Однажды в телевизионной программе меня спросили, не ощущаю ли я потребности в самокритике, поскольку раздаются голоса, что, де, я оне оправдываю ожиданийп. Ну, разумеется, не оправдываю. Я не предоставляю квартир. Я не выплачиваю задержанных пенсий. Я не возвращаю нашим гражданам, вернувшимся из-за границы, того, что у них отобрали иностранные таможенники и т. п. Не приношу надзорных протестов по первому требованию заинтересованного лица. Не включаюсь рьяно в поддержку разнообразных программ разных социальных групп и т. д. Таких ожиданий я наверняка не оправдываю. Ибо в этих случаях Уполномоченный по гражданским правам оказался бы в ложной, чуждой для него роли. От меня ожидают, что я буду играть эту роль. А когда я этого не делаю, требуют от меня, — ну конечно — самокритики. Я не выступаю с самокритикой, и уж во всяком случае не стану извиняться за то, что не предоставляю квартир, не выплачиваю пенсий, не возвращаю неправильно изъятого и т. д.
Недавно мы занимались одним весьма интересным делом (RPO 31563/88/II). Польский гражданин, работающий по контракту в одном из соседних государств, заработал немалые деньги. Его заподозрили в том, что эти деньги ввезены контрабандно, и власти того государства конфисковали всю обнаруженную наличность, а самого нашего соотечественника передали польским властям для уголовного наказания за контрабанду. Но польский суд оправдал этого гражданина, сняв с него обвинение в контрабанде.
И вот возникла проблема возврата изъятых денег. Дело поступило к Уполномоченному. Что он должен делать в таком случае? Он должен попытаться побудить тех, кто причинил гражданину ущерб, этот ущерб возместить. Именно это вытекает из статьи 12 Закона об Уполномоченном. Эта норма предоставляет в распоряжение Уполномоченного главным образом средства убеждения, то есть средства, не являющиеся властными полномочиями. При этом Уполномоченный не вправе убеждать в чем-либо власти иностранного государства (это следует из статьи 1 того же закона). Поэтому мы обратились в Министерство иностранных дел с просьбой предпринять соответствующие дипломатические шаги. Министр реагировал благожелательно и по-деловому. МИД представил нам проект намеченных мер и заверил нас, что эти меры будут осуществляться самым энергичным образом. (Разумеется, в таких случаях встает проблема о намерениях другой стороны). С точки зрения Уполномоченного было сделано все, что надлежало сделать. Мы информировали об этом заинтересованного гражданина. Он был весьма недоволен, он написал нам, что мы ленивы и сваливаем свою работу на МИД. Он, наверное, полагал, что Уполномоченный попросту выдаст ему конфискованную валюту.
И вот в этом-то и состоит основное недоразумение: от Уполномоченного ожидают, что он попросту оуладитп поступившее к нему дело. Авторы не понимают, что Уполномоченный является лишь контролером и не может подменять тех, кого он контролирует. Точно так же, как суд, рассмотрев гражданское дело, не одаетп сам истцу возмещения за ущерб, а лишь присуждает взыскать эту сумму с ответчика, так и Уполномоченный не выносит сам решений вместо тех, чью позицию он оценивает с точки зрения соблюдения прав человека.
Ожидания, с которыми сталкивается Уполномоченный, все в большей и большей степени ориентированы на удовлетворение тех или иных претензий. Это несомненно проистекает из прогрессирующего обнищания населения и из фундаментальных политико-экономических изменений. Однако не может не вызывать беспокойства тот факт, что за последние несколько месяцев соотношение числа ходатайств, касающихся уголовных и гражданских дел, изменилось в пользу гражданских дел примерно в соотношении пять к одному. По крайней мере, именно таково соотношение среди ходатайств о принесении пресловутых надзорных протестов, а от меня постоянно, и порой довольно-таки нагло, требуют принесения таких протестов. Вот однажды в мой офис позвонил гражданин, назвался именем и фамилией депутата Сейма (очень известного!) и весьма — как бы это помягче выразиться? — красноречиво добивался того, чтобы я принесла протест в порядке надзора в интересах его протеже. Он сказал, что если я такого протеста не принесу, он поставит вопрос на пленарном заседании Сейма, а еще приведет ко мне маршала Сената, дабы тот хорошенько отчитал меня.
Мои сотрудники малость струхнули, я же — не очень. Маршал Сената был оппонентом на защите мною докторской диссертации (это было давным давно, в 1969 году!), и я его знаю слишком хорошо, чтобы хоть на минуту поверить в то, что он способен на такое давление. Поэтому я написала депутату примерно следующее: оЕсли, по Вашему мнению, я — такой человек, которого можно угрозами, уговорами или упреками побудить сделать нечто такое, что я не считаю правильным, исходя из своих убеждений и своей совести, то Вам лучше всего внести предложение о снятии меня с должности Уполномоченного по гражданским правамп. Копию письма я послала руководителю той парламентской фракции, к которой принадлежит этот депутат.
Через несколько дней — телефонный звонок. Говорит председатель фракции: оУважаемая пани, Вы попали впросак. В моей фракции есть два депутата с этой фамилией, я беседовал с обоими — ни один из них Вам не звонилп. Я написала новое письмо, принесла глубокие извинения за свои необоснованные подозрения как депутату, так и председателю фракции (и сейчас, пользуясь случаем, повторяю эти извинения). Очевидно, это выдал себя за депутата родственник или знакомый того, кто был заинтересован в принесении надзорного протеста. Ну вот Вам, пожалуйста, пример тех ожиданий, которых я не оправдываю.
Другой пример. У меня были сомнения относительно того, как банки относятся к владельцам ожилищных книжечекп (речь идет о возможности возврата излишне уплаченных сумм, огарантийных надбавокп в случае предоставления квартиры оиз возвратап и т. д.). Поскольку я не смогла убедить банки своими аргументами — я применила другое средство, имеющееся в распоряжении Уполномоченного, уже не средство убеждения, а средство процессуального характера. А именно, я попросила Конституционный суд дать толкование соответствующей правовой нормы (дело RPO/4442/88/VI). Дело ожидает рассмотрения, и ведь не от меня зависит, когда оно будет рассмотрено — и опять идут письма о том, что я не оправдываю ожиданий. Да, не оправдываю.
И последний пример. В одном деле о проступке (административном правонарушении), касающемся дорожного движения, мы тоже применили не средство убеждения, а процессуальное средство. Мы внесли представление об отмене постановления коллегии по делам о проступках в связи с его очевидной неправильностью. Наше представление содержало подробное обоснование (восемь страниц машинописного текста; наши упреки касались неправильностей в процедуре исследования доказательств; дело RPO/22275/89/II). Наше представление было рассмотрено, а как же. Оно было отклонено, а все постановление об отклонении было объемом... одиннадцать строк! Я отнеслась к своей работе серьезно... И потому, несколько опечалившись, я послала весь комплект документов министру внутренних дел Кищаку, ведь именно он осуществляет надзор за коллегиями по делам о проступках. И написала ему примерно так: оЯ не ожидаю, что каждый всегда охотно выполнит то, что ему предложил Уполномоченный. Но я рассчитываю на то, что к моему труду отнесутся по-деловому. Я могу быть побеждена, но в поединкеп.
Ответ пришел быстрее, чем обычно (что произошло?), да такой, что придал мне новые силы. Министр в качестве органа по надзору внес представление об отмене этого нового, одиннадцатистрочного постановления, усмотрев в нем неправильность и поверхностность работы Комиссии.
Тем временем, герой всей этой истории, то есть тот, кто был подвергнут наказанию, написал мне письмо, что он ожидал, де, несколько иных действий от Уполномоченного по гражданским правам. Он настаивал, чтобы я овелелап отменить то постановление о назначении наказания. И опять я не оправдала ожиданий.
Классическим является сравнение омбудсмана со сторожевым псом. Он должен лаять, но ему не разрешено кусать. А у нас омбудсман должен бросаться и хватать — такие ожидания возлагаются на него. Я же лаю и тереблю за штанины. Не оправдываю ожиданий.