С глаз долой — из сердца вон
Старинная пословица, вынесенная в заголовок этого очерка, отражает закономерность, известную социологии (Флориан Знанецкий 5. ): в общественной жизни то, что не известно широкой публике, — "не существует".
Нередко я встречаюсь с иллюстрацией этой простой истины. Вот я получаю письмо от группы пенсионеров по возрасту, возмущенных тем, что Уполномоченный по гражданским правам до сих пор не занялся проблемой "забужанского" имущества. 6. (В действительности Уполномоченный предпринял несколько десятков инициатив, касающихся этой проблемы, и добился, в частности, переноса предельного срока подачи заявлений о предоставлении права на эквивалент за это имущество).
Журналист из молодежной газеты когда-то осуждал меня за безделье, аргументируя тем, что, мол, ооб Уполномоченном что-то ничего не слышноп. Ну конечно, ведь как раз в то время происходили важные политические события и вся печать трубила в одну трубу, а Уполномоченный по гражданским правам спокойно работал в своем собственном темпе. (Это легко доказать, ибо ежемесячно выходит оИнформацияп с конкретными подробностями о работе Уполномоченного, я ее рассылаю, кто хочет — пусть читает.) 7.
Еще был случай, когда молоденький последователь Эгона Киша 8. упрекал меня за бездеятельность в таких-то и таких-то делах, попросту не зная того, что все это дела давным-давно решены.
Подобным заблуждениям поддаются порой и люди достаточно искушенные: вот например, депутаты Сейма были весьма удивлены, когда я сказала им, что далеко не все индивидуальные дела излагаются или хотя бы упоминаются в моих отчетах, оИнформацияхп, бюллетенях. Некоторые тривиальны, другие повторяют проблему, о которой уже была публикация, третьи могут вызвать обвал лавины, например, удавшиеся ходатайства (имевшие под собой веские основания, а не просто перепрыгивание через очередь) в делах — horrible dictu 9. — квартирных и отелефонныхп.
Но есть и интересные дела, где моя помощь привела к успеху, но о которых приходится молчать, поскольку опубликование этой истории в данный момент было бы нежелательным.
Расскажу о двух индивидуальных делах, в которых даже заявители не знают, к чему привело рассмотрение их заявлений.
В начале деятельности Уполномоченного по гражданским правам, в 1988 году, серьезной проблемой были решения коллегий по делам о проступках о конфискации автомобилей, которыми перевозились бесцензурные издания.
Время летит быстро, мы привыкли к свободе слова, она представляется нам само собой разумеющейся, но еще недавно было совсем по-другому — напомню, о чем шла речь. Итак, статья 52а Кодекса проступков (ныне, ясное дело, уже не действующая)10. толковалась на практике расширительно. Эта норма касалась в принципе орудий, с помощью которых совершен проступок, состоящий в распространении изданий. В действительности эту норму распространили на автомобили, с помощью которых осуществлялась перевозка этих не прошедших цензуру изданий. К тому же границы того, какие издания являются овраждебнымип, были весьма расплывчатыми: этим понятием охватывались литературно-художественные издания, например, Almanach Humanistyczny (оГуманистический альманахп), а также перепечатки легальных церковных изданий (RPO/32655/89/III и RPO/18361/88/III — впрочем, в обоих этих случаях удалось добиться отмены явно ошибочных постановлений коллегий по делам о проступках).
Однако сейчас я хочу писать не об истории того, как удалось добиться отмены гнусной статьи 52а (если кто хочет об этом прочесть, все описано в моем бюллетене оМатериалып 3, там же можно найти весьма пикантные выдержки из моей переписки с тогдашней Генеральной прокуратурой и Министерством юстиции). Ибо получилось так, что мы были на волосок от еще большей беды. В мае 1988 года я прочла в таком особом бюллетене, доступном лишь высшим должностным лицам государства (он выходит и сейчас, лишь немного изменил название и оформлен с преобладанием фиолетового цвета, а в тот период, о котором я пишу, он был в красной обложке), что поскольку в доме господина Хенрыка Ш. из поморского города П. обнаружена тайная типография, сейчас рассматривается вопрос о том, чтобы предложить коллегии по делам о проступках вынести постановление о конфискации этого дома — именно на основании статьи 52a кодекса проступков. Именно так широко следует понимать использованное в этой статье понятие оорудие правонарушенияп. Я тогда позвонила коллегам — специалистам по уголовному праву, все они согласились с моим мнением. В один голос они сказали, что это — юридический нонсенс. Нонсенс — нонсенсом, а сила — силой. Поэтому я осоорудилап прелестное представление (RPO/L/36/88), посвященное в целом этой ст. 52a Кодекса проступков и критике практики ее применения, а к этому представлению приложила свое письмо тогдашнему министру внутренних дел (от 31 мая 1988 года), где написала, в частности, следующее: оМне представляется, что расширительное толкование цитированной правовой нормы, попытка которого предпринята в связи с обнаружением нелегального пункта печатания изданий в доме г-на Х. Ш. в городе П., является ошибочным с чисто юридической стороны, неправильным в социальном отношении и приведет к нежелательным политическим последствиям, поскольку не может укрепить авторитет власти и повысить степень согласия с предпринимаемыми ею мерами. Ибо предполагаемое толкование имеет явно расширительный характер и особенно шокирует в момент, когда велением времени является поиск путей взаимопонимания и согласия в обществе. Поэтому я не могла бы согласиться с мнением, будто ст. 52a Кодекса проступков может быть правовым основанием для применения дополнительной меры наказания в виде конфискации дома, в котором совершен проступокп.
На эту часть своего письма я никогда не получила четкого ответа (хотя я знаю, что она привлекла к себе внимание). Ну что ж, утверждение, что очернила пачкаютп касается не только женщин. Но, во-первых, дом у г-на Хенрыка Ш. так и не конфисковали. И вообще ни у кого дом не конфисковали — а озамысел истолкованияп попросту отброшен. Впрочем, тот же г-н Хенрык Ш. (ничего не знающий обо всей этой проблеме с его домом) был моим клиентом в другом деле (RPO/47796/89/II), когда Уполномоченный добился отмены постановления коллегии о конфискации его автомобиля (также на основании части 3 статьи 52a Кодекса проступков).
Был также побочный результат: в упомянутом мною бюллетене для высших должностных лиц государства, из которого я почерпнула информацию об оистолковательных намеренияхп, прекратились — как ножом отрезали — всякие упоминания о намерениях выдвинуть еще какие-либо притязания по отношению к лицам, совершающим подобные проступки. Наверняка кто-то подумал: отише едешь — дальше будешьп.
Другое дело является, пожалуй, наиболее драматичным из всех, с которыми я сталкивалась. По понятным причинам я не указывают номера дела; я слегка изменила также фактические обстоятельства дела.
Я получила письмо от старой, очень больной, много испытавшей в жизни женщины. Пенсии она не получает (работала у частных лиц, взносы в соцстрах за нее не уплачивались). Она писала о том, что хотела бы знать судьбу своего мужа. Он был военнослужащим, служил повидимому в разведке, его образ жизни был таинственным и весьма странным: он то появлялся, то исчезал. Когда он исчез навсегда — жена смогла, и то через очень длительный срок, получить лишь свидетельство о смерти. Она ничего не знает о судьбе мужа. Так она мне написала и просила меня ей помочь.
Я приняла дело к своему производству. Удалось добраться до документов. Я видела даже копии приговоров по этому делу. Ибо исчезнувший человек был осужден и казнен. Я не решилась однако сообщить об этом жене. Вместо этого я вслух призналась в своей неспособности и в невозможности добраться до первоисточников. То, что я прочла в приговорах, было слишком трагично. Герой или предатель? Контрабандист или ас разведки? Где правда?
Добраться до правды было исключительно трудно (ибо Уполномоченный не обладает правом принесения надзорного протеста по делам, связанным с армией). А если бы дело было заново рассмотрено и оказалось бы, что казненный не был героем? Как сообщить об этом жене, старой, больной женщине? Ничего не сказала. Не отважилась. Было слишком много знаков вопроса. Я сообщила жене, что время стерло все следы. Я позаботилась о пенсии для нее (при этом я встретилась с большой благожелательностью со стороны органов Соцстраха, ибо, по правде-то говоря, назначение пенсии было актом величайшей любезности со стороны этой организации). После этого я покорно выслушала ругань пылких журналистов (на тему опочему Уполномоченный не добрался до правды?п) — и думаю, что поступила правильно.
Зачем я вообще говорю об этих делах? Мемуаров я не напишу, это я себе пообещала. Но при моих усилиях обеспечить опрозрачностьп моего ведомства я хотела бы, чтоб остался след и о том, что порою случается так, что оостальное бывает молчаниемп. И ныне также бывают такие дела.