Признаюсь, что я очень не люблю кампанейщины. Мне смешно, когда я слышу про одень без ошибокп или онеделю возвращения книг в библиотекип. Меня раздражает лихорадочное наведение порядка во дворах и на складах только из-за того, что на это время пришлась какая-нибудь одекада порядка и чистотып. Собственные сотрудники вызвали у меня грустные размышления и брюзжание, когда в честь визита омбудсманов из Швеции (и только по этой причине) положили на пол плюшевую дорожку, вымыли запыленные окна, и наконец над главным входом сделали навес, предохраняющий от валящихся на голову комьев строительного мусора. (Дело в том, что в нашем здании идет — и еще в течение нескольких лет будет продолжаться — основательный ремонт, а сделать навес раньше якобы никак нельзя было.) Я согласна, что не следует принимать гостей оспустя рукавап и нельзя мириться с грязью. Я совсем не думаю, что достойны похвалы невозвращение книг в библиотеки или, скажем, неписание писем. Однако я решительно возражаю против кампанейских действий напоказ. Ибо тогда мы имеем синусоиду периодов деятельности и периодов застоя. В период кампанейщины — полная мобилизация, все делается ос шикомп, текущая работа лежит без движения, шум, суматоха, все устали от кампании, все газеты непрерывно пишут об одном и том же. Кампания кончилась, и вот уже мало кто заботится о том, что было ее предметом и целью. А прессе эта тема уже давно надоела. Лучше всего было бы жить попросту нормально, делать изо дня в день то, что нужно делать, и столько, сколько нужно, чтобы норма была стабильной, без эксцессов кампанейского усердия и без стыдливой инертности после окончания кампании.
И в общественно-политической жизни бывают всплески моды, акции, кампании. Наверное, так и должно быть, по крайней мере, в средствах массовой информации, ибо подобные явления наблюдаются там испокон веку и по всему миру. Не следует однако переносить такую модель поведения на деятельность каких бы то ни было государственных и общественных организаций, органов и учреждений. Ибо в их функции не входит проведение никаких окампанийп — а входит повседневное осуществление действий, вытекающих из их компетенции.
Вопрос, о котором я на этот раз хочу написать, трудный и серьезный. Речь идет о реабилитации людей, которые пострадали — и нередко весьма сильно — будучи осуждены в сороковые и пятидесятые годы. И вот я очень опасаюсь того, что к этой проблеме будут относиться как к очередной кампании. Это было бы кощунственно для столь серьезной проблемы. Если сегодня решено открыть архивы, говорить в полный голос, информировать о фактах, которые до сих пор либо были вовсе неизвестны, либо о которых было известно лишь из неофициальных источников, — то все это сделано, я полагаю, не для того, чтобы попросту выпустить из котла излишний пар, а затем вновь плотно закрыть котел и следить, не начнет ли стрелка манометра вновь дрожать у красной черты. Между тем, именно такая кампанейщина способствует нервозности и поспешности: а ну как через несколько недель или через несколько месяцев вопрос станет уже неактуальным?.. Отсюда поверхностность и поспешность в действиях средств массовой информации и неизбежно связанный с этим экстремизм некоторых оценок.
Я надеюсь, что расчет с прошлым не будет опошлен сведением его к некоторой — длящейся дольше или не очень долго — кампании.
оКампанияп всегда имеет конец. Лично я сомневаюсь в том, будет ли вообще окончательное разрешение этой проблемы, в том числе в политико-социальной и в моральной плоскости. Ведь процессы происходят в сознании людей, а тут решающее значение имеют взгляды, а также сила эмоций, причем эмоций разного рода, чувство несправедливости или покорности. Я же уверена, что в юридическом аспекте возможно лишь стремление к реабилитации, но не полное осуществление реабилитации всех тех, кто хотел бы и должен быть реабилитирован.
Мой пессимизм проистекает вовсе не только из того, что существуют люди, которые не хотели бы осуществления реабилитации или сопротивляются этому. Полной реабилитации препятствует несовершенство тех правовых средств, которыми мы располагаем. Право и все правовые средства основаны на предположении, что законодательство охорошееп, т. е. справедливое. Разумеется, не исключается возможность ошибок и предусматриваются средства исправления допущенных ошибок. Но эти средства позволяют устранить лишь ошибки, состоящие в слишком широком использовании законодательства, которое в принципе является хорошим. Если же само законодательство плохое или было плохим, подходящие правовые (подчеркиваю: правовые) средства отсутствуют; для этой цели нужно было создать оновоеп право. Реабилитацию (чаще всего) можно осуществить с помощью внесения надзорного протеста. Но этот способ позволяет исправить ошибки, состоящие в неправильном применении закона; он бессилен, если неправилен сам закон. Итак, можно опротестовать в порядке надзора приговор, основанный на доказательствах, полученных незаконными методами, осуждение человека за деяния, которых он не совершал, осуждение при отсутствии доказательств, а также назначение наказания, по своей суровости явно несоразмерного степени тяжести преступления. Если же сам закон был плохой — например, предусматривал наказание за деяния, которые не воспринимаются как заслуживающие наказания, — в этих случаях надзорный протест бесполезен... Более того, если например, допущено нарушение процессуальных норм (пусть даже очень грубое), например, приговор вынесен незаконным составом суда (нормы о составе суда имеют особенно важное значение при рассмотрении дел в военных судах, поскольку недопустимо, чтобы среди судей были люди в звании ниже обвиняемого), либо с нарушением закона проведено исследование доказательств, — то в этих случаях результатом удовлетворения надзорного протеста будет не оправдание обвиняемого, а лишь отмена опротестованного приговора. Между тем, онастоящаяп реабилитация — это только оправдание. Тогда как при отмене приговора речь идет о том, чтобы передать дело на новое рассмотрение (и провести это рассмотрение уже без процессуальных ошибок).
А другие способы? Состоящие не в индивидуальном рассмотрении каждого дела, а в принятии некоего нормативного акта общего характера? Да, но какого? Ведь не существует способа, который позволял бы каким-либо образом, не разбираясь в конкретном деле, отличить шпиона от ошпионап. Ибо ведь в пятидесятые годы осуждали и взяточников, и тех, кто сотрудничал с оккупантами, и настоящих диверсантов. Что же, нам теперь свалить в один мешок и зерно, и мякину? Это не было бы хорошо и для самого озернап. Этим мы лишь во второй раз нанесли бы обиду тем, кто один раз уже пострадал несправедливо.
Я не знаю, не могу себе вообразить, каким способом можно было бы осуществить точное разделение без изучения отдельных дел и конкретных документов. Но если так, издание общего акта о реабилитации представляется излишним1.
Как сообщалось в печати, несколько месяцев назад начались регулярные встречи должностных лиц, имеющих право внесения надзорного протеста (это прежде всего — председатель Верховного суда и Генеральный прокурор, они вправе приносить надзорные протесты на приговоры как судов общей юрисдикции, так и военных судов; затем — председатель Военной коллегии Верховного суда и Главный военный прокурор — только в отношении приговоров военных судов; и, наконец, Министр юстиции и Уполномоченный по гражданским правам — только в отношении приговоров судов общей юрисдикции1. Цель этих встреч — взаимная информация о поступлении ходатайств о реабилитации и о предпринятых по ним действиях. Речь идет прежде всего о том, чтобы избежать дублирования работы (уже были случаи, когда работу по одному и тому же делу начали одновременно несколько органов, а ведь архивное дело-то только одно). Никаких особственныхп функций, никаких полномочий эти встречи не имеют, для придания им таких функций или полномочий нет никаких правовых оснований.
На одной из таких встреч я сказала, что сомневаюсь в возможности юридически корректного общего нормативного акта о реабилитации. Ибо мы перемешиваем зерно с мякиной, и нет правового способа их разделить.
Замечу при случае: речь не может идти об амнистии как форме реабилитации. Не говоря уж о том, что амнистия для этих категорий преступлений уже применялась, у амнистии есть очень существенный недостаток: амнистия предполагает, что деяние было совершено и что осужденный виновен в его совершении, то есть она не снимает с человека обвинения, а лишь в виде милости освобождает его от наказания. Я думаю тем не менее, что было бы желательно издание общего акта о политической и моральной реабилитации.
Что же остается? По моему глубокому убеждению, — делать свое дело: действовать по индивидуальным делам, анализировать конкретные случаи, вносить надзорные протесты там, где это возможно, где известны факты, где есть предпосылки и шансы на удовлетворение протеста. Но я никогда не соглашусь рассматривать все это в категориях окампаниип. Поскольку закон не предусматривает никакого срока, ограничивающего во времени возможность реабилитации — было бы предосудительно самому ставить себе какие-либо тактические ограничения в этом отношении.
Как много поступает дел о реабилитации? На имя Уполномоченного поступило всего немногим более двадцати такого рода ходатайств. Но не во всех этих случаях я могу начать реабилитационное производство: как я уже написала выше, Уполномоченный не вправе вносить надзорный протест на приговор, если дело было рассмотрено военным судом (а это относится, в частности, ко всем приговорам, где обвинение касалось шпионажа и обвиняемые были военнослужащими). В таких случаях Уполномоченный будет передавать дело тому, кто правомочен вносить надзорный протест.
В двух случаях (RPO 19271/88/II и RPO 19202/88/II) Уполномоченный, не имея возможности действовать самостоятельно (военный суд!), старался побудить к этому других, подготавливая соответствующие материалы. По первому из упомянутых дел надзорный протест был внесен и удовлетворен, печать об этом писала. Хотя этот протест был внесен не Уполномоченным, однако я рада, что вложенный в это дело труд не пропал даром и убедил других.
В одном деле (RPO 837/88/II) надзорный протест от имени Уполномоченного был внесен в июле прошлого (1988) года. Протест был удовлетворен. Дело касалось бойца Армии Крайовей из формирования оВеерп.
Другие дела находятся еще в стадии изучения. Оказалось, что порой возникают трудности с поиском архивных дел, с их анализом (когда они некомплектны, что однако не препятствует действиям). Тут нужно помнить, что не существует никакого центрального реестра, бюро или перечня уголовных дел. Не удается его создать. Поэтому инициатива принадлежит всегда заинтересованным лицам либо же поводом служат сигналы печати.
Поэтому я не обещаю ореабилитационной кампаниип — Уполномоченный будет действовать одень за днемп, медленнее, чем ему хотелось бы (наплыв корреспонденции продолжается), но последовательно.
Нужно попросту делать свое дело.