Пол-яблока, четверть яблока, огрызок...

В английском языке есть выражение, подобного которому нет в нашем языке, "He (she) is a good (либо bad) loser",^20. "умеет (не умеет) достойно проигрывать". Быть "good loser" — это несколько больше, чем только умение, как говорится, осохранять лицоп, не показать после поражения, что ты опечален или расстроен. Это — умение найти своего рода удовлетворение в развитии событий, ставящем человека перед новой ситуацией, которая заставляет быстро оценить ее и приступить к поискам удачного выхода из нее. Такая настроенность превращает проигрыш лишь в один из ходов в постоянной игре, в которой временами тебе сопутствует счастье, а временами — нет, в которой вот сейчас нужно найти другой ход, не тот, что ты намеревался сделать первоначально. Я думаю, не случайно понятие оgood loserп или, шире, понятие оон мыслит позитивноп не имеет полных соответствий в нашем языке. Ибо они обозначают позиции, которые не очень-то осознаются и, пожалуй, не очень-то ценятся в нашем обществе. А ведь насколько же более разумно, позитивно и увлекательно не хныкать из-за того, что что-то не удается и не искать с пеной у рта, кто в этом виноват (ведь должен окто-топ быть виновным в нашем поражении), а стараться найти выход из сложившейся ситуации, заставлять свои осерые клеткип интенсивно работать и приговаривать: "ах, вот ты мне так, так вот посмотри же, братец, что я теперь сделаю". На протяжении всей моей жизни мне импонировали те, кто "хорошо проигрывает" и, пожалуй, я кое-чему от них научилась. Впрочем, как раз поэтому мне всегда трудно ответить на вопрос: "что является самым крупным Вашим поражением, а что — самым большим успехом?" Почем я знаю? Многое мне не удается: например, мне не удалось побудить органы государственного управления составить сводку требований лиц, имеющих право на получение эквивалента за оставленное за Бугом имущество (за те три года, что прошли с момента, когда я начала об этом долбить, такую сводку с успехом можно было подготовить). Но нужно было попросту начать, на что ни у кого не было желания. Теперь дело осложнилось из-за инвентаризации муниципального имущества. Проводят ее, проводят, у занимающихся осуществлением права на эквивалент районных органов нет ничего для продажи оза эквивалентп, люди возмущаются, я получаю уже отретье поколениеп жалоб, на этот раз — на осложнения в осуществлении права на эквивалент, связанные с упомянутой инвентаризацией. Значит — поражение? Ну нет, — дважды (и в этом немалая заслуга Уполномоченного) продлевался срок осуществления права на эквивалент, получено два ответа Верховного суда на правовые вопросы, разрешившие спорные проблемы (нумерация по делопроизводству Верховного суда: IIICZP39/89 и IIICZP84/90), что также произошло по инициативе Уполномоченного. Особенно важным является второе из этих постановлений, ибо оно позволяет получить эквивалент тем лицам, которые официально не были репатриированы, например, тем, кто был выселен в Сибирь или тем, кто был в армии и с армией вернулся в Польшу.

Ну так что же — поражение или победа? А почем я знаю? Что-то удалось, что-то не удалось, какой-то прогресс есть.

Другой пример. В июне 1990 года я просила Антимонопольное управление проверить законность практики банков, которые односторонне изменяют условия договоров о ведении банковского счета, навязывая клиентам свою волю в одностороннем порядке. За рубежом такого рода практика считается недопустимой, но там имеет место капитализм цивилизованный. Антимонопольное управление дало мне полный оотлупп, сообщив (в октябре 1990 года), что не усматривает здесь никаких нарушений и не намерено возбуждать производство. Ну что ж, я вздохнула, вероятно — пожала плечами, подумала, собралась с силами — и постучалась в другие двери. Так возник правовой вопрос, который председатель Верховного суда по моей просьбе соизволил поставить перед Верховным судом: оЯвляется ли допустимым (и имеет ли юридическую силу) включение в банковские правила, определяющие условия ведения банковских счетов (сберегательного, сберегательно-расчетного, депозитного, по срочным вкладам и других), норм, дающих банку право в любое время изменять эти правила, а значит, и условия ведения банковских счетов, а конкретнее — соответствует ли включение такой нормы в банковские правила нормам Гражданского кодекса, регулирующим основные принципы договора о банковском счете, а особенно статье 130 Гражданского кодекса?п

На этот вопрос уже получен ответ, и банки ему не обрадуются, это уже можно сказать наверняка, но подробнее об этом я напишу, когда получу мотивировочную часть этого постановления. Ибо это — важный вопрос для клиентов банков, и ответ Верховного суда дает им надежду на то, что их жизнь станет легче (решение Верховного суда в составе семи судей от 22 мая 1991 года IIICZP15/91).

Ну так что: поражение (в Антимонопольном управлении) или успех? А почем я знаю, все зависит от того, как на это посмотреть. Ведь в понимании того, что отвечает европейским стандартам в отношениях банк — клиент, мы находимся еще на уровне каменного века, есть к чему подтягиваться. Так, быть может, поражение? А быть может, успех — ведь удалось побудить Верховный суд сделать большой шаг вперед?

Я немало писала о проблеме единственных кормильцев семьи (напоминаю: Министр национальной обороны издал приказ  5, согласно которому автоматически аннулировались все ранее предоставленные отсрочки от призыва в армию лицам, которые признаны единственными кормильцами семьи). Опротестование этого приказа в Конституционный суд натолкнулось на формальное препятствие: в законе о Конституционном суде есть норма, ограничивающая право этого суда рассматривать дела, связанные с обороной страны. Я, правда, доказывала, что мое представление касается не столько ооборонып (косвенно, конечно, касается), сколько прав гражданина, нарушенных попранием принципа стабильности административных решений. Но Конституционный суд я в этом не убедила (то есть вроде бы поражение). Но, отказываясь принять мое представление к рассмотрению, Конституционный суд одновременно выразил мнение, что лишь формальные препятствия мешают ему согласиться с позицией Уполномоченного по гражданским правам. И обратился к правительству, обратив его внимание на правонарушение, допущенное Министром национальной обороны, а также обратился к парламенту с указанием на необходимость исключения из закона о Конституционном суде ограничения его контрольных полномочий по отношению к нормативным актам оборонного ведомства. То есть вроде бы я проиграла, а по существу — выиграла, ибо признана моя правота, да и вообще я получила больше, чем надеялась. Очень важно и обращение к парламенту.

Один из мудрых знатоков проблематики защиты прав человека из Соединенных Штатов проф. Блюстейн (Blaustein) в разговоре со мной сказал: оХорошо все то, что направлено на уменьшение озон неприкосновенностип, созданных в законах для армии и полициип. И я ему верю. Но — чтобы не было слишком уж хорошо — приказ  5 продолжает оказывать свое воздействие; я не знаю, сколько людей на основе этого приказа было призвано в армию — сейчас они пишут мне. А у меня нет никаких средств, которые могли бы привести к удовлетворению их ходатайств (а значит, вроде бы поражение). Поэтому я написала Министру национальной обороны (RPO/78277/91/I) запрос: что он намерен сделать с теми, кто был призван в армию на основе приказа, который — как теперь уже несомненно — был юридически порочным? И опять я не знаю, что будет дальше: успех или поражение. И в зависимости от того, что мне ответят, буду обдумывать свои дальнейшие действия.

Я привыкла говорить (впрочем, я именно так и поступаю), что если мне не удается получить целого яблока, которое я хочу, то я возьму и половинку. Или даже четвертушку, если придется. Не обижусь даже и на еще меньший кусочек, ибо важно вообще хоть что-то получить, а не обижаться на судьбу, что она не хочет дать нам столько, сколько мы хотим. оMinus habeo quam speravi sed fortasse plus speravi quam debuiп — это Сенека: оя имею меньше, чем я надеялся иметь, но быть может я надеялся иметь больше, чем мне следовало?п Сенека учит смирению и вместе с тем не обескураживает. Но бывают ситуации, в которых нельзя рассчитывать даже на огрызок яблока и, более того, даже на хвостик от яблока. Это такие случаи, когда на яблоко претендует тот, у кого нет никаких шансов его получить. Ему оно не положено; а те, кто имели на него право, давно это яблоко целиком съели, и делить попросту больше нечего.

Вот очень грустное письмо: оОчень прошу мне помочь, я исчерпала все возможные пути, и в этом балагане я уж не знаю, гражданка ли я и есть ли у меня хоть какие-то права. Я уже писала и в воеводское управление в городе П., и лично воеводе этого воеводства, в Министерство труда и социальной политики, Президенту Польской республики, но никто мне не отвечает, хотя в соответствии с Административно-процессуальным кодексом они ответить обязаны. В июне 1990 года в связи с необходимостью ухода за моей 80-летней матерью я обменяла свою квартиру в Варшаве на квартиру в городе П. С этого момента у меня возникли большие трудности, о которых я и подумать не могла. В этом городе я не могу найти никакой работы. После того, как я 30 лет отработала в Польше, из меня делают какую-то нищенку, посылая за подаянием в бюро по трудоустройству. Бьюсь, как муха в паутине, не знаю к кому я должна обращаться за помощью. Мне 49 лет, у меня среднее образование, в последнее время я работала в проектном бюро. Возраст мой еще не позволяет перейти на пенсию. Почему меня посылают за подаянием, ведь я проработала в Польше 30 лет, и ежемесячно из моего заработка перечислялись взносы в Соцстрах. Я полагаю, что если б я эти деньги откладывала на свой счет, то сегодня мне не надо было бы никого просить о предоставлении работы, и я могла бы жить достойно. Я не могу согласиться с такой ситуацией. Сообщаю, что когда я работала, я была членом оСолидарностип, и с ней я связывала свои надежды. Переехав в П., я нашла и в этом городе организацию оСолидарностип, заявила о своем желании вступить в эту организацию и просила помочь мне. Но меня не приняли. Сейчас я нигде не работаю. Прошу помочь мне, тем более, что я — единственный кормилец семьи: на моем иждивении 17-летняя дочь, ученица 3-го курса экономического лицея. Как же я могу дать дочери образование, получая одно только детское пособие?п

В последнее время таких писем приходит немало. В них бьется и отчаяние, и изумление, что автору письма никто не приходит на помощь, и страх. А ведь надежды автора процитированного письма необоснованны. Не существует оправап на труд в таком смысле, чтобы кто-то был обязан помочь ей найти работу там, где работы попросту нет. И, независимо от того, как мы к этому относимся, здесь нет нарушения прав человека. Поэтому автор этого письма получит, к сожалению, ответ, что Уполномоченный не может ей ничем помочь, что его компетенция не столь широка, как ей представляется, и что в той ситуации, в которой она оказалась, отсутствие работы не является нарушением прав человека. В конце письма мы попросим у нее извинения за то, что мы ее разочаровали и оказалось, что она писала напрасно. Все это правда. Теоретически Уполномоченный целиком и полностью прав, тут нет даже маленького кусочка яблока, который можно было бы предложить. Но одно из самых печальных обстоятельств в моей работе — это то, что люди-то полагают, будто им этого яблока просто не хотят дать. Что где-то это яблоко наверняка есть, вот только Уполномоченный не дочитал, видимо, письма до конца из-за своей лени и неблагожелательного подхода. Порою я думаю, что даже не может быть, чтобы те, кто мне пишет (как Тереза Ч., чье письмо я цитировала), не знали, что их просьба неосуществима или никак не связана с нарушением прав человека. Быть может, обращаясь ко мне, они попросту стремятся сохранить свои иллюзии и обмануть собственную беспомощность?