Нередко мне — как и каждому — приходится читать статьи, посвященные проблемам так называемых отрудныхп людей. Содержание всех таких статей обычно почти одинаковое: где-то работал человек трудный и непокорный, у него были свои нестандартные взгляды, этим он восстановил против себя начальство, потом вступил в бесчисленные конфликты в своем ближайшем окружении (тут следует критика в адрес коллег и товарищей по работе), ну и наконец его выгнали с работы (из организации, из товарищества, из кооператива и т. д.). Сейчас он пишет жалобу за жалобой, но никто не хочет ему помочь. Статья заканчивается привычным вопросом: оНу, и что же обо всем этом думает руководство?п Да еще призывом любить трудных и непокорных, поскольку именно они являются носителями прогресса и высших ценностей, которых нам так недостает в повседневной жизни.
Ныне меня — уже как Уполномоченного по гражданским правам — порой призывают онавести порядокп в такого рода случаях.
В старинных пьесах такое появление кого-то извне, кто все уладит, называлось deus ex machina (боги съезжали откуда-то сверху на веревочках и делали все, что нужно). Моцарт написал оТитово милосердиеп, а в Царстве Польском была широко известна пьеса под названием оМилость императорап. Также и в венской оперетте оХристина Лесовичкап добрый император Франц Иосиф, с которым героиня оперетты случайно познакомилась в лесу (ведь в лесу, как известно, часто прохаживаются переодетые императоры), моментально развязывает все конфликты. Это — самый славный, вымечтанный и ожидаемый способ улаживания всех проблем: кто-то придет, врага уничтожит, сделает так, что жертва восторжествует, и покажет всем, от кого все зависит.
Это — шутка? Ирония? Отсутствие понимания? Быть может, отчасти и так, но прошу мне поверить — с очень большой долей горечи. Я получаю множество писем и призывов вмешаться в оперсональные делап, чаще всего такие дела касаются рабочих и служащих. Содержание подавляющего большинства таких дел одно и то же: я хороший и прекрасный, а они — плохие и омерзительные, но их много, а я один, поэтому они на меня ополчились и доконали меня. Поэтому прошу тебя, Уполномоченный, поспеши мне на помощь, восстанови справедливость, уничтожь врагов и объяви о моей правоте, но только так, чтобы все это видели.
В жизни мало что бывает абсолютно белым или абсолютно черным. Межличностные конфликты тянутся обычно очень долго, проходят своего рода эскалацию, от одного слова к другому, от одной обиды к другой, от одной ссоры до другой. По истечении какого-то времени уже совершенно невозможно понять, кто начал, о чем вообще идет речь, в чем причина конфликта. Осталось уже только одно: истеричная взаимная ненависть и жажда мести. И тут уж не поможет никакой Уполномоченный, никакой закон, никакой суд. Порою тут бывает нужна скорее помощь врача, психолога, психоаналитика и не знаю, кого еще.
В таких случаях самым плохим из всех возможных решений была бы попытка решить конфликт осиловым методомп, потребовать возврата уволенного на прежнюю работу. Ибо тогда то, что — во имя прочного согласия и устранения истоков конфликта — должно быть компромиссным решением, достигнутым путем взаимных уступок, — решается путем навязывания определенного решения. Но решение конфликта ни в коем случае не может быть прочным, если обе — подчеркиваю — обе стороны не согласятся с ним, и притом не только формально, но также in petto. Поэтому я в подобных случаях воздерживаюсь от принесения надзорных протестов, которые содержали бы требование восстановления на прежней работе. Впрочем, был один случай, когда я такой протест внесла (RPO 40114/89/III) и Верховный суд даже удовлетворил этот протест, однако: в протесте не содержалось предложения о разрешении спора по существу, то есть не содержалось требования, чтобы Верховный суд постановил восстановить истца на работе, а лишь требование отменить решение суда первой инстанции на том основании, что суд — на мой взгляд — не очень-то внимательно провел исследование доказательств. Тогда как именно в делах, касающихся отрудныхп, следует именно в этом отношении проявлять особую скрупулезность, ибо именно в подобных делах происходит обычно замалчивание и передергивание фактов, манипулирование различными основаниями увольнения.
Поэтому я написала в этом протесте: оСуд не проверил тщательно упрек в адрес истца в его оконфликтностип. Даже из уже собранных судом доказательств видно, что эта приписываемая истцу черта характера сформировалась на фоне неприязненного отношения руководства к деятельности истца в...п (тут я указывала наименование органа, в котором участвовал истец) и далее: осуд в слишком общих выражениях оперирует двумя понятиями — оупразднение фиктивной должностип и оутрата доверияп, не вникая конкретно в то, какие именно фактические обстоятельства стоят за этими понятиямип.
Занималась я также делом (громким — ибо о нем писали везде и всюду) инженера, который был уволен за грубое нарушение своих трудовых обязанностей, а это огрубое нарушениеп, по утверждению администрации, состояло в том, что он отказался выполнить требование директора, приказавшего ему снять некое сообщение с доски объявлений; кстати, доска принадлежала совету трудящихся, а инженер был членом этого совета. Такая квалификация поведения инженера давала возможность уволить его без согласия совета трудящихся, что и произошло. Что хуже — эта квалификация была признана правильной в ходе возникшего судебного спора, окончательно разрешенного Верховным судом, что препятствовало применению в этом деле надзорного протеста, ибо именно в ходе рассмотрения подобного протеста Верховный суд решил дело частично не в пользу этого инженера.
Я не думаю, что то, что сделал инженер в описанном случае, действительно должно быть признано грубым нарушением трудовых обязанностей. И поэтому я внесла в Президиум Сейма представление (RPO/6424/88/III), в котором просила принять соответствующие законодательные меры, которые исключили бы (это возможно) такое истолкование. К сожалению, я не дождалась ни ответа, ни конкретных действий. Быть может, лучше пойдет дело после выборов в новый Сейм. Что касается судьбы конкретного человека, то безуспешными оказались попытки действовать как через учредительский орган предприятия (мне ответили, что предприятие обладает самостоятельностью), равно как и через воеводу, который пытался подыскать этому человеку новую работу. Но тут возникли расхождения в оценке фактов: инженер расценил сделанное ему предложение как не представляющее интереса и не очень-то серьезное (так он утверждает), по мнению же воеводы, инженер безо всяких оснований пренебрег этим предложением. В конце концов — во имя прекращения конфликта, проявления великодушия и благородства — я написала весьма личное письмо (такого рода письма я пишу очень и очень редко) директору предприятия, с которого был уволен инженер. В этом письме я ссылалась на соображения более общего характера.
В полученном мною ответе говорилось: овысоко оценивая [...] форму обращения и соглашаясь с приведенными [...] аргументами, я предпринял попытку разрешить конфликт. Принять инженера N на прежнюю работу, соответствующую его квалификации, можно было лишь после увольнения другого работника, квалификация которого несколько ниже. Возможность такого решения вопроса я сообщил инженеру, и у меня осталось впечатление, что он с таким решением согласен. Однако с этим не согласился тот, кто в случае осуществления предложения стал бы начальником инженера N; он выразил протест против подобных кадровых изменений. Поскольку мои усилия были направлены на погашение старого конфликта, а отнюдь не на разжигание нового, мне пришлось от этой идеи отказатьсяп. В такой ситуации я ничего сделать не могу: оНичего не делать насильноп — можно и насильно, но зачем? Во имя чего, каких перспектив?
Вот другое дело (в этом случае я умышленно не называю номера дела): уволили учительницу. Сделали это не очень-то красивым образом и не очень-то заботясь о соблюдении принципов порядочности, но все же в пределах — назовем это так — так называемой бюрократической легальности. Я вмешиваюсь, объясняю, стараюсь представить конфликт как можно более объективно. Мои усилия отнюдь не облегчает сама уволенная: она не соглашается абсолютно ни на какие компромиссы, она считает, что даже деятельность моих сотрудников преисполнена враждебности и неприязни к ней, она отвергает нашу тактику и добивается, чтобы мы поддержали ее позицию именно в той форме и в том стиле, как она хочет.
При этом оказалось, что другие учителя этой же школы все, как один, заявили, что если ее восстановят на работе, они все уволятся. Мягко говоря, мало приятная сослуживица.
Будь же мудрым, омбудсман! Прими соломоново решение: разорвать ребенка пополам, лишь бы только восторжествовала справедливость? У меня дрожала рука, честное слово. Выработанный нами компромисс был, разумеется, с презрением отвергнут, а я приобрела заклятого врага, ибо то, что я считала компромиссом, было расценено как уловка.
Я пишу об этом для того, чтобы довести до сознания читателя, что также и перед Уполномоченным часто встают проблемы, разрешить которые возможно лишь при благожелательном сотрудничестве обеих сторон конфликта. Возникают порой ситуации, когда выбирать можно лишь между двумя плохими решениями, и в этих случаях менее плохое решение оказывается вполне хорошим. И так чаще всего бывает там, где уже нет спора о праве и даже нет спора о том, что справедливее: когда-то эти споры были, но сейчас остался лишь межличностный конфликт и никто не хочет уступить ни на йоту, а справедливость участники конфликта представляют себе скорее в образе Немезиды, чем в образе Фемиды.
Тем больше я ценю такие ситуации, когда все же удается чего-то достичь именно по взаимному согласию. В деле RPO/23430/88/III к Уполномоченному также была обращена просьба о принесении надзорного протеста в пользу двух работников, членов Совета трудящихся, которых выгнали с работы. Увольнение мотивировалось тем, что они якобы допустили грубое нарушение своих трудовых обязанностей. В случае принесения мною надзорного протеста, шансов на его удовлетворение было бы весьма мало (поскольку существует правовой принцип, закрепленный в постановлении Верховного суда от 26 апреля 1986 г., III PZP 22/86), но я написала Министру промышленности, что факт грубого нарушения трудовых обязанностей обоими уволенными весьма сомнителен: их участие в митинге, происходящем на площади перед заводом, вряд ли может быть расценено как онарушение порядка в месте работып, а также что ов нынешней изменившейся общественно-политической ситуации правильность судебных решений в юридическом аспекте не всегда равнозначна их правильности в аспекте требования соблюдать социальную справедливостьп и что нынешнее изменение общественно-политической атмосферы о... должно — в рамках требования закона о соблюдении социальной справедливости — побуждать к устранению последствий применения к работникам таких мер, как [...] увольнение...п Так я писала в марте 1989 г. В мае я получила ответ, что министерство прилагает энергичные усилия (предприятие-то обладает самостоятельностью!) для того, чтобы мои предложения были осуществлены. Дай-то Бог! Подожду. Наверное, дождусь, ведь и время уже другое.
Когда я была ребенком, у меня была любимая чашечка с красивым рисунком. Разбилась. оЯ куплю тебе новую чашку, — сказала мне мама, — точно такую же или такую, которая будет еще лучшеп. оНе хочу новую! — твердила я, рыдая, — хочу именно этуп. Взрослые люди знают, что хотеть и иметь возможность — это не одно и то же, что возврат к тому, что прошло, редко удается, особенно в условиях сопротивления окружающих.
Я ценю и люблю подлинно непокорных, носителей новых идей, проводников прогресса. Но я знаю также, что конечным результатом модели либеральной демократии (а на эту модель опирается ведь демократия, о которой идет речь у нас, разве не так?) является печальный, но очевидный принцип: играя против всех, действуя вопреки всем — выиграть невозможно. Лучше действовать убеждением. Тогда можно будет получить если не ту же самую чашку, то хотя бы новую.