А где же шапочка?

Именно такой вопрос, причем раздраженным тоном, услышал герой изрядно обветшавшего анекдота, приведший домой и отдавший в отцовские руки мальчонку, вытащенного им из проруби.

Так и с Уполномоченным по гражданским правам. То и дело в связи с дальнейшей судьбой моих представлений по общим вопросам меня вопрошают: оА куда же девалась шапочка?п Напомню: Уполномоченный имеет право высказывать критические замечания о состоянии законодательства, указывая на пробелы в праве, противоречия и другие недостатки. Он вправе также, если недостаток достаточно серьезный, потребовать изменения законодательства. С января по май 1988 года я внесла 27 такого рода представлений различной степени значимости. О некоторых из них газеты подробно рассказывали (земли в Варшаве, компенсация за озабугскуюп недвижимость, предоплата за автомобили, установка телефонов, альтернативная служба призывников).

В классической модели омбудсмана его роль (в подобных случаях) в принципе сводится к подаче сигнала с критической оценкой, а прежде всего к надлежащему, квалифицированному, исчерпывающему обоснованию своей позиции. На этом, с точки зрения омбудсмана, дело заканчивается.

В Польше Уполномоченный сталкивается с гораздо более далеко идущими ожиданиями — его все время спрашивают, а куда же он дел шапочку спасенного ребенка. От него ожидают, что по каждому вопросу, по которому он высказал свою общую позицию, он займется также каждым отдельным гражданином, которого этот вопрос касается, и осуществит олоцманскую проводкуп дела каждого из этих граждан. Возьмем пример с озабугскимп имуществом, т. е. с недвижимым имуществом, оставшимся за рекой Буг или на других территориях, отошедших Советскому Союзу.

Напомню, этот вопрос касается лиц, которые вскоре после войны переселились в Польшу. Они имели право получить в Польше эквивалент той недвижимости, которую они имели за границей. Ныне этот эквивалент может быть получен лишь в форме зачета в цену при покупке у государства дома, квартиры или земельного участка. Таким образом, речь не может идти ни о денежной компенсации, ни, скажем, о льготах при покупке кооперативной квартиры (ведь кооперативы не имеют никаких обязательств по отношению к бывшим репатриантам, такие обязательства есть лишь у государства). Более того, согласно принятому в 1985 году земельному закону, срок действия права на получение этого эквивалента истекает с окончанием 1988 года. Поскольку сперва Конституционный суд (летом 1987 года), а затем Верховный суд (в декабре 1987 года) смягчили правила доказывания того факта, что гражданин что-то оставил за Бугом, я пришла к выводу, что было бы правильным и справедливым продлить срок доказывания права на эквивалент с тем, чтобы все заинтересованные лица смогли воспользоваться открывшимися новыми возможностями. Поэтому я внесла в Президиум Сейма предложение аннулировать в законе 1985 года положение, предусматривающее погашение права на получение эквивалента с окончанием 1988 года.

В этом же представлении содержалось еще одно важное соображение, а именно — критическая оценка действий администрации. В течение многих лет администрация, которая была обязана решить этот вопрос, вместо того, чтобы действовать активно (провести организаторскую работу, создать банк данных о недвижимости, которая может быть предложена репатриантам, выяснить количество претендентов, причем с уточнением, кто на что рассчитывает), довольствовалась отписками в ответ на поступающие заявления, оставляя всю инициативу за несчастными гражданами, которые ведь никак не могли знать, что, скажем, в другом воеводстве или в другом городе можно найти как раз то, что их удовлетворило бы. Отсюда видно, что я действовала взвешенно, выдвигала очень умеренные требования (ибо знаю, что сейчас не время выдвигать завышенные финансовые притязания), руководствуясь принципом оминимально необходимых измененийп в законе. Ну, тут и началось... Распространились фантастические слухи, будто я требую денежной компенсации, и притом тем, кто уже получил эквивалент своей недвижимости (среди репатриантов есть и такие люди, но совершенно очевидно, что весь этот вопрос их не касается). К моему удивлению, вдруг начали связывать все этот дело с международными аспектами (а вот все международные аспекты как раз в полном порядке). Стали подозревать меня в симпатиях к богачам (А у меня удивительная и упорная симпатия только к соблюдению государством своих обещаний, особенно если эти обещания даны официально и облачены в высокую форму закона).

И наконец те, которым до сего времени не удавалось ничего получить (потому что в данном городе дефицит квартир и земельных участков), и те, кто хотел бы получить денежную компенсацию (а для этого ныне нет правовых оснований), и те, кто хотел бы получить участок, но не под строительство дома, а для отдыха, и те, кто хотел бы получить участок для строительства дома, но не для того, чтобы самим строить дом, а для того, чтобы продать этот участок, — все они написали мне примерно так: оДорогая пани уполномоченный, это хорошо, что Вы внесли предложение об изменении закона, но мне-то это ничего не дает. Добейтесь решения и моего вопроса!п

Уполномоченный по гражданским правам не подменяет администрацию, ибо он является своеобразным органом контроля, проверки. Он не является администратором, за которым закреплена определенная категория дел, решаемых им самостоятельно. Да я бы и не справилась с такой задачей. Вопрос может решить лишь парламент, а также — в пределах ее компетенции — администрация. Именно туда — в парламент и в правительство — и должны направляться обращения и требования граждан, общественных организаций и депутатов Сейма в поддержку содержащихся в моем представлении критических замечаний. Вместо этого все такие обращения адресуются мне, сопровождаясь кличем: оОтдай шапочку!п Что совсем удивительно, так это то, что подобным образом поступают даже депутаты Сейма, а ведь именно к ним обращено (хотя и не непосредственно) мое представление об изменении закона. Недавно пришло ко мне очень милое письмо, в котором администрация одного города сообщает, что располагает десятью земельными участками для репатриантов. Значит, я должна делать то, чего за 40 лет не удосужилась сделать центральная администрация: основать банк данных и заняться посредничеством?! Ох, пропавшая шапочка!

Второй вопрос — это установка телефонов. Я ничего не понимаю в технике, но знаю, что от моих разглагольствований или от моих симпатий кабеля не прибавится. Поэтому, единственное, что я подвергла сомнению в этом вопросе, — это недостатки правовой системы, а именно, то обстоятельство, что важные вопросы порядка и очередности установки телефонов регулировались нормами оротапринтного правап (и притом противоречащими закону), да еще нигде не опубликованными приказами. оРотапринтныйп ведомственный нормативный акт противоречит закону (к невыгоде для граждан), он создает необоснованные привилегии. Издание подобного нормативного акта я расцениваю — и заявляю об этом со всей ответственностью — как создание обелых пятенп в правовой системе. Ибо он делает невозможным контроль того, что происходит в сфере действия этого нормативного акта.

Поэтому я внесла представление об отмене этих нормативных актов и о проверке заново накопившихся за много лет заявлений об установке телефонов с тем, чтобы определить, соблюдены ли принципы осправедливости в очередяхп. Но я никогда не предлагала — и никогда не предложу — удовлетворить ту или иную конкретную просьбу об установке телефона, а тем более — не дай Бог! — удовлетворить такую просьбу вне очереди. Ибо такое перетасовывание людей в очереди было бы присвоением мною не принадлежащей мне компетенции. Я не могу ни от кого требовать переставить в очереди Ковальского и Ясиньского только на том основании, что один из них мне написал и что ему нужен телефон. А те, кто окажутся за ним? Разве я что-нибудь о них знаю? У меня нет ни малейшего права действовать как бы очерез головуп компетентных органов. Я вправе и обязана добиваться соблюдения правил очистой игрып.

Мне представляется, что мои намерения не были правильно поняты. оТелефонные властип, особенно на местах, мое представление об отмене ведомственных нормативных актов (проиллюстрированное конкретными примерами жалоб граждан) расценили как набор требований о перестановке в начало очереди всех тех, кто ко мне обратился и кто был упомянут в моем представлении. Ну и в результате я получила ответы в таком духе, что, де, оне можем в приоритетном порядке удовлетворить...п Но ведь я не о том писала. И не о том я забочусь. Господа! Не будем обольщаться! Речь шла о следующем: во-первых, о том, чтобы отменить нормативные акты оротапринтногоп права, затрудняющие контроль (в том числе контроль со стороны Высшего административного суда, возможности которого в этой сфере намного больше); а во-вторых, о том, чтобы добросовестно проверить, действительно ли удовлетворение накопившихся просьб осуществляется в порядке очереди. Ибо ныне слишком часто произвол в таких делах оправдывается ссылкой на ообъективные технические трудностип. А ведь недавно оказалось, что даже магическая до сего времени формула оне обнаружено ошибок в работе регистрирующей аппаратурып, устрашающая абонентов, жалующихся на внезапно полученные многотысячные счета за междугородные телефонные разговоры, — даже она рухнула перед лицом хладнокровной компетентности судей Высшего административного суда.

А граждане, жаждущие стать абонентами телефонной сети, посылая Уполномоченному по гражданским правам без обиняков просьбы об установке телефона или просьбы о вмешательстве в пользу Икса или Игрека, продолжают тем самым требовать с него потерянную шапочку.