оРешить вопросп

Что, собственно говоря, означает орешить вопросп? Я упорно возвращаюсь к этому вопросу, ибо полагаю, что продолжают бытовать два ошибочных представления: первое — что Уполномоченный по гражданским правам действует озап органы государственного управления, и второе — что он сам орешает вопросып, подобно тому, как это делают (должны делать) те государственные органы, против практики которых направлена деятельность Уполномоченного.

В ходе обсуждения в парламенте годового отчета Уполномоченного также проявился этот сюжет. (Кстати, это обсуждение показало, что депутаты Сейма стали значительно лучше понимать функции и роль Уполномоченного, за что я им искренне благодарна). А именно, было сказано, что хотя и неплохо, что число нерассмотренных заявлений у Уполномоченного снизилось до менее чем 5 тысяч (а всего за 3 года мне поступило более 107 тысяч заявлений), то все же желательно, чтобы Уполномоченный орешал вопросып быстрее. Я тоже этого хотела бы, но что означает для Уполномоченного орешить вопросп?

В очерке, опубликованном несколько недель тому назад, я писала о огаражных сгонахп и о длящейся свыше двух лет борьбе за разумное законодательное решение в отношении тех, кто на собственные деньги построил гаражи и кого по истечении 10 лет из этих гаражей выгоняют. Конечно, после двух лет борьбы у нас есть уже нормативный акт (касающийся однако лишь гаражей, построенных на земле, принадлежащей государству; это правовое регулирование не охватывает гаражей, расположенных на земле, принадлежащей кооперативам, в этом отношении нет никакого прогресса, напротив, вопрос об оармейскихп гаражах близок к решению), но вместе с тем наблюдается сопротивление местных властей исполнению этого нормативного акта (эти самые осгонып). Я стараюсь действовать посредством создания судебных прецедентов (до сих пор не рассмотрены два моих надзорных протеста, но я не могу гарантировать того, каким будет решение — не я же решаю). Итак, дело тянется, Уполномоченный действует разными средствами, разными способами, а конкретный г-н Ковальский, написавший Уполномоченному, скажем, два года назад — после призрачной надежды в сентябре прошлого года, когда ему было дано право на бесплатное получение построенного им гаража, ныне находится под угрозой осгонап и говорит: Уполномоченный за два года так и не решил моего вопроса... Ибо для него вопрос состоит в защите его интересов, в праве на его гараж. Но можно ли действительно сказать, что в этом вопросе Уполномоченный ничего не орешилп, ничего не добился?

Подойдем с другой стороны. Полтора года назад ко мне обратились жильцы одного дома в Варшаве с жалобой на то, что начато утепление их дома, и это утепление осуществляется с помощью асбоцементных плит. Эти плиты обрезают на строительной площадке, а ведь известно, что асбестовая пыль весьма вредна. Я приняла это дело к своему производству и занималась им. Сперва министр строительства вообще отрицал наличие проблемы (я уже писала в одном из предыдущих очерков о том, что меня пытались убедить в том, будто все в порядке, поскольку вредными являются не плиты, а лишь асбестовая пыль. Будто бы пыль могла появиться без использования плит и будто бы соответствующий технологический режим может на наших примитивных стройках обеспечить непоявление пыли). В общей сложности я семь раз обменялась письмами с министром и наконец — о, радость — получаю разумный ответ с перечнем мер, предпринятых с целью прекращения использования этих несчастных плит, вместе с проектом соответствующего постановления Совета Министров. Успех? Вопрос решен? Да что там! Сообщаю жильцам домов, чье письмо дало повод к началу этого дела — но не могу дать руку на отсечение, что жильцы будут в восторге от моего письма, ибо работа по утеплению их дома этими плитами давным-давно закончена, никто эту работу не прервал и никто не станет теперь эти плиты демонтировать. Значит, я не решила поднятого ими вопроса. Но только действительно ли я ничего не сделала?

Приведу совершенно иной пример. Вот пришло письмо от группы граждан, недовольных содержанием военной присяги (RPO/67470/90/I). Письмо, наполненное довольно-таки высокопарной риторикой, со ссылкой на ст. 82 Конституции (норму, предусматривающую свободу убеждений). Я отказалась направить представление в Конституционный суд, поскольку аргументы авторов письма были натянутыми, они даже не имели представления о том, что с 1988 года в Польше действует закон о военной присяге.

Однако в этом письме содержалась также информация о фактах осуждения за отказ от принятия военной присяги, и мы решили проверить этот аспект дела. Мы истребовали судебные дела, проанализировали их. Действительно, некоторые приговоры возбуждали сомнения. Поскольку Уполномоченный не вправе приносить надзорные протесты на приговоры военных судов, мы передали глубокий правовой анализ генеральному прокурору (он вправе приносить надзорные протесты по делам, касающимся армии). Генеральный прокурор, хоть и согласился в принципе с моим мнением по большинству затронутых вопросов, но, неизвестно почему, передал весь материал дальше, своему коллеге — Главному военному прокурору. Тогда мы попросили, чтобы было проведен общий анализ всех случаев осуждения по ст. 305 Уголовного кодекса, ибо наши сомнения, касающиеся приговора по делу Марка А. могли оказаться лишь частным случаем более широкой проблемы. Результат: надзорный протест по делу Марка А., изучение большого количества уголовных дел такого рода и затем еще несколько надзорных протестов (повидимому, четыре). Сверх того — представление на имя Министра национальной обороны с предложением в менее тяжких случаях отказа от принятия военной присяги применять (вместо уголовного преследования) правила Дисциплинарного устава (впрочем, это предложение министром отклонено) и продолжающаяся до сих пор переписка по вопросу об изменении текста военной присяги. (Возвращаемся к предвоенной формулировке: верность народу, президенту, Конституции; Уполномоченный осторожно предложил добавить верность парламенту как высшему органу государственной власти.)

Пожалуйста — вот что родилось из одного письма, авторы которого добивались проверки конституционности текста военной присяги. И снова: того вопроса, который  ставили заявители, я не орешилап. Но, пользуясь случаем, орешилап несколько других вопросов. Спрашивается: как оценить мою работу — орешилап я вопрос или не орешилап?

И еще один пример. В течение трех лет я пытаюсь (всего направлено четыре представления в адрес Президиума Сейма, из них два — уже в Сейм нынешнего созыва; никакого ответа я так и не получила) сделать что-то в отношении социальных прав ремесленников-инвалидов 3-й группы, — имеет место явная дискриминация этой категории лиц. Охотнее всего я передала бы дело в Конституционный суд — однако и в этом случае Конституционный суд не может этим заниматься — ввиду давности соответствующего нормативного акта. Ко мне постоянно поступают письма отдельных лиц, заинтересованных в решении этого вопроса — на которые я отвечаю, описывая свои безрезультатные усилия. Разумеется, в ответ получаю письма типа оничего-то ты не стоишьп. И это еще пол-беды. Хуже, когда подобным образом выговаривают мне депутаты Сейма (RPO/39545/90/III), добивающиеся (от меня!) оускорения рассмотрения вопроса об изменении законодательства, касающегося ремесленниковп.Ведь в этом случае парламентарии (не сознавая того?) приписывают Уполномоченному свою собственную роль и критикуют его за то, что он плохо эту роль исполняет.

Я намеренно привожу примеры (а число их можно было бы умножить), в которых понятие орешить вопросп оказывается непростым. Ибо орешение вопросап у Уполномоченного не может быть сведено к оответу на письмоп и более того, орешить вопросп — это вовсе не то же самое, что осделать так, чтобы гражданин получил то, чего он просит или что он ожидает получитьп. Ибо порою заявитель просит звезду с неба, либо ожидает того, чего попросту невозможно ему дать. Есть у меня, например, одна энергичная корреспондентка (RPO/61458/90/XII), которая ожидает от меня, что я организую для нее графологическую экспертизу некоего документа с тем, чтобы она могла переломить неблагоприятный для нее ход рассмотрения спора о наследстве. Когда я пишу ей, что это лежит за пределами моей компетенции (и моих возможностей), читаю в ответ уничтожающую оценку: оесли Уполномоченный по гражданским правам не вправе осуществлять оценку документов, являющихся доказательствами в судебном деле и тем самым не может назначить исследование таких документов экспертами, то из этого следует вывод, что деятельность всякого рода комиссий по правам человека бьет мимо цели. Если работа тысяч людей сводится лишь к информированию пострадавших граждан — то это всего лишь пустая трата времени и денегп. Ювенал писал в своих оСатирахп: sic volo, sic iubeo, stet pro ratione voluntas (отак я хочу, так я велю, и пусть моя воля заменит все разумные доводып).

Неужели именно так следует толковать понятие орешить вопросп?