Однажды я беседовала с пожилым опытным судьей, и он поделился со мной вот каким своим наблюдением: оСразу после войны, когда я начинал работу, дела по спорам о нарушении прав владельцев или собственников представляли собой тоненькие папочки — так, пара листочков. Ныне такие дела разбухают в толстенные тома, обрастают показаниями свидетелей, экспертными заключениями, мнениями специалистов, свидетельствами, удостоверениями, другими бумагами. Раньше — все знали, что если суду были представлены факты и в суд вынес решение, определил, на чьей стороне право — на этом дело заканчивается. Ныне стороны не верят ни суду, ни закону, они ищут оспособап, как выиграть дело любой ценойп.
Это наблюдение весьма важно, оно хорошо объясняет то, что произошло с правовым сознанием общества, грозную — и я не сомневаюсь, что правдивую — картину которого представляют опубликованные примерно полтора года тому назад результаты исследования, проведенного Центром по изучению общественного мнения. Люди не верят, что решения и приговоры судов выносятся в соответствии с законом; они не верят также, что законы справедливы или хотя бы разумны; не верят, что судью нельзя купить, запугать или как-то иначе на него воздействовать; а самое главное — люди не считают, что законы следует соблюдать.
И наоборот: люди верят, что должен же быть способ, как свое дело, любое дело, затрагивающее свои личные интересы, оурегулироватьп в свою пользу. Это как раз и объясняет, почему так распухают папки даже по совершенно несложным (с юридической или фактической стороны) делам — ведь каждая из сторон ищет оспособап; это объясняет также, почему Уполномоченный завален просьбами о принесении протеста в порядке надзора. Стороны полагают, что вот они нашли как раз тот способ и того человека, которых они искали.
Протест в порядке надзора в руках должностных лиц, имеющих право вносить такой протест, выполняет много функций, и эти функции отнюдь не идентичны для разных субъектов права на принесение такого протеста. Поэтому практика принесения надзорных протестов министром юстиции отличается от практики внесения таких протестов генеральным прокурором или председателем Верховного суда. Никто не уполномочивал меня разъяснять принципы, которыми руководствуюсь я как Уполномоченный по гражданским правам при подготовке надзорных протестов. Скажу лишь, что, вопреки распространенному мнению, а особенно мнению многих журналистов, нет ничего удивительного, ничего ненормального и ничего несправедливого в том, что одна и та же ситуация может служить основанием для принесения надзорного протеста одним из уполномоченных на это должностных лиц, тогда как другого не побудит к действию. В настоящем очерке я расскажу о формирующейся политике Уполномоченного в отношении принесения надзорных протестов.
Напомню прежде всего о том, что Уполномоченный действует субсидиарно, т. е. он рассматривает просьбу о принесении протеста в порядке надзора лишь в том случае, когда ходатайство о принесении такого протеста уже подавалось министру юстиции либо генеральному прокурору и было ими отклонено. То, что мы руководствуемся этим принципом, на деле как раз соответствует интересам граждан, а почему — я уже писала в одном из предыдущих очерков. Именно поэтому к заявлению на имя Уполномоченного следует приложить копии приговора или решения суда, копию отклоненного ходатайства о принесении надзорного протеста и копию отказного ответа на ходатайство. Это не противоречит тому, что Уполномоченный вправе действовать сам, по собственной инициативе, если сочтет это целесообразным.
Во-вторых, надзорный протест в руках Уполномоченного, это своего рода санкция за нарушение прав и свобод человека. Поэтому я не вношу надзорных протестов, направленных на ухудшение положения осужденного по уголовному делу (по правде говоря, меня никто об этом ни разу и не просил).
Пора перейти к более конкретным фактам. До сих пор — я пишу эти слова в середине июля 1988 года — мною направлено в Верховный суд шесть надзорных протестов (в их числе один протест по гражданскому делу, один — по административному, три — по уголовным делам и один — по трудовому спору). Три протеста уже удовлетворены Верховным судом, и ниже я подробно рассказываю об их содержании.
Гражданское дело, по которому я принесла надзорный протест, получило широкую известность, ибо описывалось в печати. Речь шла о том, что много лет назад братья П. купили земельный участок, но эта покупка не была оформлена нотариально.
Тут прошу внимания: в Польше продажа любого недвижимого имущества должна быть совершена в форме нотариально удостоверенного документа. Купля-продажа, совершенная устно или, скажем, письменно, опо объявлениюп, даже в присутствии свидетелей, юридически недействительна. Это относится, кстати, и к так называемым овыкупленнымп (приватизированным) квартирам. В рассматриваемом случае, однако, продавец передал землю братьям П., те вложили много средств в улучшение этой земли. А через много лет продавец, который юридически оставался собственником этой земли, потребовал вернуть ему этот земельный участок; он не возражал против возврата покупателям той суммы, которую они в свое время уплатили ему за эту землю. Но ныне, в учетом гигантской инфляции, это была совсем смешная сумма. Начались суды. О том, чтобы эта недвижимость осталась у братьев П., не было и речи, и об этом не стоит копья ломать. Речь шла лишь о том, какую сумму должен вернуть собственник несостоявшимся покупателям. В Польше, как и в большинстве стран мира, применяется принцип ономинализмап, это означает, если не вдаваться в подробности, то, что окаждый злотый стоит ровно один злотыйп, невзирая на то, что стоимость самого злотого может колебаться. Этот принцип, прошу поверить мне, имеет свой смысл, хотя потребовалось бы много места, чтобы это подробно объяснить. Но проблема состоит в том, каковы пределы применения этого принципа. Принося надзорный протест по этому делу в качестве Уполномоченного, я выразила мнение, что в такого рода случаях принцип номинализма не применим, а также, что пв ситуации, где обе стороны обязаны вернуть друг другу все то, что они получили, истец находится в гораздо более выгодном положении, чем ответчики (...) Грубое нарушение конституционного принципа равенства сторон перед законом позволяет обосновать вывод, что опротестованное решение суда (...) нарушает также интересы Польской Народной Республикип.
Верховный суд, удовлетворяя надзорный протест Уполномоченного по этому делу, сдержанно отнесся к высказанному в протесте мнению, что принцип номинализма вообще не следует применять к расчетам между участниками сделки, которая признана недействительной. Однако Верховный суд согласился с содержащимся в моем протесте выводом, что околь скоро стороны должны вернуть друг другу полученное, то возврат ранее полученной суммы без индексации цены не только нарушал бы интересы несостоявшегося покупателя, но попросту разорил бы его (...) А это явилось бы грубым нарушением конституционного принципа равенства сторон перед законом и судомп.
Надзорный протест удовлетворен, дело — для братьев П. — закончено (строго говоря, Верховный суд не вынес нового решения в пользу братьев П., он лишь передал дело на новое рассмотрение, но правовая позиция, изложенная в мотивировочной части определения Верховного суда, связывает ниже стоящий суд, который будет заново рассматривать это дело).
И что же дальше? Следует ли ожидать, что Уполномоченный будет теперь пачками вносить надзорные протесты по подобного рода делам? Разумеется, нет. Следуя примеру омбудсманов (аналогичных парламентских уполномоченных) в других странах, наш Уполномоченный ограничился указанием пути, прокладкой дороги, он показал, что определенный способ рассуждений, определенное толкование закона имеет шансы на успех. Теперь ваш черед, господа адвокаты.
Является ли решение Верховного суда, принятое по конкретному делу, прецедентом?
В Польше судебные решения по конкретным делам не создают прецедента в строгом смысле этого слова, т. е. не связывают жестко суды на будущее. Но решение Верховного суда, а тем более такое, которое принято расширенным составом суда или которое явилось результатом рассмотрения надзорного протеста, который обосновывался намерением ввести в судебную практику определенное толкование правовых норм (а не просто фактическими обстоятельствами данного конкретного дела), может выполнять и фактически выполняет функции прецедента. Не связывая суды формально, оно связывает их овластью разумап, как говорили древние римляне.
Предупреждая возможные упреки в свой адрес (я уже знаю, что они будут), скажу, что я как Уполномоченный не защищаю помещиков. Для меня речь идет о том, что стороны договора (любого договора, независимо от того, чего он касается) являются партнерами и остаются партнерами также в случае, если договор окажется недействительным. И подход к обеим сторонам должен быть одинаковым. Именно на это и был направлен мой надзорный протест, изложенный выше.
Второй надзорный протест. Он касался применения нормы закона, согласно которой лица, приобретающие земельные участки, относящиеся к землям сельскохозяйственного назначения или к лесным землям, для использования их по иному назначению, в результате чего эти участки овыпадаютп из состава земель, дающих сельскохозяйственную или лесохозяйственную продукцию, — такие лица обязаны уплачивать в государственную казну определенные суммы в течение 20 лет. До сих пор было так, что этот долг продолжал обременять покупателей даже в том случае, когда они эти участки перепродали. Я как Уполномоченный внесла надзорный протест по одному из подобных дел. Я выразила мнение, что при продаже участка этот долг должен опоследовать за вещьюп и обременять нового владельца. Вот выдержки из текста моего протеста: оДля государства не безразлично, кто из граждан обременен выплатами в казну. Эти выплаты должны обременять того, кто извлекает выгоды из сложившейся правовой ситуации. Только в этом случае эти выплаты будут соответствовать принципу соразмерного обременения граждан.п И это будет способствовать тому, что правило о возложении обязанности ежегодных выплат на того, кто приобрел сельскохозяйственные или лесные земли для использования по иному назначению, получило признаваемое обществом значение: эти выплаты должен вносить тот, в чью пользу ныне этот участок изъят из производства продукции.
Верховный суд мой протест удовлетворил. И тут я вновь обращаюсь к тем, кто выискивает у Уполномоченного любовь к богачам: мое мнение лишь подчеркивает, что тот из граждан должен нести расходы, связанные с определенной ситуацией или вещью, кто извлекает из этого пользу. Это положение имеет в праве самое общее значение, а не только в применении к той конкретной ситуации, которая стала поводом для надзорного протеста. И тут действительно безразлично, идет ли речь о дачном участке или, скажем, о расходах на очистку воды, использованной промышленным предприятием и подвергшейся при этом загрязнению.
И третий надзорный протест. Он принесен по уголовному делу. В банальном, навевающем тоску деле о краже приговор, наряду с другими наказаниями, предусмотрел денежный штраф. В таких случаях в приговоре всегда указывается (так требует закон), как именно должно быть определено число дней оотсидкип в случае неуплаты штрафа. Суд второй инстанции при рассмотрении жалобы упустил из виду, что в период между рассмотрением дела в первой и во второй инстанции изменились (опять-таки инфляция!) нормы права, и окоэффициент пересчетап размеров штрафа в дни оотсидкип стал более благоприятным для осужденного — и не изменил в этом пункте приговора суда первой инстанции. Железное правило уголовного права (ст. 2 УК), известное всем цивилизованным государствам, гласит: в случае изменения применяется тот закон (прежний или новый), который более благоприятен для лица, совершившего подсудное деяние. Поэтому я как Уполномоченный написала в своем надзорном протесте: оНарушение равносильно нарушению гражданских прав обвиняемого в смысле части 3 статьи 1 Закона об Уполномоченном по гражданским правамп.
Верховный суд протест удовлетворил, и вместо семисот дней заключения осужденному грозит в случае неуплаты им штрафа лишение свободы лишь на 100 дней. Шестьсот дней — это почти два года...