Отец Вергилий

Омбудсман пытается посредством убеждения добиться того, чтобы имеющие дело с гражданами государственные органы и органы самоуправления делали то, ч то им надлежит делать, добросовестно, должным образом. Иначе говоря, омбудсман (Уполномоченный) не имеет особственнойп компетенции в контактах с гражданами. Он не издает распоряжений. Не выносит решений, подобно суду. Не улаживает дел вместо кого-то. Он работает иначе: побуждает к действию те органы, которые компетентны в данном случае. Поэтому иногда говорят, что омбудсман — это не властный орган, а орган убеждения (в частности, также и по этой причине на деятельность Уполномоченного по гражданским правам не распространяются нормы Административно-процессуального кодекса).

Для того, чтобы убеждать, надо использовать подходящую аргументацию. За годы существования правового института жалоб и заявлений граждан мы привыкли к своеобразной модели заступничества: опомоги тому, за кого я ходатайствую, ведь он беден и заслуживает состраданияп. Главный аргумент в такого рода ходатайствах — это обращение к эмоциям людей, к их сочувствию.

В случае омбудсмана сама модель вмешательства, причина, по которой он принимает заявление к своему производству, — является иной. оПоступай должным образом по отношению к гражданину, имеющему право на добросовестное отношение к себе, в соответствии с европейской моделью права, состоящей именно в том, о чем я тебе пишу, а не в том, что ты делаешьп. То есть предмет деятельности омбудсманов — не потребности заявителя и не чистое сочувствие к его обстоятельствам, но неправильное применение правовых норм по отношению к гражданину ввиду превратного или примитивного понимания этих норм, ошибочного их истолкования.

Итак, Уполномоченного не может побудить к действию утверждение: оЕму не продали квартиру, хотя он хотел ее выкупить, и это было в его интересахп. Ибо из того, что я чего-то хотел, но не получил, хотя я на это рассчитывал, и это было в моих интересах, — вовсе не следует, что был нарушен закон, а тем более, что были нарушены права человека. Но вот упрек: оВопрос о выкупе квартиры был решен лишь спустя более чем полгода после подачи заявленияп может быть поводом для принятия дела к производству, поскольку, согласно нормам Административно-процессуального кодекса, от подачи заявления до принятия решения по нему не должно пройти более двух месяцев. Жалобы типа: оМеня выбросили с работып, оМоей пенсии по старости не хватает мне на жизньп, оУсловия кредита грабительскиеп, оУ меня нет квартирып — к великому сожалению, несмотря на все сочувствие к жизненным неудачам авторов этих заявлений, не могут побудить Уполномоченного к действию, ибо у него нет ни полномочий, ни средств, чтобы самостоятельно, как бы через голову парламента и органов государственного управления, формировать социальную, жилищную или кредитную политику, управлять той или другой деятельностью или хотя бы выполнять функции органов социального обеспечения. Никто не давал омбудсману ни полномочий в этой сфере, ни инструментов для таких действий.

Однако те, кто мне пишет, не отдают себе в этом отчета и говорят: оТы не выполняешь своих обязанностей, поскольку не хочешь мне помочьп. В этом случае Уполномоченного оценивают не по тому, как он выполняет свойственную ему роль, а по тому, как он выполняет ту роль, которую ему приписывает тот, кто об этом пишет. Такое случается с омбудсманами и в других странах, и с этим не было бы особых проблем. Трудности начинаются тогда, когда как раз те, кто должен заняться тем или иным вопросом, — ожидают, что Уполномоченный их в этом подменит. К примеру, пишут профсоюзные организации и спрашивают, какова позиция Уполномоченного по отношению к осправедливым юридическим требованиямп определенной группы трудящихся — и при этом угрожают забастовками. Отвечаю примерно так: оФункции Уполномоченного по гражданским правам состоят в том, чтобы реагировать на случаи нарушения прав человека, тогда как функции профсоюзов — также закрепленные в законе — состоят в защите интересов трудящихся. Эти функции не совпадают, а Уполномоченный — это не лоббист, которого можно нанять для опробиванияп того или иного решения. Я понимаю Ваши проблемы, но даже симпатия к делу, которым Вы занимаетесь, не может побудить Уполномоченного выйти за пределы предоставленных ему законом полномочий и отказаться исполнять свойственную ему рольп.

Волна ревиндикационных требований поднялась высоко и продолжает нарастать: варшавские земли, земельная реформа, национализация крупных и мелких промышленных предприятий, аптеки, небольшие усадебки, речные баржи, кони с упряжью и без упряжи, реквизированные Войском Польским в 1939 году, довоенные ценные бумаги, леса, принадлежащие лемкам и отобранные в результате операции оВислап, оставленное за Бугом имущество, реквизиции, проведенные за 45 лет за грошовые компенсации, а также судебные решения об отобрании собственности у крестьянских дворов за консолидированные недоимки.

С самого начала я заняла следующую позицию: если изъятие собственности было произведено в свое время в соответствии с действовавшими тогда правовыми нормами, то — до тех пор, пока соответствующий закон не будет по всем правилам отменен (а сделать это должен парламент) — нет ни оснований, ни возможности для того, чтобы Уполномоченный мог эффективным образом обеспечить обратившемуся к нему гражданину возврат того, на что тот претендует. Ибо никто не дал Уполномоченному ни таких прав, ни такой силы, чтобы он мог аннулировать земельную реформу, давние реквизиции, результаты операции оВислап или лишить юридической силы правовые нормы, относящиеся к покинутому имуществу, или имуществу, оставшемуся после выселения немцев или принадлежавшему офольксдойчамп.

Если же в деле обнаруживаются признаки того, что при принятии решения об изъятии собственности был допущен оэксцессп, то есть выход за пределы тогдашних правовых норм (например, если переход к государству малого промышленного предприятия был оформлен юридически некорректно), — то уже сейчас без изменения правовых актов возможно, в соответствии с Административно-процессуальным кодексом, добиться отмены прежних решений. В таких случаях я действую, и притом действую различными способами. Побуждаю органы государственного управления к пересмотру принятых некогда решений. Стараюсь добиться того, чтобы было принято благоприятное для граждан толкование прежних правовых норм. Ибо для такого рода действий у меня есть и средства, и возможности. Если ведомство не проявляет желания сделать то, что я рекомендую, я стараюсь получить соответствующее толкование в Верховном суде, либо в Конституционном суде. И порою это мне удается, а, скажем, толкование, данное Конституционным судом, имеет силу закона.

Разумеется, подобного рода окорректирующиеп действия не могут заменить онормальногоп изменения правовых норм законодательным порядком. Ибо, если б Уполномоченный даже сто раз протрубил на каждом углу о том, что законы, которые он считает ошибочными, провозглашаются олишенными юридической силып — это было бы ничего не значащим действием, не приводящим ни к какому результату. Кроме того, если б Уполномоченный решился на такие действия, он присвоил бы себе (в том числе и политически) ту роль, которую должен исполнять законодательный орган. Поэтому он не должен этого делать. Иногда у меня создается впечатление, что публицистика и средства массовой информации, да и политики, не очень-то понимая, в чем состоит роль Уполномоченного по гражданским правам, стараются приписать ему собственную роль и охотнее всего видели бы его в роли того, кто подписывает всякого рода призывы озап и ов пользуп и протесты опротивп. Повидимому, они не могут вообразить, что интересующими их делами можно заниматься иначе, с использованием иных средств и способов, с применением иного подхода. оВперед, дети, ну, вперед же, делайте все, что делаю яп (из песенки об упомянутом в заголовке очерка отце Вергилии).

Бывает и иначе — публицист с триумфом заявляет о промахе Уполномоченного, не дав себе труда провести поиск там, где нужно. Так случилось с г-ном Менцелем, который в своей книге оПод чертойп объявляет, что я якобы воздержалась от ответа на вопрос о том, является ли правонарушением хранение в своей квартире не одобренного цензурой произведения. Это неправда — попросту этот публицист искал ответа на свой вопрос не там, где можно было ожидать его найти, а вину за то, что он не нашел этой информации, возлагает (да еще публично) на меня. И опять-таки, представление о том, где, в каком правовом документе должен (по мнению публициста) Уполномоченный изложить тот или иной вопрос — проистекает из непонимания того, что существуют различные правовые документы, содержание которых определяется характером затронутого вопроса. Ведь, скажем, в надзорном протесте тоже, как правило, не излагается биография лица, в пользу которого испрашивается пересмотр судебного решения или приговора.

А хуже всего бывает, когда побудить Уполномоченного исполнять не свою, а их роль пытаются парламентарии. Вот, например, получаю депутатский запрос: оЧто намерен предпринять Уполномоченный в связи с проблемой предоплат за автомобили?п, причем запрос поступил вскоре после принятия Сеймом закона по этому вопросу (депутат, подписавшая запрос, была несогласна с принятым законом). Я не очень понимаю, что же я должна сделать, чтобы в глазах автора запроса соответствовать предъявляемым ко мне требованиям: ведь я не могу олишить юридической силып принятый Сеймом закон, на содержание которого она жалуется.

Я обратила также внимание на презрительные утверждения, будто бы я одискредитировала сам институт Уполномоченного по гражданским правамп, поскольку я утверждала (и продолжаю утверждать), что без изменения действующего законодательства невозможно распутать имущественно-правовые последствия переселения лемков. Такую оценку мне также выставил депутат и притом даже председатель комиссии, занимающейся проблемами национальных меньшинств.

Напоминаю: право законодательной инициативы имеет группа из пятнадцати депутатов, тогда как Уполномоченный такого права не имеет. А проблемы лемков невозможно решить без действий парламента.

Во всей белиберде ревиндикационных дел наблюдается одно характерное и печальное явление. А именно, не делается то, что можно сделать уже сейчас, без изменения законодательства (например, пересмотр давних административных решений, нарушающих закон, что можно сделать в любое время, без всякого изменения нормативных актов), поскольку эта работа нудная и трудоемкая, при одновременном ожидании какой-нибудь всеобщей волшебной панацеи, которая одним махом решила бы все ревиндикационные проблемы. А ведь некоторые из них могут быть решены лишь путем издания закона, другие же — путем принятия иного, более ориентированного на права граждан, толкования правовых норм и упомянутого выше пересмотра прежних административных решений как некорректных и не соответствующих закону.

А прежде всего необходимо навести хоть какой-то порядок в массиве претензий, требований и притязаний, составить как бы окартуп проблемы, подготовить их статистический и фактический обзор, произвести оценку тяжести нарушений и возможности удовлетворения притязаний (ибо ведь возникает проблема, как быть с теми, кто добросовестно приобрел отнятое у прежних владельцев имущество), определить способы действия (где нужны действия законодателя, где достаточно административных решений). Но только кто-то должен засесть и все это сделать. Может это сделать парламент (поскольку проблема имеет политический аспект). Может — правительственный орган (но в этом случае потребуется преодолеть ведомственные барьеры). Я уже в течение трех лет хожу и подсовываю свои материалы (в них содержится достаточно подробный юридический анализ отдельных ситуаций, а также предварительный аналитический обзор проблематики): овозьмите, проанализируйте, примите решениеп. Но — по крайней мере, если судить по результатам — это остается огласом вопиющего в пустынеп. Никто не хочет этого сделать, каждый говорит, что это не его дело. Так все и продолжается ов ожидании Годоп.

Я мечтаю о таком времени, когда каждый будет честно исполнять свою роль и других будет оценивать по тому, как они исполняют свои (а не какие-либо иные) роли. И когда призыв отца Вергилия останется тем, чем он есть: детским стишком, а не будет рассматриваться как программа для определения компетенции органов, функции которых совершенно различны.