О недопустимости
перетасовывания очередей

На одной очень бурной встрече с журналистами вскоре после того, как я приступила к работе в качестве Уполномоченного по гражданским правам, один из первых заданных мне вопросов был таким: оКак Вы намерены решать жилищные вопросы?п Слегка удивившись, я ответила, что вообще не намерена решать жилищные вопросы. Собравшиеся восприняли мой ответ с большим недовольством и с глубоким разочарованием во мне и в моей позиции. Этот вопрос повторяется вновь и вновь. Его задают громко и смело журналисты, его задают также — порой тихо и робко — те, кто обращается ко мне с письмами, и те, кто приходит ко мне на прием. Иногда вопрос задается в виде покорнейшей просьбы, а иногда — в виде грубого беззастенчивого требования. Каждый надеется — и лелеет такие иллюзии, — что именно для него, снизойдя к его слезной мольбе либо испугавшись его угроз, я совершу маленькое чудо. Но я сказала правду: я не орешаюп жилищных вопросов. Собственно, самым настойчивым я должна была бы отвечать так: оЯ как раз сейчас ожидаю, что премьер-министр даст мне 100 тысяч квартир, и я тогда стану раздавать их нуждающимся в жилье. А если раззадорюсь, то выбью еще фонды на автомобили, выбью еще определенное количество номеров телефонов и пару тысяч мест в вузах — все это тоже для раздачи. А то еще так, — между делом, — могу заняться раздачей орденов, ветеранских удостоверений, повышением пенсий и еще кое-какими подобными ‘мелочами’п.

Но если говорить серьезно, то Уполномоченный по гражданским правам — это орган контролирующий. Он должен (в пределах своей компетенции и в меру своих способностей) следить за соблюдением законности, за тем, как охраняются права и свободы человека. Уполномоченный сам не является органом, управляющим какой бы то ни было сферой хозяйственной или социальной жизни, он сам не выносит судебных решений и приговоров, поэтому его роль сводится к наблюдению за тем, что делают те, кто непосредственно занимается администрированием, управлением, а также — до некоторой степени — и те, кто занимается отправлением правосудия. И если в ходе такого контроля обнаруживается нарушение прав и свобод человека, Уполномоченный должен заняться таким делом и предпринять соответствующие действия — на это его уполномочивает (и к этому его обязывает) закон. Так что, даже если б премьер-министр захотел дать мне 100 тысяч квартир, я вынуждена была бы отказаться. Подмена руководства жилищных кооперативов была бы с моей стороны узурпацией власти, превышением моих полномочий. Поэтому и господин Г. никогда не дождется того, чтобы оиз рук Уполномоченногоп — так он пишет! — получить ветеранское удостоверение, положенное ему — тоже с его слов — как осамому юному солдату второй мировой войнып. Чего он — быть может — дождется, так это моего представления в Конституционный суд, поскольку внутренние нормативные акты Союза борцов за свободу и демократию (уполномоченного законом на выдачу ветеранских удостоверений) остаются, несмотря на внесенные недавно изменения, противоречащими закону. (Замечу для ясности: речь вовсе не идет об ослаблении критериев признания ветеранского статуса, и было бы ошибочным считать, что именно к такому результату приведет устранение имеющихся в нормативных актах Союза борцов несоответствий административно-процессуальному кодексу).

По той же причине я не принимаю предложения местного органа администрации в городе С. (хотя такое предложение мне очень понравилось), который сообщает мне (я об этом уже писала), что располагает земельными участками, которые так жаждут получить мои корреспонденты, и предлагает мне стать посредником в распределении этих участков.

Я как Уполномоченный по гражданским правам не стану также заниматься распределением квартир, признанием прав на социальные льготы, равно как и куплей-продажей недвижимости (и даже правовым регулированием торговли недвижимостью). Я просто не вправе всем этим заниматься. Я могу — и должна — контролировать деятельность различных государственных органов, и притом не только с точки зрения чистой законности, но и с точки зрения направленности этой деятельности на защиту прав человека. Я должна в своих заключениях выдвигать соответствующие требования об изменении сложившейся практики, я должна предпринимать действия, направленные на устранение системных ошибок как в законах, так и в практике их применения.

Могут спросить: означает ли все сказанное, что я как Уполномоченный не предпринимаю никаких мер в пользу отдельных людей по конкретным делам. Отвечаю: предпринимаю — но при определенных условиях и не во всех тех случаях, когда этого хотелось бы заинтересованным лицам.

Я упомяну здесь лишь одну категорию дел, по которым я действительно никогда ничего не предпринимаю. Речь идет о просьбах, направленных на продвижение человека в той или иной очереди. Я никогда этого не делаю и не буду делать ни для кого: ни для чьих бы то ни было родственников и знакомых, ни для чьих-нибудь протеже. У меня нет никакого права — ни Божеского, ни человеческого — решать, что Икс заслуживает квартиры в большей степени, чем Игрек. Например, что измученная многолетними скитаниями по оугламп в качестве поднанимателя преподавательница иностранного языка с семьей, низкооплачиваемая и не имеющая никаких шансов на приобретение собственной квартиры, больше заслуживает предоставления ей квартиры, чем только вступающий в жизнь неизлечимо больной бывший воспитанник детского дома, которому осталось, быть может, всего несколько лет нормальной жизни. В этом отношении я нахожусь в лучшем положении, чем те, кому ежедневно приходится принимать подобные решения, — то есть чем сотрудники жилищных органов и работники жилищных кооперативов.

Помню, несколько недель назад я позвонила своему бывшему студенту, который сейчас работает главой районной администрации в большом городе. Мне нужны были кое-какие сведения. Мы побеседовали, я получила нужные мне сведения, а потом вдруг слышу: оНу, слава Богу, госпожа профессор, а то я уж было подумал, что Вы ко мне с просьбой по поводу квартирып. И потек рассказ о бесконечных просьбах, телефонных звонках, о всякого рода давлении.

Однажды я была на каком-то заседании, где присутствовали депутаты Сейма и местных национальных советов, а также чиновники. Один из депутатов местного совета, рассказывая о действительно плохой и заслуживающей резкой критики работе администрации, сказал, что громадное число решений администрации, которые она вынуждена была изменить по его настоянию или по настоянию его коллег-депутатов, подтверждает, сколь плохо работает администрация. И вот как раз в этом он был целиком и полностью неправ. Ибо очень часто хорошее, основанное на законе решение в результате давления местных или столичных отузовп заменяется плохим, окумовскимп решением. Иногда это делается от излишнего рвения (так что порой тот, в угоду кому это делается, даже ни о чем и не знает...), иногда из подхалимства, из стремления угодить... Ведь гораздо легче потом сказать: оВидите ли, был та-а-акой звонок!п Ну, и не нужно ломать себе голову над тем, кто из сотни претендентов имеет приоритет в получении квартиры, или слухового аппарата, или инвалидной коляски. Руки умыты... Руки-то чистые, а совесть грязная! Уполномоченный по гражданским правам никогда не будет перемещать людей ближе к началу очереди за какими бы то ни было благами. Он не будет безответственным одобрым дядейп, оперирующим телефонной трубкой. Хорошая администрация — это администрация ответственная, знающая, что она сама решает и сама отвечает за свои решения. Только такая администрация может иметь чистые руки, только такая администрация имеет шансы сохранить чистую совесть. А Уполномоченный? Ну что же, он должен соблюдать закон — будь это всего лишь закон особлюдения очередностип (например, в виде принятых жилищным кооперативом норм о порядке и критериях предоставления квартир). Он должен следить и за тем, чтобы сам этот озакон очередностип не нарушал правовых норм более высокого ранга, чтобы под маркой овнутренних правилп не множились бесконтрольные островки несправедливости. Тем самым Уполномоченный может также помочь в работе и самой администрации, а точнее — той части администрации, которая заботится о том, чтобы руки у нее были не только умытыми, но и всегда чистыми, а совесть — спокойной.

Как это делает Уполномоченный, какими средствами — это уж предмет другого рассказа.

Поэтому я обращаюсь к своим корреспондентам: не просите меня о предоставлении тех или иных благ. Не ожидайте от меня, что я предоставлю Вам эти блага. Все мы стоим в каких-либо очередях за чем-либо. Поэтому сам по себе факт стояния в очереди — здесь и теперь — не является ни несправедливостью, ни нарушением закона, сколь бы мы ни сетовали на этот факт. И не удивляйтесь, если на письмо, где Вы пишете: оЯ ведь уже сорок лет живу в квартире, где в кухне нет окон — разве я недостаточно насиделся в темноте в годы немецкой оккупации?!п Вы получите от меня лаконичный ответ: оА у меня тоже темная кухня. Уже 19 летп.