Все поступающие ко мне письма можно — в первом приближении — разделить на две категории. Линия раздела определяется тем, какого рода действия может предпринять в связи с письмом Уполномоченный по гражданским правам. Первая категория — это письма, которыми необходимо заняться индивидуально по каждому письму. А вторая — это те, поднятые в которых проблемы попросту невозможно решить, если заняться лишь отдельным письмом. Разумеется, я все время имею в виду лишь оомбудсманскиеп письма, то есть такие, в которых описаны — либо в оподоплекеп которых можно усмотреть — нарушение прав человека. Я уже много раз писала, что около 80% всех поступающих ко мне писем — это дела, никак не связанные с нарушением прав человека: разного рода просьбы, претензии, призывы, проекты реформ и всяких изменений, и наконец чисто очастныеп споры — о наследстве, о разделе имущества, также просьбы о советах, запросы и т. п. Теперь подробнее о том, что скрывается под названием оомбудсманское делоп либо одело, которым Уполномоченный занялся в общем аспектеп.
Во всем мире у моих коллег-омбудсманов преобладают дела, рассматриваемые индивидуально, дела, по которым необходимо конкретное ходатайство в пользу заявителя. Ну вот, что-то начинает скрежетать в хорошо функционирующем механизме социальной жизни, сформированном хорошими законами, написанными опо всем правилам искусствап, и добросовестной правоприменительной практикой. Тогда приходит омбудсман с масленкой, впустит капельку масла, подкрутит разболтавшийся винтик — и жизнь течет себе дальше.
У нас все несколько по-другому. Тут уж речь не идет о недостатке смазки или о разболтавшемся винтике, что проявляется в отношении к тому или иному гражданину. У нас порою весь механизм в определенной сфере работает плохо, как бы задыхаясь, — так что требуют замены большинство узлов и агрегатов либо нужен капитальный ремонт всей машины. И ничего нет удивительного в том, что подобным образом функционирующее устройство причиняет вред если не всем тем, кого оно обслуживает, то многим. И потому польский Уполномоченный по гражданским правам сталкивается с явлением, не встречающимся у коллег-омбудсманов. Из всех дел, которыми занимается Уполномоченный, более половины не могут быть рассмотрены индивидуально.
Как уже упомянуто выше, в прошлом году Уполномоченный принял к своему производству (то есть признал связанными с нарушением прав человека) 20% от общей массы поступивших писем. Из этих 20% лишь 7% составляли дела, которые поддавались индивидуальному рассмотрению (ибо они касались превышения власти или дискриминации, допущенных по отношению к конкретному лицу), остальные же 13% — это дела, принятые к огрупповомуп рассмотрению (в абсолютных цифрах — закончено производство по 3311 индивидуальным делам, не закончено к концу года рассмотрение по 2706 делам). Какие дела рассматривались ов общем аспектеп? Приведем лишь примеры, поскольку полный список насчитывает 123 категории дел. Вот вопросы, которые чаще всего интересуют граждан: осуществление прав, вытекающих из довоенных ценных бумаг; конфискация таможней почтового отправления, содержащего предметы, не допускаемые к обращению в Польше; более десятка представлений направлено разным адресатам в связи с разными правовыми аспектами пресловутой предоплаты, внесенной за автомобили; ограничения (по субъекту прав и по срокам) в получении эквивалента за оставленное за рубежом недвижимое имущество; взимание — без достаточных правовых оснований — обязательных валютных выплат с польских грантополучателей; нелепости в правовом регулировании социального обеспечения ремесленников (этому представлению что-то особенно не везет — я несколько раз вносила его в президиум Сейма двух разных созывов и ни разу оно не было серьезно рассмотрено); отелефон после разводап; вопрос о гаражах, построенных на государственной земле (четыре представления!); возврат прежним владельцам мелких промышленных предприятий, взятых государством в свои руки (несколько представлений, каждое из которых касалось многих конкретных случаев); справки для получения алиментов, выдаваемые органами Вооруженных сил и милицией; деньги, причитающиеся владельцам ценных бумаг Советского Союза и вкладов в СССР и лицам, которым задолжали банки Третьего Рейха; претензии жертв псевдомедицинских экспериментов, проводившихся немцами в годы 2-ой мировой войны; одностороннее введение банками ограничения прав клиентов на распоряжение своими валютными средствами; необходимость включения в стаж работы (для получения пенсии) времени пребывания в местах принудительного поселения в СССР; замечания, касающиеся уважения прав граждан в законе о внесении изменений в кредитные правоотношения; проблема индексации (с учетом инфляции) компенсационных выплат жертвам несчастных случаев на производстве (эти выплаты не повышались с 1975 года, Уполномоченный добивается изменения принятого толкования закона и с этой целью просит председателя Верховного суда поставить перед этим судом соответствующий правовой вопрос); незаконное введение дорожного налога (представление в Конституционный суд). Уфф! А ведь это — лишь небольшая часть всех предпринятых Уполномоченным действий такого типа.
Проблема состоит в том, что вопрос, касающийся конкретного человека, попросту не может быть решен без принципиальных изменений права (чаще всего необходимо изменение правовой нормы, реже — изменение укрепившегося ее толкования). Без глобального, системного изменения я не могу помочь, например, тем, кто пишет, что понес ущерб (а таких сотни!), ибо построил гараж на государственной земле, пользовался им в течение 10 лет, а теперь огосударство отбирает гараж или требует вносить драконовскую арендную платуп. К слову: не оотбираетп, ибо такой гараж всегда был собственностью государства, поскольку все то, что построено на чужой земле, всегда является собственностью владельца земли. А за то, что гражданин потратился на строительство, он в течение 10 лет пользовался гаражом бесплатно. Все же проблема тут есть: достаточно ли этих 10 лет и может ли по истечении этого срока владелец земли с гаражом диктовать любые условия, которые ему заблагорассудится? Именно об этом беспокоится Уполномоченный и именно этого касаются его ходатайства — как мне представляется, уже близко их счастливое завершение. И еще одно: тем, кто полагает, что обузап с прирастанием постройки к собственности земли, на которой она возведена, это вымысел осталинско-фашистской номенклатурып — так пишут, честное слово! — сообщаю, что принцип оsuperficies solo ceditп берет свое начало в римском праве и соблюдается во всем цивилизованном мире.
Я не могу — индивидуально — решить вопрос о компенсации для жертвы псевдомедицинского эксперимента; не могу для кого-то отдельно выхлопотать увеличение компенсационных выплат; невозможно без общего решения осуществить права владельцев облигаций разных заграничных займов, равно как и не могу успокоить возмущение авторов писем о дорожном налоге, который они вынуждены были заплатить, несмотря на то, что хотели снять автомобиль с регистрации. То же самое касается критериев подсчета потребления горячей воды, равно как и страхования оавто-каргоп.
Такие вопросы могут быть решены только группой, только глобально, общим решением. Иногда необходимо изменение закона. Это длится ужасно долго — возьмем вопрос о варшавских землях, закон о которых все стряпается и стряпается — для меня это было первое крупное дело на посту Уполномоченного по гражданским правам... Порой можно добиться изменения правовой нормы путем опротестования закона или другого нормативного акта в Конституционный суд — но... Во-первых, это неизбежно длится многие месяцы (а за это время я получу немало разъяренных писем-бумерангов, поторапливающих меня). Во-вторых, не каждый закон или иная правовая норма могут быть опротестованы в Конституционном суде (лишь нормативные акты, изданные не ранее 1982 года), не говоря уж о том, что Конституционный суд может высказываться не о любых дефектах нормативного акта, а лишь об определенных видах таких дефектов. Итак, не все возможно опротестовать. Мне уже случалось выслушивать добрые советы в этом отношении, которые бросили бы в дрожь любого экзаменатора юридического факультета. Мне предлагали, к примеру, направить в Конституционный суд серию индивидуальных дел в надежде, что оведь не посмеет же Конституционный суд скомпрометировать себя отказом в их рассмотрениип. Полагаю, что, не пожелав воспользоваться этим поразительным предложением, это я скомпрометировала себя в глазах моего корреспондента (кстати, бывшего юриста! — хотя повидимому весьма преклонного возраста).
Итак, чтобы добиться результата в деле, окоторое принято к рассмотрению в общем аспектеп, — нужно ждать. При этом результат нельзя предвидеть с полной уверенностью — ведь не все зависит от меня. Мои корреспонденты бывают при этом весьма недоверчивыми.
Я написала недавно одному из авторов писем (речь шла о праве ремесленников на пенсию по инвалидности), что я занялась этим делом, но не смогла ничего добиться (нормативные акты очень старые и опротестовать их в Конституционный суд невозможно). Тогда заинтересованный в этом деле гражданин потребовал, чтобы я подробно описала, что и когда я сделала, к кому обращалась и какие ответы получила. Я как раз очень охотно выполняла бы такие просьбы — ибо это имело бы громадное воспитательное значение, но, борясь с наплывом писем и стараясь, чтобы мой аппарат был хоть в какой-то степени опроходимымп, я попросту не в состоянии делать это. То есть я не в состоянии объяснять каждому в отдельности, почему я поступила так, а не иначе. Почему я не внесла отдельное, индивидуальное дело она рассмотрение Сеймап (это часто встречающееся требование). Порою предлагаемый автором заявления способ действия представляется мне не очень-то... гм-гм... практичным. Я чувствую себя примерно так, как мой знакомый врач, который рассказал мне, что однажды пришедший на консультацию пациент потребовал от него направления на эндоскопию — хотя эндоскопия ему вовсе не требовалась и ничего бы не дала.
Я знаю, что становлюсь скучной, когда пишу о своих трудностях с потоком писем, с их разнообразным и порой удивительным содержанием, но я не отношусь пренебрежительно ни к авторам писем, ни к тому, о чем они пишут. Я пишу эти очерки, я разъясняю, растолковываю — потому что я хочу сделать свою работу опрозрачнойп для публики. А втихую, про себя думаю, что я и сама имею право на то, чтобы к моей работе относились серьезно, не пренебрежительно и не свысока. Ибо я сама отношусь к своей работе серьезно — так, как каждый профессионал.