Трудности с прецедентом

В одном из предыдущих очерков я писала о том, как нелегко создать прецедент. На этот раз — несколько замечаний о том, в чем тут трудности.

Желание создать прецедент, то есть изменить сложившееся, многократно повторяющееся, оустоявшеесяп понимание закона — в действительности означает желание добиться на каком-то участке изменения существующего положения. То есть мы хотим орасшевелитьп, опривести в движениеп существующую структуру. Из уроков физики (притом в начальных классах школы) известно: для такого орасшевеливанияп необходима попросту энергия; необходимо привести в движение онечтоп инертное. Сила традиции, сила привыкания при этом очень велика — как ее преодолеть? Обратим внимание: речь не идет лишь о том, чтобы предложить иное, измененное толкование закона: это весьма часто делают ученые-теоретики, но их идеи нередко живут чисто абстрактно, на бумаге. Когда мы говорим о создании прецедента в понимании закона, мы имеем в виду оказание воздействия на правоприменительную практику. Необходимо, следовательно, убедить тех, кто создает эту практику, чтобы они соблаговолили изменить ту ориентацию, которой они придерживались до сих пор. И наконец, необходимо широко распространить эту мою идею. Это последнее условие — отнюдь не пустяк. В нашей стране царит (к сожалению!) всеобщее незнание органами власти практики других органов власти. Администрация не знает судебной практики. Помнится, я читала подготовленную Министерством труда разработку, касающуюся дискриминации женщин. Там не было ни словечка о существующих, очень важных постановлениях Конституционного суда, касающихся как раз этих вопросов. Авторы разработки попросту не имели никакого представления об этих постановлениях. Другой пример: бесконечно долго подготавливаемые проекты изменений законодательства, касающегося предоставления эквивалента за имущество, оставленное за Бугом, оторваны от текущей практики Верховного суда. Недавно я уже сама послала заинтересованным последнее постановление Верховного суда, принятое этим судом в составе семи членов и имеющее поэтому значение правового принципа (постановление III CZP 84/90 от 10 апреля 1991 г.), в котором констатируется, что право на эквивалент за озабужанскоеп имущество принадлежит всем польским гражданам, покинувшим территории за Бугом после 1 сентября 1939 года. Этот принцип означает значительное расширение круга лиц, имеющих право на эквивалент, поскольку охватывает и лиц, которые не были официально переселены в Польшу после войны (например, солдат, служивших в советских или польских воинских формированиях, гражданских лиц, эвакуировавшихся вместе с армией генерала Андерса, лиц, которые после 1 сентября 1939 года были принудительно переселены советскими властями). Подготовленный проект закона об эквиваленте этих лиц не охватывал; в этой ситуации я обратилась к председателю Верховного суда с просьбой поставить перед Верховным судом соответствующий правовой вопрос. Такой вопрос был поставлен и был получен на него ответ. Теперь эта позиция будет воспринята судами, принимающими решение о признании права на эквивалент. Ибо это решение Верховного суда, занесенное в книгу правовых принципов, действует imperio rationis, то есть силой аргументации. А для того, чтобы существование этого принципа не упустили из виду органы власти — как те, которые занимаются осуществлением права на эквивалент, так и те, которые принимают решения о содержании подготавливаемых нормативных актов, — я направила в адрес премьер-министра соответствующую информацию об этом решении (RPO/1335/88/IV от 29 апреля 1991 г.).

Но не во всех случаях, когда я пытаюсь добиться создания прецедента, у меня идет все так гладко. К примеру, председатель Верховного суда два раза дал мне оот ворот поворотп. Один раз, когда я предлагала (в связи с выборами и сомнениями относительно сроков передачи протестов из-за границы) поставить вопрос: можно ли считать, что трехдневный срок подачи протеста соблюден, если протест отправлен до истечения срока, хотя и получен позднее (RPO/72475/91/II). Вопрос этот интересен тем, что практика двух судебных коллегий (по гражданским и по административным делам) расходится, и тем, что вопрос вызывал многочисленные отклики в печати — поэтому я считала, что спокойный анализ — и притом в отсутствие той разгоряченной атмосферы, которая сопутствует любым выборам, — был бы желателен, в том числе и для укрепления авторитета Верховного суда. Председатель Верховного суда признал факт расхождений в судебной практике и наличие теоретических сомнений, но вместе с тем счел за благо воздержаться от постановки правового вопроса. Ибо, быть может, вскоре этот вопрос разрешит сам законодатель?

о...признавая представленные Вами, госпожа профессор, мотивы вполне справедливыми, я все же склоняюсь к мнению, что в данный момент постановка такого вопроса была бы преждевременной и нецелесообразной по следующим причинам:

1. все сомнения, возникшие в связи с различным пониманием положений Закона о выборах президента Польской республики от 27 сентября 1990 г., были доложены Верховным судом на заседании парламентской комиссии и следует полагать, что эти сомнения будут учтены при подготовке нового закона по этому вопросу;

2. поэтому можно предположить, что новый закон будет более тщательно проработан с точки зрения законодательной техники и применение положений этого закона не будет приводить к расхождениям с нормами гражданского права в том, что касается определения момента истечения срока.

По этим причинам я хотел бы воздержаться от внесения предложения о постановке правового вопроса до тех пор, пока не будет решен вопрос: существует ли вероятность того, что следующие выборы президента Польской республики пройдут на основе ныне действующего закона или же (что представляется более вероятным) будет подготовлен новый закон. Этот вопрос будет также разрешен в новой Конституции, если в ней вообще не будут предусмотрены выборы президента республики всеобщим голосованиемп.

Как видим, мне не удалось побудить Верховный суд к действию.

Встречаются и другие причины отказа. Вот я просила (и в этом случае просьба была обращена к председателю Верховного суда, RPO/65538/90/IV), в частности, о том, чтобы прояснить вопрос, может ли покупатель в случае, когда орган государственного управления отказывается заключить договор купли-продажи (речь идет о продаже недвижимости), несмотря на то, что его обязывает к этому ранее принятое административное решение, — так вот, может ли в этих случаях покупатель в судебном порядке опринудитьп государственный орган к заключению такого договора. Формулируя этот вопрос, я имела в виду случаи произвольных отказов в заключении договоров со стороны органов администрации. Но и в этом случае мне было отказано в постановке перед Верховным судом правового вопроса со ссылкой на очевидность утвердительного ответа: оимея в виду изменение характера решения, можно согласиться с тем, что перед покупателем, указанным в решении, открыт путь подачи гражданского иска с требованием заключить договор купли-продажи. Этот взгляд находит все более широкую поддержку и потому постановка правового вопроса представляется нецелесообразной...п Вот тебе на! Я придерживаюсь этого оприобретающего все более широкую поддержкуп взгляда вот уже почти двадцать лет, и хорошо знаю, что далеко не все придерживаются такого же мнения.

Да вот хотя бы совсем недавно Верховный суд по идентичному с юридической точки зрения вопросу занял совершенно иную позицию. И даже придал этой своей позиции силу правового принципа. Не знаю, по недосмотру или по другим причинам теперь столь категорично признается очевидным ответ на предложенный мною вопрос?

Вообще говоря, в контактах с Верховным судом происходит следующее: когда Уполномоченный по гражданским правам просит поставить перед Верховным судом правовой вопрос, он встречает вполне понятное сопротивление, которое объясняется разницей в подходах. Верховный суд склонен понимать под опрактикойп лишь то, с чем он сталкивается, то есть деятельность судов по вынесению приговоров, решений и определений. Однако, по правде-то говоря, опрактикап — это не только то, что попадает в суды, но и то, что происходит вне судов, в заключаемых и исполняемых договорах, которые не доходят до судов. А не доходят они до судов не потому, что там нет конфликтов, а по той причине, что заинтересованная сторона знает, например, что данный тип спора не имеет шансов на благоприятное решение суда, поскольку до сих пор суды отказывались защищать такие интересы. А раз так, незачем и рисковать. Так происходило, к примеру, и в упомянутой выше категории споров, где лицу, имеющему право на заключение договора купли-продажи недвижимости, до сего времени отказывали в возможности добиваться осуществления своего права через суд. Откуда же гражданин может знать, что судьи склонны изменить свою позицию? Или другой пример. Я просила когда-то задать правовой вопрос: может ли в случае развода супругов оправо на телефонп быть предметом судебного решения о разделе имущества (RPO/40867/90/VI). Из более или менее закулисных разговоров я знаю, какое удивление вызвала эта моя просьба: что это Уполномоченному стукнуло в голову, разве это — социальная проблема, какова ее значимость? Конечно, если исходить из того, что таких дел в судебной практике не было, то можно прийти к убеждению, что и самой этой проблемы не существует. Но этих дел не было в судах именно потому, что суды признавали рассмотрение подобных споров не подведомственным суду. Замечу кстати: а прецедент все же удалось создать!

Поэтому часто Уполномоченный сталкивается (впрочем, не всегда официально) с ясно выраженным мнением: оЕсли б подобная проблема поступила к нам, уж мы бы с ней справилисьп. Но — во-первых, если судьи Верховного суда без труда справились бы с проблемой, это еще не означает, что и в судах низших инстанций также не возникло бы трудностей. А ведь граждане вынуждены решение своих дел вверять судам первой инстанции. А состояние знаний и правосознание судов первой инстанции и судей Верховного суда порою весьма друг от друга отличаются... А во-вторых, Уполномоченный не может рисковать не своим временем, не своими деньгами, рекомендуя гражданам обращаться в суд по тем делам, где до сих пор судебная практика была — в том, что касается определенного понимания закона — неблагоприятной для истцов. Что с того, что в Верховном суде уже произошло изменение этой практики (скажем, под влиянием какого-либо комментария, мнения, высказанного в юридической литературе). Для того, чтобы наступил перелом в сложившейся практике судов первой инстанции, необходимо высказывание Верховного суда, которое было бы опубликовано и широко распространено.

Определенное, весьма заметное нежелание Верховного суда проводить более смелую деятельность по интерпретации закона объясняется, пожалуй, еще и тем, что судьи склонны рассматривать институт правовых вопросов как инструмент, направленный прежде всего на обеспечение единообразия судебной практики, то есть как средство, призванное служить самим судам, а не шире, не как средство обеспечения единообразного понимания закона как в судебной, так и во внесудебной практике.

Я писала уже в своем годовом отчете и постоянно это повторяю: в нашей стране отсутствует feed back, то есть обратная связь. Отдельные учреждения, ведомства, органы существуют как бы сами для себя. Каждый из них хочет создавать самостоятельно, в отрыве от других, собственную правоприменительную практику. Эти отдельные опрактикип часто страдают серьезными дефектами и противоречат друг другу. Поэтому были бы весьма желательны благодетельные действия в этой сфере судов, а особенно — Верховного суда, популяризация хороших образцов, воздействие на применение права, понимание законов не только судами.

Уполномоченный по гражданским правам сам решений по спорным вопросам не выносит. Но он может попытаться ооживитьп применение закона. Он старается это делать, хотя с разной степенью успеха и не всегда при благожелательном отношении ооживляемыхп. Проблема состоит в том, что целью таких действий Уполномоченного является вовсе не то конкретное понимание правовых норм, которое он предлагает в том или ином случае. Главное, к чему стремится Уполномоченный, — это достижение правовой определенности посредством получения авторитетного высказывания Верховного суда. Поэтому меня огорчает не то или иное содержание ответа Верховного суда. Огорчает отказ от всякого ответа или пренебрежение значимостью той проблемы, на которой основан предложенный вопрос, поверхностный подход к проблеме, либо получение ответа, игнорирующего проблему и лежащего в совершенно иной плоскости. Тогда вместо очистительной полемики появляется неудовлетворенность. У меня есть примеры и таких ситуаций. Но уж тут мне не подобает препираться. Оставим это толкователям.