Когда я впервые читала французский закон об их уполномоченном по правам человека — во Франции он называется омедиаторп, — мое внимание привлекла норма, в первый момент меня удивившая. Под угрозой наказания (правда, не слишком тяжелого) закон предусматривает запрет, который, перефразируя вторую из десяти библейских заповедей, можно было бы сформулировать так: оНе поминай имени медиатора всуеп. А конкретнее, нельзя, не имея к этому оснований, утверждать (в частности, в печати), что медиатор занимается некоторым конкретным делом или что он таким делом интересуется. Когда я спрашивала французских коллег, для чего в закон введена эта норма, то они, хотя и не могли сказать, как часто применяется эта статья закона, но объяснили, что ее цель — припугнуть тех, кто хотел бы манипулировать ссылками на омбудсмана, тех, кто ради каких-то своих целей охотно ссылается в средствах массовой информации или во всякого рода кулуарах на действия омбудсмана, не имея для таких ссылок никакого основания.
У нас такой нормы нет, и я не знаю, нужна ли она. Я не сторонница введения наказаний в тех случаях, когда без этого можно обойтись. А в данном случае речь идет скорее о культуре общественно-политической жизни, а не о действиях, требующих кары. Однако заставляет задуматься факт такой чувствительности французов к угрозе манипулирования ссылками на омбудсмана.
Я также была объектом подобного рода действий. Во время избирательной кампании некоторые кандидаты в депутаты, представляя избирателям сведения о себе, ссылались на более или менее официальные контакты с Уполномоченным по гражданским правам и его аппаратом. Мне это удовольствия не доставило, но не стрелять же из пушки по воробьям...
Мне не раз приходилось, к моему удивлению, читать в газетах и журналах о делах, которыми я занимаюсь, занималась или буду заниматься. В одном случае речь шла о том, что я якобы занимаюсь вопросом о ликвидации популярного в Варшаве рынка. Дело это заведомо не оомбудсманскоеп, то есть вообще не входит в мою компетенцию. Оказалось, что как раз жители, заинтересованные в ликвидации рынка, без ведома Уполномоченного зачислили его в свои ходатаи и пугали им своих оппонентов.
В другом случае газеты (выходившие тогда подпольно) сообщили, что Уполномоченному по гражданским правам направлено за сотнями подписей ходатайство о легализации некоей (зарождающейся) партии. Я проверила — никогда такое ходатайство ко мне не поступало. Но зато потом меня не раз с иронией спрашивали: в какой такой долгий ящик я спрятала это дело? Но у меня нет привычки так поступать и я так не поступала. В тех случаях, когда я считала, что не должна заниматься каким-то делом, я всегда говорила об этом прямо и открыто. Так было (дело RPO/2554/88/II от 2 февраля 1988 г. — здесь важна точная дата!), когда я отказалась предпринять действия по привлечению Государственного совета в полном составе к суду Государственного трибунала. (Дело в том, что, во-первых, у меня вообще нет права на инициативу в этом вопросе, а во-вторых, сформулированное в ходатайстве обвинение в неконституционности действий Госсовета не было в достаточной мере обоснованно — кто интересуется подробностями, пусть обратится к оБюллетенюп Уполномоченного по гражданским правам 1 стр.111 и последующие.)
Такая своего рода оигра омбудсманомп вызывает у меня неприятный осадок. Есть, разумеется, качественная разница между группой хитреньких жильцов, которым грозит выселение и которые голословно утверждают, что одело находится у Уполномоченногоп, чтобы этим трюком задержать невыгодное для них развитие событий, и публикацией (весьма популярной) газеты, которая овпутываетп Уполномоченного по гражданским правам в дела, о которых тот понятия не имеет, которые не относятся к его компетенции и которыми он не должен заниматься. Красиво ли, господа журналисты, писать, что одело уже два года лежит у Уполномоченногоп (сам пост-то существует лишь полтора года) и расписывать при этом горькую участь некоей профессиональной группы (а именно, агентов), требующих изменения в их пользу правил, определяющих их заработки (тогда как дела подобного рода нигде и никогда не входят в компетенцию омбудсмана)? Даже если это дело поступит ко мне, — я не приму его к рассмотрению, ибо оно относится к компетенции профсоюзов (интересы трудящихся), а не Уполномоченного (нарушение прав человека). Зачем же создавать неприятный душок? И я лишь жду, что кто- нибудь напишет: ону, на что это похоже: к Уполномоченному обратилась группа граждан с жалобой на инфляцию, а тот эту проблему не решаетп.
Подойдем к теме с другой стороны. Десятки раз я слышала вопросы: оА возьметесь ли Вы вот за какое дело...?п (следует описание какого-то острого дела: то каких-то привилегий, якобы полученных беззаконно, то злоупотребления применением голой силы со стороны представителя власти, то некое милое дело с персональным подтекстом). Я отвечаю: оВозьмусь, но прошу прислать мне материалы. Посмотрю, подумаю. Что из этого выйдет — не знаю. Но я попытаюсь что-то сделатьп. И ни один из собеседников больше никогда не возвращался к этому разговору. Никогда я не получала хоть бы какой-то бумажки в связи с таким разговором. Прекрасно, может кто-то сказать, а потрудись-ка ты, омбудсман, сам. Да если б полученные мною предварительные сведения содержали то, что дает основания для возбуждения дела, я не колебалась бы ни минуты. Однако... я не намерена носиться по всей Польше, руководствуясь лишь непроверенными слухами, расплывчатыми сведениями, которые не подкреплены фактами. У меня достаточно дел, вытекающих из поступающих ежедневно заявлений и из добросовестных сообщений прессы.
Впрочем, я знаю, что во многих из таких разговоров вовсе и не шла речь о конкретном деле, о том, чтобы я занялась реальным злом: речь шла лишь о проверке моей гражданской добродетели — возьмусь или не возьмусь?
Намерения принимаются за факты, обещанные материалы Уполномоченному не поступают, и все это позднее оказывается основанием для обвинения: оСтрусила — не взялась за это делоп.
Недавно я столкнулась с таким делом. Одна из местных организаций ПРОН прислала мне груду газетных вырезок и обращение по делу одной старушки (сама она мне не написала), которая была не в ладах с судами по делу об овине и о дороге. Из этих бумаг ничего, ну буквально ничего не было видно, кроме того, что одни суды признавали ее правоту, другие же — правоту ее соседа — как обычно и бывает в подобных делах. Я связалась с авторами обращения по телефону. ПРОНовцы объяснили, что старушка хотела бы, чтобы я принесла надзорный протест, но не хочет предоставить документы. Мы договорились, что документы будут все же досланы. Ничего так и не прислали. Дело так и осталось на стадии этого телефонного разговора.
Через три месяца получаю письмо от депутата, который добивается, чтобы я предприняла действия в пользу этой же старушки, рассказывает, что этим делом уже занимался ПРОН и т. д. Оказалось, что старушка остается при убеждении: ПРОН сделал все, что мог, а вот Уполномоченный упорно не хочет ничего предпринять. И опять встает вопрос: правильно ли выступать овтемнуюп, из жалости, в защиту дела, которое ты сам не изучил? правильно ли обещать сотрудничество (досылку документов) и ничего не сделать? Порядочно ли так себя вести?
У Уполномоченного есть свои грехи. оНеобработанныеп дела (их около 30 тысяч, ибо 27 тысяч уже удалось опротолкнутьп), и то, что в этой массе дела (а у нас даже нет подшитых оделп, наши оделап — это скрепленные канцелярскими скрепками документы в разваливающихся картонных папках и в бумажных конвертах) подцепляются одно к другому и — порою — их невозможно бывает найти. Но к числу моих грехов не относится несоблюдение своих обещаний. Если я обещаю что-то проверить — я проверю. Но я рассчитываю на то, что и по отношению ко мне будут поступать добросовестно.
И потому — я полагаю — в несколько лучшем положении находится мой коллега из Франции, который может опереться на защиту закона в тех случаях, когда ему приписывают нечто, к чему он не имеет никакого отношения и за что он не отвечает. Польский же омбудсман в таких случаях пожимает плечами, думает про себя — а чего же еще ожидать от людей, которые применяют та-а-а-а-кой стиль работы. И пишет очередной очерк.