Персональная пенсия

Вопрос о персональных пенсиях вызывает бурю эмоций. Суть дела в том, что на основании двух нормативных актов (один из которых уже отменен, а действие другого существенно ограничено) премьер-министр имел право назначать персональные пенсии лицам, занимавшим руководящие посты в партийном аппарате (всех трех прежних политических партий — ПОРП, ЗСЛ и СД), а также в государственном аппарате и аппарате кооперативов. Вполне разумно, логично и справедливо то, что применение этих норм в будущем существенно ограничено и что они не будут больше вообще применяться к работникам партийного аппарата и аппарата кооперативов. Гораздо больше споров вызвало намерение отобрать персональные пенсии у тех, кому эти пенсии были когда-то назначены и кто продолжает их получать (таких лиц в стране всего около 1200 чел.) вместе с предложением сделать перерасчет этих пенсий по общим правилам пенсионного законодательства. Впрочем, и это не представляло бы большой проблемы, если бы не было группы лиц (их около 500 чел.), которые еще не достигли пенсионного возраста и потому не приобрели права на пенсию по общим правилам пенсионного законодательства; проект закона предусматривал выплату этим лицам пенсий в минимальном размере. Судьба законопроекта тоже не совсем обычна. Сперва Сейм при голосовании эти изменения отклонил и персональные пенсии сохранил (но это произошло по ошибке: депутаты не разобрались, за что они голосуют). Сенат занял иную позицию и ошибку Сейма исправил, и Сейм при рассмотрении поправки Сената скорректировал свою первоначальную позицию.

Но каждый закон, принятый парламентом, до его опубликования должен быть подписан главой государства, который — в случае сомнения в конституционности принятого закона — вправе обратиться в Конституционный суд. Это полномочие записано в статье 37 Конституции, и на этом этапе законодательного процесса одному лишь президенту республики принадлежит право обращения в Конституционный суд. Как сообщили средства массовой информации, президент в данном случае воспользовался этим своим правом, и повидимому впервые.

Проблема действительно сложная, и не удивительно, что прилагаются все усилия для ее прояснения. Ибо сомнения касаются особо деликатного вопроса: не произошло ли нарушение принципа озакон обратной силы не имеетп, а также не допущено ли пренебрежение принципом стабильности права (или — принципа доверия, выражающегося в необходимости сохранения приобретенных прав). Принимая во внимание заявление, содержащееся в статье I Конституции (мы должны становиться — остановитьсяп, ибо наверняка им еще не являемся — демократическим правовым государством) я сама глубоко задумалась над этим вопросом и над собственной позицией. Причем (это я говорю для горячих журналистов, которые видят в текстах лишь то, что они хотят там вычитать, а не то, что там в действительности написано) дело тут вовсе не в высокопоставленных лицах и не в их пенсиях, но в двух основополагающих принципах правового государства: о порядке введения закона в действие и о стабильности закона.

Несколько недель тому назад я уже писала в очерке "Сказка про белого бычка", что (в принципе), вопреки утверждениям критиков предложенных изменений, обвинение в неконституционности этих изменений не может быть убедительно обосновано. В том же духе я отвечаю обратившимся ко мне обеспокоенным гражданам (а ко мне обратились несколько человек), которых может коснуться предполагаемое изменение пенсионного законодательства.

Ибо, вопреки широко распространенному мнению, в этом случае нет и речи об ообратной силе законап (было бы так, если б новый закон предусматривал взыскание сумм пенсий, полученных за период до вступления этого закона в силу). Здесь мы сталкиваемся с так называемой оретроспективностьюп закона, которая состоит в непосредственном применении нового закона — но только в будущем. Эта ретроспективность (в немецкой юридической литературе ее иногда называют "неправильной ретроактивностью", а во французской — "нерегулярной ретроактивностью") всегда оказывается в неизбежном конфликте с принципами доверия к законодателю и охраны приобретенных прав, которые в демократическом правовом государстве надлежит должным образом уважать. Однако — и об этом нельзя забывать — наша конституция (как впрочем и другие конституции, в том числе Основной закон ФРГ) не содержит запрета ретроспективности закона, и даже запрета "закон обратной силы не имеет". В Конституции нет также (и в этом отношении она отличается от только что упомянутой Конституции ФРГ) принципа доверия. Из этого принципа можно было бы эвентуально вывести неконституционность изменения размеров пенсии в меньшую сторону. Но даже и в этом случае (и, к примеру, юридическая литература ФРГ не оставляет в этом ни малейшего сомнения) явно выраженная воля парламента, решившего отобрать некогда назначенные пенсии, перевешивает запреты, вытекающие из принципа доверия. Ибо воля парламента была выражена ясно и отчетливо (а не только подразумевалась). Перед этой волей должен уступить принцип доверия (у нас только лишь формирующийся в судебной практике Конституционного суда последнего времени). Более того, надо все время помнить, что у нас принцип доверия (принцип стабильности закона) — это лишь "постулативный" принцип ("следует его соблюдать"), а не категорично сформулированная норма конституционного права, отступление от которой влечет неконституционность правовой нормы.

Именно по этой причине, неоднократно беседуя с представителями печати, я подчеркивала, что не намерена направлять в Конституционный суд представление по этому делу (впрочем, такой шаг с моей стороны и вообще возможен лишь после того, как закон будет подписан президентом и опубликован). Точно так я ответила и тем, кому грозит потеря пенсии (RPO/62298/90/I). По той же причине я не стала оспаривать и закон об урегулировании кредитных правоотношений, который тоже "со дня на день" поднял процентные ставки, опираясь на упомянутый принцип непосредственного применения закона к длящимся правоотношениям. Ибо и в этом случае произошло нарушение принципа стабильности (доверия). Но дело имеет еще один аспект. Правовая сущность проблемы (способ введения в действие новых правовых норм) одна и та же в обоих случаях (снижение персональных пенсий и повышение процентной ставки по кредитам), но политический фон различен.

Я всегда придерживалась мнения, что не следует использовать правовые институты для цели иной, чем та, для которой они были предназначены. Поэтому я полагаю, что для целей политической ответственности следует использовать политические средства ответственности и не пользоваться как средством репрессий правовыми институтами, особенно институтами из области социального обеспечения. Ибо тогда происходит злополучный обрачный союзп права и политики, а право — вполне обоснованно — подвергается критике за свою служебную роль по отношению к политике.

Поэтому я полагаю, что обсуждаемый закон характеризуется чрезмерной жесткостью. Я говорю, разумеется, не обо всех пенсионерах, которых затронет закон. Мне понятны моральные и социальные аргументы в пользу самой идеи этого закона; но мои сомнения вызваны тем, что эта идея применяется без разбору ко всем пенсионерам, не достигшим пенсионного возраста; все они — согласно уже принятому, но еще не подписанному закону — должны в будущем получать минимальную пенсию. Я полагаю, что среди них есть люди, которых, с учетом их состояния здоровья и гуманитарных соображений, не стоило бы ставить перед необходимостью искать работу либо полагаться на милость друзей.

Я не думаю, что прибавят славы нашему государству сообщения жаждущих сенсации журналистов о том, что бывшему заместителю председателя Государственного совета за неимением других возможностей придется работать таксистом. La clemenza e regale virtu.

Поэтому — я так думаю — разумной и справедливой мерой был бы поиск компромисса — конечно, осуществляемый взвешенно, рассудительно, с соблюдением чувства меры (возможность такого компромисса обеспечивает нынешнее толкование закона о пенсионном обеспечении). Это могло бы смягчить чрезмерную жесткость закона, продиктованную несомненно разгоряченной атмосферой того момента, когда этот закон принимался. Что касается меня — то я выступаю за такое именно решение. Dixi et animam meam salvati.