Законы-миражи

Лицемерие — вот один из главных грехов, в который может впасть закон (а точнее — его авторы). Такого рода ошибка в использовании права состоит в том, что создается впечатление, будто закон обеспечивает правовую защиту в какой-то сфере, тогда как в действительности это лишь иллюзия. В этом случае закон в целом выглядит красиво — но только в рассматриваемой сфере этот закон ничего не защищает, хотя обещает защиту.

Вскоре после того, как я вступила в должность, мне пришлось заниматься "делом об угрях". Некто был заподозрен в спекуляции этими угрями (копчеными), и угри у него были изъяты (в порядке обеспечения возможной конфискации). Подозрение оказалось необоснованным, уголовное дело было прекращено, а когда встал вопрос о возврате почти двадцати килограммов копченых угрей, то появился очень складно составленный протокол, в котором говорилось, что возникла угроза порчи угрей и потому в присутствии членов соответствующей комиссии они были — после предварительного измельчения — выброшены на помойку. В результате владелец угрей ничего не получил — ни угрей, ни равноценной замены, ни какой-либо денежной компенсации, ибо ведь эти угри были не проданы, а выброшены.

Другое дело, которое благодаря прессе довольно хорошо известно общественности (RPO/12617/88/II). Коллегия по делам о проступках подвергла Мацея Б. наказанию за незаконное занятие видеобизнесом. В самом начале дела у него были изъяты видеокассеты и аппаратура, которые позднее — в полном соответствии с законом — были проданы — правда, очень дешево (я бы сказала: невероятно дешево)... Когда же наконец, по прошествии многих, многих месяцев, оказалось, что с этим наказанием не все было в порядке, — было решено вернуть владельцу кассеты и аппаратуру. Стоимость изъятого составляла много миллионов злотых, но бедный владелец получил жалкие гроши — ровно столько, за сколько — если верить протоколу — все это было продано. Были у меня и другие подобные дела — общим во всех этих случаях было то, что изъятые или конфискованные предметы продавались весьма дешево, хотя речь шла о товарах, пользующихся большим спросом.

Причиной все этого является статья 168 Уголовно-исполнительного кодекса, в которой говорится, что в случае отмены решения о конфискации (или освобождения от наказания, или отмены меры обеспечения в виде изъятия имущества) — изъятое имущество возвращается лицу, имеющему на него право. Все прекрасно. Но дальше сказано: ов случае невозможности возвращения имущества в натуре, государственное казначейство несет перед владельцем материальную ответственность по правилам, относящимся к ответственности добросовестного приобретателяп. И снова вроде бы все в порядке: нужно найти в законодательстве правила, относящиеся к ответственности доброствестного приобретателя, и посмотреть, как эти правила сформулированы. Ищем. Находим — уже в Гражданском кодексе — 1-й параграф статьи 224, где черным по белому написано: осамостоятельный добросовестный приобретатель... не несет ответственности ни за использование вещи, ни за ее ушудшение, ни за ее утратуп. Итак, все ясно: красиво выглядящая отсылка в статье 168 Уголовно-исполнительного кодекса привела нас попросту в никуда. Обещанная законом защита попросту не существует! При изъятии вещей могут быть допущены самые грубые процессуальные нарушения; решение о конфискации может прямо-таки кишеть юридическими ошщибками; изъятые вещи могут быть проданы на совершенно несусветных и даже явно подозрительных условиях; все это ничего не значит: даже если принятые решения и допущенные процессуальные ошибки будут в установленном законом порядке исправлены (например, при кассационном рассмотрении, или надзорной инстанцией, или после возобновления производства), то все равно, если изъятая вещь утеряна, испорчена, сбыта с рук, — никакая компенсация не положена, и притом в точном соответствии с законом. Подлежит возврату — уже на основании норм закона, относящихся к неосновательному обогащению — лишь то, что государство получило, — например, в качестве оплаты за проданные видеопленки, аппаратуру, автомобили. Не надо даже стараться продать эти изъятые или конфискованные вещи повыгоднее, например, за более высокую цену, не надо тщательно выбирать покупателя. А зачем? В любом случае такое отсутствие должной заботливости никто никакой ответственности не несет. Не стоит даже упоминать, каким искушениям подвергаются при этом те не очень стойкие в нравственном отношении сотрудники, которые занимаются присмотром за изъятыми вещами и которым поручено эти вещи продать...

Описанная ситуация является классическим примером лицемерия закона: закон что-то обещает, но дает немного. Полагаю — впрочем, это так, между делом, мое сугубо личное мнение, — что это лицемерие возникло из-за того, что специалисты по уголовному и пенитенциарному праву не знают гражданского права, так что авторы и рецензенты проекта Уголовно-исполнительного кодекса попросту не разобрались в ситуации.

Сейчас ожидается пересмотр этого закона, то есть Уголовно-исполнительного кодекса. Поэтому я написала Министру юстиции, предложив ему рассмотреть возможность изменения норм закона, относящихся к обсуждаемому вопросу, и в частности, возможность изменения принципов, заложенных в статью 168 Уголовно-исполнительного кодекса так, чтобы за образец в этом случае были приняты не нормы об ответственности добросовестного приобретателя, а обычные правила об ответственности за ущерб, причиненный действиями государственного служащего.

Свое представление (RPO/12617/90/II) я мотивировала следующим образом: оОтветственность добросовестного приобретателя характеризуется оторванностью от субъективной стороны его поведения (не имеет значения, действовал ли он оправомерноп и ос должной тщательностьюп) и от размера ущерба, понесенного тем, кто имеет право на компенсацию. Специалисты по гражданскому праву всегда характеризуют эту модель ответственности как весьма слабо защищающую интересы владельца вещей и как не оказыващую воспитательного действия на того, кто должен выплатить компенсацию. Добросовестный приобретатель вещи не отвечает за ее использование, ухудшение и утрату. А трактование государства (казны) как добросовестного приобретателя вещи по той лишь причине, что оно владеет вещью озаконноп — на основании юридически оформленного документа об изъятии вещи у владельца — еще не предрешает вопросов о том, с должным ли старанием проводилось производство, приведшее к выдаче упомянутого документа, обращались ли с вещью должным образом и было ли проявлено должное старание при реализации вещи (была ли она продана за справедливую цену).

Трактование государственной казны как добросовестного приобретателя, разумеется, позволяет упростить оценку ситуации, но вместе с тем может и способствовать использованию этого правового института в качестве своего рода маскировки, скрывающей небрежность (а нередко на практике и вовсе неблаговидные действия) сотрудников, в обязанности которых входит производство по принятию решений о конфискации, принятие мер обеспечения конфискации и исполнение этих решений.

Ибо отнесение к абстрактно понимаемой огосударственной казнеп объективизирвоанного признака оприобретателяп приводит к замазыванию того факта, что в рамках огосударственной казнып действуют различные сотрудники, которые в соответствии со своими функциями и компетенцией обязаны заниматься этой вещью, сначала изъятой (арестованной), затем конфискованной. И в рамках статьи 168 Уголовно-исполнительного кодекса оказывается, что для возможной впоследствии материальной ответственности не имеет никакого правового значения, как эти сотрудники выполняли свои обязанности, даже если они допустили грубую небрежность.

Если же принять модель деликтной ответственности, то дело будет обстоять совершенно иначе, и мне представляется, что в этом случае было бы значительно целесообразнее принять модель ответственности за причиненный ущерб (деликтной ответственности)п. И далее я писала: оСерьезным аргументом в пользу выбора иной, чем по действующему закону, основы для ответственности в такого рода случаях (предпочтительно — деликтной ответственности), является ссылка на конституционный принцип охраны личной собственности. В соответствии со статьей 7 Основного Закона, личная собственность подлежит особой охране, и этого положения Конституции обязан придерживаться также и законодатель. Ныне действующее правовое регулирование, содержащееся в статье 168 Уголовно-исполнительного кодекса, хотя и не является противоречащим Конституции, не согласуется с правовым регулированием для других аналогичных ситуаций (содержащимся в Гражданском и в Административно-процессуальном кодексах), касающихся материальной ответственности казны — и это само по себе может быть оспорено с системной точки зрения.

Законодатель, защищая личную собственность в своей законопроектной работе, должен избирать преимущественно такие правовые инструменты и юридические конструкции, которые не оставляли бы личную собственность беззащитной перед незаконными и виновными действиями сотрудников органов государства".

оЭтот вопрос имеет также своеобразный профилактический и воспитательный аспект. Переход к более жестким основаниям материальной ответственности привел бы к тому, что суды и коллегии по делам о проступках были бы вынуждены тщательно соблюдать как нормы материального права, так и процессуальные нормы, определяющие, при каких условиях возможна конфискация вещей. Ибо после изучения ставших мне известными случаев, встает вопрос: а как, собственно, следует рассматривать действия органов, выносящих решения о конфискации, если их решения очевидным образом противоречат закону. Можно ли считать, что такие решения обладают лишь процессуальными дефектами, которые могут повлиять на их содержание (слишком скудные доказательства, неправильная их оценка, пренебрежение исследованием дополнительных доказательств и т. п.)? Либо же рассматривать их как принятые с нарушением материального права, находящимся в пределах возможной ошибки при принятии решения — в результате трудности толкования применяемой нормы закона или ввиду сложных фактических обстоятельств рассматриваемого случая, то есть находящихся как бы в пределах свободной оценки доказательств органом, принимающим решение? Или же есть основания полагать, что эти решения имеют все признаки запрещенного законом деяния — если содержание решения вне всякого сомнения противоречит нормам материального права, а при принятии решения не были соблюдены процессуальные нормы, к примеру, было отказано в рассмотрении доказательств, определяющих характер конфискуемых вещей, либо в решении отсутствует обоснование того, что эти вещи имеют именно такой характер. Это можно проиллюстрировать на примере нескольких дел".

Посмотрим, что получится из этого моего представления, — хотя опасаюсь, что результаты (даже если моя точка зрения будет принята) увидит лишь мой преемник. Но построение основ правового государства — это работа, рассчитанная на поколения — так по крайней мере следует из истории правовых систем тех стран, где основы правового государства уже построены. А построение надо начинать с устранения ошибок. Законы-миражи — это одна из таких ошибок.