже как частное лицо) всегда поражала манера, когда разные люди подписывают свои письма в газеты полными научными и профессиональными титулами, как будто, к примеру, замечания о репертуаре кинотеатров приобретали большую убедительность от того, что они подписаны магистром математики, или же жалоба на плохую работу городского транспорта становилась более весомой по той причине, что ее написал ополковник, доктор военных наукп. Конечно, совсем иное дело, если лицо, обладающее этими званиями, высказывается как специалист в рамках своей профессии: в этих случаях использование титулов и званий вполне уместно. Поэтому и я как Уполномоченный по гражданским правам, как польский омбудсман избегаю, как огня, таких случаев, когда мое оомбудсманствоп не имеет никакого отношения к делу и могло бы быть использовано просто как орудие в споре, отнюдь не касающемся прав человека. В этом отношении я оказываюсь излюбленным адресатом для тех, кто занят ожесточенными спорами о наследстве или о разделе имущества. А впрочем нередко авторы таких писем без тени смущения сообщают, что рассчитывают на мое мнение, изложенное на бланке с названием моей должности, с тем, чтобы использовать этот документ в суде, оибо он наверняка убедит судьюп. Разумеется, мне и в голову не приходит поддаваться таким расчетам, и я отвечаю на подобные письма примерно так: оУполномоченный по гражданским правам не вправе вторгаться в сферу независимости судей. Высказав, как Вы просите, свое мнение для возможного его использования Вами в суде, Уполномоченный сам стал бы нарушителем законап.
Но бывают случаи, когда просьба овысказать свое мнениеп дает основание Уполномоченному несколько оразвязать языкп, хотя само дело слишком незначительно для того, чтобы принять его к производству. Так бывает тогда, когда трудно говорить о нарушении прав человека, но позиции, продемонстрированные в споре, являются настолько характерными, что имеет смысл сказать словечко о том, что оположеноп и что оне положеноп, определить направления на фоне как раз этой проблематики. Вот, к примеру, дело RPO/85427/91/II, которое Уполномоченный не принял к рассмотрению. Заявитель получил следующий ответ (из ответа видно, о чем шла речь): оВ своем письме Вы спрашиваете нас, можно ли к ученику, использовавшему в разговоре по си-би радио 67. нелестные выражения в адрес учителей, применить какие-либо меры наказания, например, перевод в другую школу или снижение оценки по поведению. Если мы правильно поняли Ваше письмо, речь идет о том, что учитель случайно подслушал частный разговор учеников, которые полагали, что их никто не слышит. Если дело было именно так, то, действительно, применение к ученикам наказаний весьма сомнительно. Мы не можем однако в данном конкретном споре высказать мнение, которое было бы для всех обязательным. В качестве общего принципа можно исходить из следующего: Если какие-то слова были сказаны как бы частным образом и не были предназначены для сведения других лиц, то такие слова не должны быть опубликованы во всеобщее сведение, а также не должны стать предметом официального разбирательства. Кроме того, подчеркнем, что Уполномоченный по гражданским правам не занимается дачей юридических советов и что наши высказывания не следует рассматривать как занятие определенной позиции в конкретном споре. Ибо в деле — в том виде, как Вы его представили — не усматриваются нарушения прав человека и потому его рассмотрение не входит в компетенцию Уполномоченногоп.
Ну действительно. Двое недорослей болтали между собой, трепали языками, сознавая, что другие легко могут их услышать. Разумеется, они должны, прежде всего, не купаться в своем восхищении технической новинкой и не провоцировать окружающих. Если б кто-то захотел педантично проанализировать этот вопрос, могу подсказать ему тему "си-би радио и публичный характер передачи сообщений"; но проблема возможности делать "официальные" выводы из онеофициальныхп фактов существует и отнюдь не является пустяковой.
Посмотрим на дело, рассмотренное Европейским судом по правам человека в Страсбурге. Дело имеет номер 10/1988/1154/208 и получило известность под названием "дело Костовского", Kostovski case. Решением от 20 ноября 1989 г. по делу "Костовский против Нидерландов" Европейский суд по правам человека единогласно решил, что осуждение человека на основании протоколов допроса двух анонимных свидетелей совершенного им разбоя с применением оружия является нарушением подпункта d пункта 3 статьи 6 Европейской конвенции о защите прав человека и основных свобод в связи с пунктом 2 этой же статьи. 68. Эта норма гласит, в частности (ст. 6 пункт 3 подпункт d): каждый обвиняемый имеет право на допрос свидетелей обвинения, и все это вытекает из права на справедливое судебное разбирательство, закрепленного в пункте 1 статьи 6 Конвенции, а это понятие включает рассмотрение дела судом (в разумный срок) в открытом заседании. 67.
Что было неправильным в деле Костовского? (Замечу, что я не нарушаю тайны частной жизни, ибо излагаемое мною судебное решение опубликовано с указанием имени и фамилии обвиняемого.) Слободан Костовский имел богатое уголовное прошлое. В 1981 году он вместе с другими заключенными совершил побег из тюрьмы в Нидерландах. В январе 1982 г. трое мужчин в масках совершили нападение на банк в гор. Барн (Baarn). Вскоре в полицию явились два лица, которые из опасения, что им отомстят, просили сохранить их анонимность. Они дали показания против Костовского и других.
Позднее следственный судья допросил одного из этих свидетелей в отсутствие прокурора, подозреваемого и его адвоката, свидетель подтвердил свои прежние показания. После этого адвокат Костовского имел возможность в письменной форме передать следственному судье ряд вопросов свидетелям. Но большинство этих вопросов — с целью сохранения анонимности свидетелей — либо вообще не были заданы, либо остались без ответа. В 1982 году окружной суд в Утрехте приговорил Костовского и его подельников к 6 годам лишения свободы каждого. Анонимные свидетели, личность которых была известна прокурору, в ходе судебного заседания не допрашивались. Суд обосновал свой приговор тем, что установленные в нем факты доказаны протоколами допроса свидетелей полицией и следственными судьями, эти протоколы суд признал решающим и достоверным доказательством.
В мае 1983 года Апелляционный суд в Амстердаме оставил приговор в силе, согласившись с доводами окружного суда в Утрехте. Поданная Костовским жалоба была в сентябре 1984 года отклонена Верховным судом Нидерландов.
Европейская комиссия по правам человека, после безуспешных попыток достичь полюбовной договоренности между заявителем и властями Нидерландов, подготовила доклад, в котором выразила мнение (и притом единогласно), что имело место грубое нарушение пункта 1 статьи 6 Конвенции в связи с подпунктом d пункта 3 этой же статьи. (Обращаю внимание читателей на то, что согласно Европейской конвенции обращению в Европейский суд по правам человека должно предшествовать обращение в Европейскую комиссию по правам человека, а эта Комиссия должна стремиться к полюбовному урегулированию спора.) 70.
Существо жалобы Костовского состояло в том, что ему не было обеспечено справедливое судебное разбирательство, поскольку в качестве доказательства были использованы показания анонимных свидетелей. Европейский суд по правам человека признал, в частности, что в принципе все доказательства должны быть предъявлены в ходе публичного разбирательства в присутствии обвиняемого с предоставлением ему возможности представить свои контраргументы.
Впрочем, показания, полученные на стадии предварительного следствия, могли быть использованы на суде, если права защиты были должным образом соблюдены. Соблюдение этих прав требует, как правило, чтобы на какой-то стадии разбирательства обвиняемый имел соответствующую возможность возразить против обвинения и задать вопросы свидетелю, дающему показания против него.
По мнению страсбургского Суда в этом деле обвиняемый был лишен такой возможности. Ибо ни на одной стадии производства анонимные свидетели не были непосредственно допрошены в присутствии Костовского или его адвоката. К тому же, вопросы, которые защита могла передать тем, кто допрашивал свидетелей, были ограничены по причине необходимости сохранять анонимность свидетелей. Это создало трудности для Костовского, и его защита, не зная личности свидетелей, не могла, к примеру, проверить, не были ли свидетели предубеждены, враждебно настроены и достойны ли они доверия.
В заключение суд пришел к выводу, что Костовскому не было обеспечено справедливое судебное разбирательство, и потому единогласно признал, что имело место нарушение Конвенции.
Что общего у дела Костовского с описанным в начале этого очерка делом о том, как в школе были наказаны ребята, болтавшие по си-би радио оскорбительные глупости об учителях? А вот что: особая точка зрения по вопросу о том, что и в какой момент можно использовать против человека. Не каждое доказательство — а особенно это относится к незаконно добытым доказательствам — можно использовать в уголовном процессе, это, как минимум, сказал Европейский суд по правам человека в решении по делу Костовского. Эта истина достаточно очевидна. (Хотя — как мы видим — суды в Нидерландах погрешили, и очень сильно, против этой истины.) Разумеется, одно дело — уголовное преследование, и совсем иное — наказание школьников. Но одно является общим: процедурная добросовестность. Я пишу об этом аж до изнеможения, ибо и у нас постоянно проявляется желание искать пути попроще, идти напролом, поскольку, де, ов хорошем делеп нет смысла соблюдать оформалистические финтифлюшкип. А в действительности процедурная добросовестность — это способ убедить в том, что открытость, опрозрачностьп действий (которые появляются именно в результате соблюдения процедурных требований), всегда проверяемые, имеют огромное значение для тех, кто осуществляет власть: осмотрите, мне нечего скрывать, я пользуюсь лишь добросовестными методамип. Это имеет значение и для тех, кто должен подчиняться властям: оесли что-то со мной случится, то решающим в моем деле не станут не поддающиеся проверке обвиненияп.
В результате добросовестного использования процедуры может быть достигнут взвешенный компромисс между необходимостью охраны тайны частной жизни и потребностями карательного механизма (независимо от предмета деятельности этого механизма, значимости дела и ранга этого механизма).
У меня то и дело возникают проблемы с правовой культурой адресатов моих представлений: то одно ведомство не понимает, что толкование закона, принятое Конституционным судом, имеет юридическую силу, равную юридической силе закона, и потому особственноеп толкование закона ведомством должно оуступить ему дорогуп. А то другое ведомство полагает, что передача им части своих полномочий общественному органу освобождает это ведомство от всякой ответственности за переданные функции (даже за контроль над их осуществлением). А еще один заинтересованный орган твердо придерживается своего убеждения в том, что коль скоро работники, выезжающие на работу за рубеж, сами добивались этой работы и неплохо заработали, то содержание контрактов, подписанных с ними польским посредническим предприятием, не может быть оспорено с точки зрения принципов добросовестности: оведь они не пострадалип, и т. д. и т. д.
Недавно я прочла в какой-то газете цитату из труда выдающегося хирурга профессора Нелюбовича. оВ англосаксонских странах каждому хирургу с самых молодых лет и до старости специальные надписи постоянно напоминают: don’t cut the corners, 71. то есть не спрямляй изгибов пути, не ищи путей покороче, строго соблюдай заповеди асептики, соблюдай все даты, часы и сроки, поступай, так, как следует поступать, а не так, как проще и удобнее. С первого взгляда представляется, что это дело простое и маловажное. На деле же повседневный опыт учит, что мелкие недоработки кумулируются и порою могут приводить к серьезным нарушениям, а если такое не совсем правильное поведение продолжается в течение некоторого времени, в нас растет убеждение в его правильности, а это ведет к тому, что санкционируется безответственностьп.
Ну вот, оказывается, хирургия и право имеют между собой много общего. Если б только еще те, кто использует право, об этом знали...