Демократия не обязательно
должна быть легкой или приятной

Умение соблюдать правила игры — это великое искусство. В спорте существуют даже особые награды для тех, кто необязательно был опервым на ковреп, но играл чисто, отказываясь от искушения опередернутьп, даже если судьи не могли бы этого заметить.

Но для того, чтобы играть fair play, надо прежде всего знать, во что именно играешь, с тем чтобы знать, когда дать свисток онарушение правил!п А уж самое глупое — это оспаривать правила игры после того, как ее результат не совпал с ожидаемым. Можно быть снисходительными к детям, которые играли со сверстниками в пятнашки, проиграли и обижаются, отправляясь домой, забрав свои тряпки. По отношению к взрослым такое снисхождение неуместно. Эти соображения я адресую некоторым журналистам. Ибо когда Конституционный суд принял решение (не совпадающее с моим предложением) по вопросу об оценке инструкции о введении обучения религии в школе, — много раз задавали мне вопросы, не намерена ли я подать в отставку? считаю ли я дело оконченным? намерена ли я в будущем обращаться с представлениями в Конституционный суд? Отвечала и отвечаю: если возникают возражения, касающиеся правовых проблем, — их следует направлять органам, правомочным решить спорный вопрос. Сомнения по вопросу о соответствии правовых норм Конституции рассматривает Конституционный суд. Поэтому, коль скоро у меня есть сомнения, я обязана подготовить соответствующее представление и направить его в Конституционный суд. Я отвечаю за то — и только за то — чтобы при возникновении сомнений правильно и профессионально сформулировать их. За все остальное несет ответственность орган, разрешающий эти сомнения. Постановлению Конституционного суда каждый обязан подчиниться — ибо именно этого требуют правила игры. Разумеется, одно дело — подчиниться постановлению, и совсем иное — быть убежденным в его правильности. Конечно, лучше, когда судебное постановление воздействует не только аргументом силы, но и силой аргументов. Поэтому не может быть и речи ни о каких обидах или отставках или отказе от направления своих предложений в Конституционный суд.

Во избежание неясностей уточняю: у меня были в последнее время сомнения в том, соответствуют ли Конституции Закон о полиции и Закон о Ведомстве по защите государства. И потому я направила соответствующее предложение в Конституционный суд (RPO/18204/90/V). В этом документе я оспариваю те положения этих законов, которые предусматривают, что в случае освобождения квартиры (даже в частном доме!), которая была ов распоряжениип полиции, полиция сохраняет за собой право распоряжаться этим помещением. А именно, я полагаю, что эти нормы нарушают положение Конституции о защите собственности. То же относится и к постановлению, которое оберет назадп отсрочку службы в армии для единственных кормильцев семей. Мне представляется, что это постановление нарушает принцип стабильности административных решений (RPO/73012/91/I). Итак, не следует ожидать глупого обойкотап с моей стороны. Однако не следует также ожидать, что Уполномоченный будет и в дальнейшем заниматься делами, которые уже решены. Для Уполномоченного эти дела окончательно завершены, поскольку он исчерпал все доступные ему способы действия. В публицистических дискуссиях на эти темы я не участвую, в научных дискуссиях хотела бы участвовать, да что-то такой случай не представляется.

Но если мы говорим о fair play, то надо знать, в какую игру мы играем и о каких правилах идет речь.

Я получила письмо. Его написал ксндз Казимеж Горчиньский из Горковиц. Вот содержание письма:

оТо, что Конституционный суд принял такое решение по вопросу о введении обучения религии в школах, оставит в польском НАРОДЕ лишь одно убеждение, что в Польше есть очень много людей, не понимающих, что такое демократия и что такое веротерпимость. Подумали ли Вы, госпожа профессор, когда-либо о том, что католики составляют в Польше более 90% населения? Задумались ли Вы над тем, что несмотря на надуманные протесты против введения в школы обучения религии со стороны подобных Вам людей (и несмотря на весьма слабое кадровое обеспечение), более 80% всех детей и подростков в Польше посещают уроки Закона Божьего? Я убежден, что Вы об этом превосходно знаете. Меня удивляет тот факт, что человек науки способен столь слепо защищать обанкротившуюся идеологию минувшего периода и даже еще служить этой идеологии.

Несмотря на то, что Вы избраны на эту должность еще при прежней власти и голосами 65% назначенных, а не выбранных депутатов, я все же имею к Вам весьма сердечную просьбу, а именно — чтобы Вы подали в Конституционный суд еще одно представление: соответствовало ли закону осуществленное в 1961 году изгнание из школ уроков религии. Быть может, это в какой-то степени компенсирует ущерб, нанесенный Вашей репутации и объективности польского права, которому Вы должны служить во имя Народа в духе справедливости. За такой юридический акт и я лично, и большинство Народа будем Вам если не благодарны, то по меньшей мере обязаны.

Пишу Вам от своего личного имени, но полагаю, что мог бы собрать не одну тысячу подписей людей, среди которых я работаюп.

А вот мой ответ (RPO/74433/91/XII): оЯ могу лишь сожалеть о том, что при подготовке Вашего письма ко мне Вы не захотели хотя бы на минуту предположить, что в моем представлении в Конституционный суд речь шла о чем-то ином, а не о борьбе с обучением религии в школах, как об этом пишете Вы. Не пришло ли Вам в голову, что быть может более почетным было бы возвращение в школы уроков религии с парадного подъезда, а не через черный ход?

Поскольку Вы спрашиваете, высказывала ли я свою точку зрения на законность оизгнанияп уроков религии из школ, отвечаю: да, высказывала, и притом как в тексте письменного представления в Конституционный суд, так и в устном выступлении перед Конституционным судом. Это изгнание имело, по моему мнению, те же правовые дефекты, полностью совпадающие с дефектами оспариваемого мною способа возвращения этих уроков в школы.

Я сознаю также, что католики по своей численности составляют в Польше большинство населения, знаю также и о преобладании сторонников обучения религии в школах. В связи с этим вопросом направляю Вам текст, который разъясняет принципиальные стороны этой проблемы.

И в заключение последнее замечание: убеждены ли Вы в том, что достойно и добросовестно приписывать она всякий случайп моим действиям политические мотивы?п

К этому письму я приложила текст моего заключительного выступления в Конституционном суде при рассмотрении дела об инструкции, возвращающей в школы уроки религии. Привожу полный текст своей речи (он недлинный), ибо я постаралась изложить в ней квинтэссенцию правил той игры, в которую играет Уполномоченный по гражданским правам.

оМного раз и во время нынешнего судебного разбирательства и в дискуссиях, сопровождавших внесение представления, появлялась мысль: о чем, собственно, речь — ведь несомненно большинство населения желает обучения религии в школах, притом посещение этих уроков добровольное — так в чем же проблема?

Речь идет о концепции демократии. Есть такие — и их немало — кто говорит: воля большинства всегда должна перевешивать. Благодаря тому, что большинство является большинством, — то,  чего оно хочет, является не просто выражением статистического перевеса, но обязательно является справедливым и хорошим. Это способ мышления, характерный для течения демократии в ее популистском варианте — демократии, которую легко достичь (ибо ведь большинством можно подсчитать) и с помощью которой легко управлять (ибо управление происходит так, как этого хочет большинство). В историческом плане эта популистская концепция демократии представляет прежний, более примитивный уровень развития.

Но существует иной, более современный вариант трактовки демократии как способа достижения компромисса между существующими в обществе соперничающими интересами и предпочтениями. Именно эта традиция, этот вариант демократии именуется либеральным. Он предполагает, что недостаточно выяснить, чего хочет большинство. Надо еще взвесить и защитить интересы тех, кто составляет меньшинство, ибо они также являются гражданами и имеют право на уважение своих взглядов. Демократия либерального типа — это более трудный способ управления, ибо она требует не только определения арифметического большинства, но также и установления интересов и предпочтений меньшинства, выработки компромисса и предложения его заинтересованным сторонам; а прежде всего необходимо убедить как большинство, так и меньшинство в том, что компромисс необходим в принципе, и в том, что компромисс в данной конкретной форме является справедливым и достойным для всех. В первом из описанных вариантов демократии меньшинство — именно потому, что оно — меньшинство — рассматривается, как погрязшее в заблуждении. Во втором варианте, в либеральной демократии, где целью политики является координация различных интересов, приоритет для большинства отнюдь не означает игнорирования интересов меньшинства. Ибо пробным камнем для зрелой либеральной демократии является уважение интересов меньшинства. Ведь большинство само себе ущерба не нанесет, но легко может нанести ущерб меньшинству. Поэтому ни плебисцит, ни референдум не являются универсальными инструментами для формирования политики в либеральных демократиях. Ибо эти инструменты предназначены для определения мнения большинства, а отнюдь не для выработки компромиссов и сбалансирования интересов. Точно так же и парламенты в их классическом варианте, когда все решает большинство не являются вполне удачным, решающим всю проблему инструментом либеральной демократии. По-другому не бывает в демократиях популистского типа. Поэтому в современных либеральных демократиях конституционализм, и именно он, ограничивает популистское видение демократии, защищает меньшинство, служит сбалансированию компромиссов. Поэтому, если бы мы высказались в пользу либеральной демократии, из этого вытекали бы определенные выводы по вопросу, касающемуся предмета настоящего судебного рассмотрения. Человек, отдельный человек — даже во имя самой широкой терпимости и уважения прав меньшинства — не может сам быть нейтральным в духовно-нравственном отношении. С государством однако дело обстоит иначе. Либеральное, демократическое государство обязано соблюдать строжайший нейтралитет по отношению к различным идеологиям, религиям или морально-этическим системам. Когда государство является небеспристрастным в отношении различных мировоззрений или конфессий, когда оно (пусть во имя предпочтения взглядов большинства) оказывает предпочтение определенной конфессии или определенному мировоззрению, оно перестает быть либеральной демократией, а становится демократией популистской. Поэтому также и в вопросах обучения религии, финансирования религиозных организаций, использования религиозной символики и общественно-политической жизни — отличительной чертой демократии в либеральном государстве должен быть нейтралитет, защищающий государство от подозрений в том, что оно предпочитает поддерживать то, что охорошо принимаютп. Смешивание религии с государственными делами (в том числе в перечисленных выше вопросах) приводит к тому, что те, кто не принадлежит к вероисповеданию, к которому принадлежит большинство населения и которому из-за этого благоволит государство, оказываются в собственном отечестве оне совсем своими в своем домеп. Они оказываются выпихнутыми на положение граждан овторого сортап. Религиозный нейтралитет государства исключает введение правовых норм, мотивированных исключительно или преимущественно соображениями религиозного характера. Именно это произошло в связи со способом, которым были введены уроки религии в школах. Итак, не только профессионально-юридические дефекты инструкции, системные нарушения при издании этого нормативного акта (о чем много говорилось в этом зале), но также нарушение введением уроков религии принципа религиозного нейтралитета государства — являются основанием для того, чтобы обсуждаемую инструкцию признать неправильной, не соответствующей идее демократического правового государства в его либеральном варианте. Вам, уважаемые судьи Высокого суда, принадлежит право принять то или иное толкование статьи 1 Конституции и высказаться тем самым за то, чтобы в нашей стране была осуществлена модель популистской демократии, либо же модель демократии либеральнойп.