Это — последний из двух очерков, посвященных опринципиальным вопросамп. Здесь я делюсь своими сомнениями о роли Уполномоченного по гражданским правам и о смысле его деятельности. Никогда бы эти два очерка не появились, ибо я всегда считала, что, занимая общественно-политический пост, не следует выставлять напоказ свои сомнения. В конце концов, это как бы трудности, свойственные ремеслу, врач ведь тоже не делится с пациентом своими колебаниями при постановке диагноза или при выборе метода лечения. Он попросту ставит диагноз и принимает решение о методе лечения.
Но состоявшаяся в июле встреча с парламентариями посеяла во мне в этом отношении зерно сомнения и отсюда эти гамлетичные опринципиальные вопросып. Ибо оказалось, что представители высшего органа государственной власти, — органа, связь с которым (и генетическую, и функциональную) я ощущаю сильнее всего и которому я подотчетна — весьма смутно формулируют свои ожидания и пожелания в адрес Уполномоченного и приписывают ему ложные, совершенно чуждые для него роли.
Я говорила нескольким своим знакомым (разумеется, в частном порядке): самое большое разочарование, пережитое мною в связи с назначением на пост Уполномоченного по гражданским правам, состоит в том, что я увидела — меньше всего ощущается потребность как раз в том, что я считаю самым ценным в себе, то есть в четкости работы и в профессиональной честности. Очень многие хотели бы видеть во мне пламенного трибуна собственного дела.
Я далека от того, чтобы пренебрегать общественным значением этой роли и этой функции, но — с моей точки зрения — взять на себя именно эту роль было бы слишком легко и дешево. Бог ты мой, да что же может быть легче для человека, более или менее владеющего пером и словом, чем сочинять день за днем медоточивые призывы и воззвания, нравящиеся всем, а потом ловко распространять их в прессе? Ну и что с того? Будет ли такое занятие ответственным и достойным делом? Ведь это все барахло и дешевка, для этого на самом деле вовсе не нужен Уполномоченный с его профессиональными знаниями и профессиональным аппаратом. Для этого достаточно иметь ловкого беспринципного журналиста. (Внимание: я вовсе не хочу оскорблять журналистов как социальную группу, я критикую определенный тип поведения, встречающийся в жизни, и притом не только у журналистов.)
Пример из моей практики. В одном из дел, где, как я считала, есть основания для принесения надзорного протеста, сама я не имела права принести такой протест (приговор военного суда!). Я хотела сделать своим союзником должностное лицо, правомочное такой протест принести. Дело было трудным, не без деликатного подтекста. Для меня были понятны сомнения и колебания осубъектов права на принесение протестап, хотя я этих сомнений и не разделяла. Если бы я попросту обратилась бы к одному из соответствующих должностных лиц с просьбой, да что там — с горячим призывом, — я могла бы ожидать возражения (быть может, и не произнесенного вслух, но уж наверняка в мыслях): оДорогая пани профессор, Вам легко говорить и уговаривать, — но принимать-то решение должен я... Любителей того, чтобы кто-то за них таскал каштаны из огня, очень много...п. И мне нечем было бы парировать этот довод. Поэтому я поступила иначе.
Двух своих сотрудников (действительно очень хороших) я освободила от обычной работы на десять дней, и они подготовили проект надзорного протеста в таком виде, как если бы речь шла о протесте, который я могла бы внести от своего имени. И этот проект вместе с материалами дела я вручила Управомоченному Субъекту. оДля чего Вы сделали такую громадную работу?п — спросил он — оА для того, — ответила я, — чтобы доказать Вам, что мы серьезно подходим к делу, что мы не пожалели труда и хотим таким образом проявить уважение к предстоящему труду Ваших сотрудников и — не скрою — возложить на Вас моральную обязанность принять положительное решениеп. Через несколько недель был получен ответ, где говорилось, что хотя наш проект и наша концепция пересмотра дела не были одобрены, но Управомоченный Субъект все же принес надзорный протест, опирающийся на его собственную концепцию (которая, замечу, была даже более далеко идущей в том, что касается субъективной стороны дела). Я благодарна Управомоченному Субъекту за смелость, за то, что захотел сам подготовить надзорный протест, за то, что принял мудрое решение. Собственное решение.
Но и моя работа кое в чем помогла. Я убедила, вероятно, Управомоченного Субъекта в том, что я не скольжу по поверхности, что меня нельзя обвинить в том, что я действую лишь посредством ничего не стоящих слов.
По этой причине, берясь за какое-либо дело, предлагая что-либо, я, как огня, избегаю таких ситуаций, где нужно ограничиться лишь просьбой или призывом. Я всегда стараюсь дать аргументы, и притом аргументы юридические, ибо ведь именно право является специальностью Уполномоченного по гражданским правам, стараюсь показать адресату, как он мог бы выйти из занимаемой им позиции, причем, разумеется, — это очень важно! — без потери лица, каким образом, с помощью каких правовых инструментов (и в какой мере это возможно уже сейчас, без изменения нормативных актов) можно достичь предлагаемой Уполномоченным цели.
Призывы же типа: оМы просим Вас поддержать нас, только и всегоп — доводят меня прямо-таки до отчаяния. Я поддержу, если этого требует уважение к правам человека. Я не намерена делать этого политическими средствами, но только и исключительно теми средствами, которые предоставляет в распоряжение Уполномоченного закон о нем.
Несколько недель тому назад ко мне поступило письмо, подписанное примерно полутора десятками жертв пресловутой забастовки на лодзинском транспортном узле. Письмо было поистине отчаянным и описывало бессилие и унижения, испытанные несчастными пассажирами.
— Ну и что? Что может сделать в такой ситуации Уполномоченный? Имеющиеся в его распоряжении средства не подходят к этой ситуации. Кому я могла бы адресовать свое представление? Кто (разумеется, из числа органов власти и официальных учреждений) ответственен за это?
Я вынуждена была ограничиться ответом, что я понимаю авторов письма и сочувствую им, но средства, которыми располагает Уполномоченный, не могут быть в данном случае использованы. А копии письма послала (пусть знают!) двум соответствующим профсоюзам, уже больше одля порядкап, чем веря в то, что это что-то (а что?) даст. Забастовка-то была одикойп.
Бывает и еще хуже. Я получила много писем от пенсионеров по возрасту (теперь таких писем стало приходить меньше, и это означает, что у пенсионеров уже нет даже сил писать письма). Бывает по-разному. Одни ругают меня: озачем нужен такой разрекламированный новый орган, если его создание не привело (еще?) к улучшению положения пенсионеров; надо немедленно упразднить этот пост...п. Другие с отчаянием убеждают меня в том, что им действительно плохо... А некоторые авторы писем, очень культурно и с достоинством, искали у меня... — да, а чего они, собственно, искали? Понимания? Сочувствия? Это были самые горькие письма.
По ужасу и драматизму могут, пожалуй, сравниться с этими письмами те, в которых меня просят о помощи в жилищных делах. Я действительно эти письма читаю. Сама читаю больше, чем многие полагают. И в обоих случаях я вынуждена отвечать, что я не приму дело к своему производству, поскольку как те, так и другие дела выходят за пределы моей компетенции. Это соответствует действительности. Уполномоченный не занимается формированием социальной политики и у него попросту нет квартир для распределения. И я должна отвечать именно так и хотя бы для того, чтобы, отстранившись от того, что ко мне не относится, иметь возможность заниматься теми случаями, где я могу и должна действовать. Только вот мне от этого не легче: ведь и пенсионеры и те, кто нуждается в жилье, обращаясь к Уполномоченному, полагали, что я что-то для них выхлопочу.
Такое убеждение было ошибочным, но я знаю, что Уполномоченный воспринимается авторами таких писем как еще один орган оистеблишментап, который оне хочетп ничего сделать для людей, что Уполномоченного впихивают в один мешок с теми, за улучшение нравов которых борется. И тогда мне приходят в голову слова бога Логе из финала оперы Вагнера оЗолото Рейнап: оFast scham’ ich mich mit ihnen zu schaffenп, то есть в переводе оЯ почти стыжусь того, что я с нимип. И возвращается ко мне сверлящий голову самый горький из всех опринципиальных вопросовп — ос кем я?п.