Грустно мне, Боже

Для того, чтобы знать, что можно, а что запрещено, наступят ли ожидаемые правовые последствия тех или иных действий, есть ли шансы выиграть спор в суде и сколь велик риск этот спор проиграть — для всего этого нужна оправовая определенностьп, то есть надо знать, чего можно от права ожидать. С этим дело обстоит катастрофически.

Даже те, кто должен профессионально знать и понимать право, проявляют весьма скромные возможности и умение в этом отношении. Недавно мне попалось дело, где специализированные (?) службы занятости с обезоруживающей откровенностью признавались Уполномоченному в том, что они не выплатили какому-то несчастному положенного ему пособия не потому, что они были уверены в необоснованности его притязаний, а по очень простой причине: опусть он лучше пойдет в суд, там посчитают, что ему положено, а мы во всем этом путаемся и можем что-то сделать не такп, — примерно таков был ход их рассуждений. С такими профессионалами нам дорога не в Европу, а в глухое захолустье.

Ко мне приходит множество подобных писем от органов местного самоуправления, мэров, волостных старост — с просьбой информировать, разъяснить, дать свое толкование. У них, что же, нет юридических советников? Сфера незнания огромна. А то, что приходится услышать, скажем, на тему о так называемых оисторических ревиндикацияхп (возврате к прежнему состоянию), и то, что приходится читать об этом, — может просто довести до правового инсульта.

Существуют определенные каноны, классические правовые инструменты, и отнюдь не впрягшиеся в услужение политике, на которых воздвигнуто европейское (я подчеркиваю это) здание права, или во всяком случае значительная часть этого здания. И это нельзя выбросить на помойку лишь потому, что овремена изменилисьп. Истечение срока давности — это истечение срока давности, а вовсе не осталинское измышлениеп, как мне нередко пытаются втолковать. Разумеется, нужно стараться истолковать законы опо-человеческип, но это уже другой вопрос.

Борьба за соблюдение внутренней логики права, за правильное использование правовых инструментов — это наиболее трудная и наиболее неблагодарная часть деятельности Уполномоченного по гражданским правам, и эта борьба отнюдь не способствует усилению симпатий к Уполномоченному. Когда я пишу: оУполномоченный обязан уважать действующие законып, — я сполна получаю за всю так называемую ополитикуп. Но дело обстоит именно так: Уполномоченный обязан уважать действующие законы, ибо именно за это ему платят и именно такова его роль. Разумеется, законы надо изменять — в установленном порядке и через посредство управомоченных на это органов. Этого, в частности, также требует принцип определенности права. Никто, кроме парламента (в том, что касается законов) и органов, издавших подзаконные акты (в отношении этих актов) не может менять правовые нормы. Никто не дал кому-либо иному возможности провозглашать правовые нормы недействующими. Разумеется, можно выступить с воззванием или протестом, направленным на изменение законодательства, но это не изменит норм права. При некоторых условиях также и суды могут отказаться применить в конкретном споре определенный подзаконный акт, если сочтут его не соответствующим закону (впрочем, суды редко и неохотно используют эту возможность). Однако суды не вправе отступить от закона (даже неконституционного!). Только Конституционный суд вправе признать неконституционным закон или подзаконный нормативный акт. Но он это делает в особом порядке, с соблюдением всех предусмотренных законом о Конституционном суде формальностей.

В нашу весьма революционную эпоху, когда многие хотели бы, чтобы соблюдение их собственных интересов или интересов их группы было бы обязательно для всех остальных, все чаще раздаются голоса, отрицающие обязательную силу тех законов и подзаконных актов, содержание которых ставится под сомнение по политическим или аксиологическим (ввиду несоответствия принятой иерархии ценностей) соображениям. В этой ситуации тем более важно соблюдать вытекающие из принципа определенности права требования к должному процессу дерогации (так в юридической науке именуется лишение закона или иного нормативного акта обязательной силы) с тем, чтобы дерогация была осуществлена соответствующими органами с соблюдением всех формальностей, то есть законным образом.

Определенность права включает также возможность предвидеть шансы на тот или иной исход возможного спора в суде. Для того, чтобы оценить опроцессуальный рискп, недостаточно знать лишь содержание законов и иных нормативных актов. Нужно еще понимать закон, а кроме того — знать тенденции судебной практики. Что из того, скажем, что в юридической литературе указывается на определенную возможность толкования закона, если суды эту возможность игнорируют. Ведь в теоретических исследованиях бывают представлены разные мнения, которые в большей или меньшей степени воспринимаются правоприменительной практикой. Ученый-юрист поступил бы недобросовестно с профессиональной точки зрения, если б сказал человеку, жаждущему практического совета: орискни, подай в судп, — если он знает, что его теоретические взгляды не находят поддержки со стороны других юристов, либо не имеют шансов на успех в свете тенденций судебной практики.

Поэтому наиболее разумные ученые-юристы проявляют очень большую осторожность в том, что касается популяризации собственных взглядов в качестве практических советов типа оадвокатскихп. Бывает и иначе, — вот, недавно один заявитель с триумфом прислал мне юридическое заключение (исходящее от известной мне женщины-доцента из крупного университетского города), содержащее весьма оригинальную, но не воспринятую практикой идею о недопустимости обратной силы одного из законов. И я в качестве Уполномоченного по гражданским правам должна помочь применить на практике эту концепцию... Я абсолютно уверена в том, что это не удастся — но мне интересно, о чем думала моя коллега, подписывая заключение, которое заинтересованный гражданин воспринял как обязательное для всех? Интересно, какова точка зрения пани доцента по вопросу об определенности права? — нужно будет при случае спросить ее об этом. Суды находятся в значительно более легком положении, чем Уполномоченный, если речь идет об определенности права. Ибо в подавляющем числе случаев они сами, на свой страх и риск, могут решать, какое именно толкование закона, какую именно интерпретацию они принимают как обязательную при рассмотрении конкретного дела для себя и для всех, кому адресовано судебное решение или приговор. Уполномоченный находится в более сложном положении. Сам он не выносит никаких решений, и его мнение ни для кого не обязательно. Поэтому он не может сказать обратившемуся к нему гражданину: оТвое дело верное — ты выиграешь его в судеп. Ибо даже если правовое воображение мне что-то подсказывает, я не вправе рисковать не своим временем и не своими деньгами.

Поэтому в сомнительных случаях, если я вижу возможность благоприятного для гражданина толкования закона, — я добиваюсь того, чтобы проблемой заинтересовались либо Верховный суд, либо Конституционный суд, с тем, чтобы получить их толкование закона, которое имело бы обязательную силу, в отличие от толкования, высказанного Уполномоченным.

И тут возникает проблема. Толкование, которое дает Верховный суд в своих ответах на оправовые вопросып, имеет, как правило, своей целью устранение сомнений, возникающих в деятельности самих судов (расхождение во взглядах между различными судами низших инстанций либо внутри самого Верховного суда). И порою для Уполномоченного проблема состоит в том, что не суды, а органы государственной администрации в контактах с гражданами придерживаются неблагоприятного для граждан (и, по моему мнению, весьма сомнительного) толкования закона, и речь идет о преодолении сомнений, касающихся не судебной, но административной практики.

Суды всегда (и справедливо) старались оградить себя от навязывания им (не силой аргументов, а аргументом силы) всякого рода директив, ограничивающих свободу принятия судьями решений. Поэтому они с некоторым недоверием относятся и к предложениям Уполномоченного, направленным на то, чтобы овыцарапатьп точку зрения Верховного суда или общеобязательное толкование Конституционного суда. Советы попросту убедить представителей администрации отказаться от ошибочных интерпретаций закона — например, тех, которые используются органами самоуправления, жилищными кооперативами в типичных, повторяющихся ситуациях, — эти советы довольно-таки иллюзорны. Трудно втолковать козе, что капуста — не для нее, а для кого-то другого. Искушение слишком велико. Поэтому я опою колядкип председателю Верховного суда с просьбами поставить на рассмотрение этого суда оправовые вопросып с целью откорректировать ошибочную, направленную против интересов граждан практику толкования закона. Ибо я хочу добиться одного: чтобы Верховный суд высказал свое авторитетное мнение и я могла бы с чистой совестью сказать гражданину: оподавай в суд. Имеешь все шансы выиграть дело. По аналогичному вопросу высказался Верховный суд и занял такую-то позицию. Это поможет тебе в твоей аргументациип. Таким способом я хочу повлиять на усиление оопределенности правап.

Весьма часто в получаемой мною корреспонденции ко мне взывают: оОбжалуйте это в Конституционный судп. Часть таких призывов относится к делам, которые очевидным образом не подходят для жалобы в Конституционный суд (индивидуальные дела, международные договоры, слишком старые законы, конституционность которых не вправе обсуждать Конституционный суд).

Большинство таких призывов попросту являются необоснованными по существу. Однако в части случаев мы сталкиваемся с проблемами иного рода. Ибо и при контактах с Конституционным судом появляется проблема оопределенностип, касающаяся положений, закрепленных в его решениях.

К примеру, в недавнем деле, касающемся того, в каких пределах допустимо издавать подзаконные нормативные акты, определяющие механизм исполнения законов (K 9/90), Конституционный суд в значительной степени олиберализовалп свою позицию по сравнению с высказанной им ранее. До сих пор формула опостановление издано на основе закона и в целях его осуществленияп понималась весьма и весьма узко. Упомянутое постановление Конституционного суда эти узкие рамки расшатывает. В результате увеличилась свобода маневра ведомств и значительно уменьшились шансы на успех тех, кто захотел бы обжаловать ведомственный нормативный акт в Конституционный суд. Таким образом, граница оопределенности правп изменилась. И с этим приходится считаться. Интересно, что Верховный суд в последнее время высказал совсем иной взгляд на этот вопрос (решение III ARN 31/90) — и в этом случае границы оопределенности правап опять переместились, но только как раз в противоположную сторону, в сторону более жесткого ограничения свободы нормотворчества органов исполнительной власти.

К изменениям привело и другое постановление Конституционного суда (K 12/90). В мотивировочной части этого постановления записано, что законодатель в конкретном случае не нарушил статью 1 Конституции (оПольская республика является демократическим правовым государством, осуществляющим принципы социальной справедливостип), оибо принцип социальной справедливости — поскольку он в явной форме высказан в этой статье Конституции — имеет приоритет перед такими принципами, как оpacta sunt servandaп, принцип доверия граждан органам государства и принцип защиты приобретенных прав, которые в явной форме в Конституции не записаны, а лишь выводятся из записанного в ней принципа правового государствап.

Если эту мысль признать обобщенным выражением позиции Конституционного суда, то окажется, что произошло весьма глубокое изменение в практике этого суда. Социальная справедливость — это понятие преимущественно политическое (так считал и патриарх либерализма Хайек). Неужели вновь главным станет вопрос оКому это служит?п, а принципы и каноны права отойдут на задний план? Это был бы возврат к столь сильно скомпрометировавшему себя в прошлом подчинению права политике. Ибо справедливость (без прилагательного) является необходимым инструментом в практике судов общей юрисдикции при рассмотрении индивидуальных дел, она используется в качестве критерия при истолковании содержащихся в законе неясных выражений или общих формулировок и т. п. Без этого кусочка оестественного правап судебная практика стала бы худосочной; но приоритет осоциальной справедливостип, демонстративно противопоставляемой принципам правового государства при оценке конституционности законов, то есть в тех случаях, когда оценивается не человек, а само право, превращается в отмычку для права, в прах разрушающую всякую правовую определенность. Ибо если парламент принял некий закон во имя осуществления определенной политики, означает ли это автоматически, что этот закон осоциально справедливп? И будет ли вообще возможно оспаривать конституционность такого закона, основываясь на принципах правового государства? Чье чувство справедливости — автора нормативного акта или того, кто его оспаривает — должно перевесить? Стихотворение Юлиуша Словацкого, из которого заимствовано название настоящего очерка, звучит так: оГрустно мне, Боже! ты расстелил для меня на западе радугу лучезарных огней...п Ну, вот именно, я, пожалуй, слишком начиталась юридической литературы, изданной на Западе.