При встречах с иностранными журналистами, если они хотят затронуть так называемую ооструюп тему, меня спрашивают, получает ли Уполномоченный по гражданским правам жалобы от людей, которые были уволены с работы (либо которым было отказано в приеме на работу) в связи с их убеждениями либо в связи с их политической деятельностью (или деятельностью, которая рассматривалась как политическая) в настоящее время или в прошлом. Да, среди писем, касающихся вопросов, связанных с трудовым правом и социальным обеспечением (эта категория писем составляет одну пятую всех поступивших жалоб), встречаются также и такие письма. Их немного, правильнее говорить о единичных случаях таких жалоб. Однако они составляют особую группу и достойны внимания.
Помню одно из первых полученных мною писем (оно произвело на меня грустное впечатление: невесть какая блеклая копия под копирку, агрессивный злобный тон — а ведь письмо было написано тогда, когда даже еще не было известно, кто именно будет Уполномоченным). Автор жаловался на свою нынешнюю работу, утверждая, что он работает не там, где хотел бы и должен был бы работать, и притом лишь потому, что он был активистом оСолидарностип; он высказывал предположение, что я побоюсь или постыжусь ему написать. Я ответила, что, по моему мнению, принципиально недопустимо преследовать людей, препятствовать им в решении столь важной жизненной проблемы, какой является работа, по той лишь причине, что они где-то когда-то с кем-то сотрудничали. Однако это не означает, что каждый (опять-таки, независимо от того, является ли он бывшим интернированным или же, напротив, заслуженным партийным работником) имеет право занять именно тот пост, о котором он мечтает.
Ведь заявление о намерениях не равнозначно праву на осуществление этих намерений и фактической возможности их осуществления. Что с того, что я всегда мечтала стать виртуозной оперной певицей — нет предпосылок... Да — ну, а как проверить, какие же соображения оказались решающими на самом деле в том или ином случае отказа в приеме на работу?
Я — профессор права, неплохо знаю университетскую жизнь, и я могу привести несколько ярких примеров, когда сокрушительный провал на защите кандидатской или докторской диссертации, обросший позднее аурой ополитическогоп дела, имел в действительности гораздо более прозаические причины: в одних случаях диссертация была плохой, в других — диссертант был профессионально слабоват, в третьих же — последнее по счету, но не по важности — сыграли свою роль чисто личные антипатии и неприязненные отношения. И — даю слово! — в подобных случаях одинаково часто встречалось как обвинение оВырубают партийных!п, так и противоположное обвинение оМстят оппозиции!п. Политический ярлычок приободряет обиженного, он может считать тогда себя не жертвой собственных недостатков, а мучеником истории.
Во всем мире случается, что работник, поссорившись с начальством или с окружающими, уходит в другое место. Он расстается со своим предприятием или учреждением и оседает там, где он может начать все заново, поумнев в результате приобретенного опыта, или там, где он находит людей, с которыми ему легко сработаться. Никто этому не удивляется. И сам Ли Якокка, которого прогнал Генри Форд, не видел ничего необычного в том, что прежний хозяин сказал ему: оЯ тебя, Ли, попросту не люблюп, и этого было достаточно для увольнения.
Мобильность людей является — в принципе — явлением положительным, нередко ее специально стимулируют. Например, в ФРГ запрещено принимать на работу профессора в тот университет, где он защитил хабилитационную работу. После защиты он должен уехать в другое место. Он может вернуться — позднее.
В наших условиях, когда нехватка жилья делает нас всех крепостными (людьми, прикрепленными к квартирам, — в отличие от прежних крепостных крестьян, которые были прикреплены к земле), ситуация выглядит совершенно иначе. У нас любой спор — личный, профессиональный, политический — должен быть решен на месте, ибо смена квартиры (и работы) невозможна. А что делать, если в небольшом городке есть лишь один большой завод, где вообще может работать инженер определенной специальности, одна единственная школа, где может работать учитель? К этому прибавляются интересы семьи — ведь жены и мужья тоже где-то работают.
Наша прикрепленность к месту проживания оказывает пагубное влияние на кадровую политику, которая нередко становится причиной негативной селекции (т.е. отбора худших); она имеет столь же пагубные — я без колебаний употребляю именно это слово — политические и социальные последствия. Ибо, пока личные конфликты, профессиональные антипатии, персональные склоки без труда укрываются за ярлыком политики, пока справедливо наказанный или просто уволенный в обычном порядке работник может считать себя мучеником Дела (безразлично — какого), до тех пор не будет никаких шансов на очищение атмосферы, на устранение действительных и мнимых оснований для обвинения властей в лицемерии, до тех пор будут сохраняться порой весьма удивительные порядки на местах.
В тех делах, о которых я здесь пишу, чрезвычайно трудно отделить правду от слухов, выдумку от фактов, оценки от реальной действительности. Уполномоченный по гражданским правам не располагает собственным расследовательским аппаратом, он не умеет также читать мысли и по мановению волшебной палочки раскрывать истинные причины и намерения. Означает ли это, что он бессилен, что он ничего не может сделать в подобных случаях?
Если я читаю письмо учительницы, которая описывает свои трудности с поисками работы и приписывает эти трудности факту своего осуждения за пустяковое, не позорящее правонарушение (хотя несомненно политическое), подпавшее позднее под амнистию, — а потом читаю три решения по этому делу, содержащие сбивчивые, путаные мотивировки отказа в приеме на работу, и притом мотивировки во всех трех решениях различные, то уже одна эта процессуальная неправильность достойна порицания. Ибо — извольте — можно понять, что учитель утратил моральные и идеологические качества, необходимые для работы по своей профессии, но это нужно прежде всего ясно и четко сформулировать, а во-вторых, добросовестно обосновать.
Если я слышу о человеке, который в течение четырех лет не может найти никакой работы, причем за ним тянется хвост недомолвок, но отсутствует четкое изложение позиции властей по этому делу, если вся мотивировка отказа в предоставлении работы сводится по существу к формуле онет, потому что нетп, — я должна протестовать, но не потому, что жалобщик не работает (быть может, он плохой работник; быть может, с ним действительно трудно совместно работать; быть может, в данной местности действительно нет никакой подходящей для него работы), а потому, что с ним ведут недобросовестную игру.
Уполномоченный по гражданским правам не может (и не хочет) никого вынуждать к приему на работу нежелательного претендента. Но он может и должен добиться того, чтобы были указаны действительные причины и основания отказа.
Все новые и новые поколения подключаются к спору о том, существуют ли у поляков национальные особенности характера; но остается фактом, что своеобразный фанатизм, желание настоять на своем, эмоциональное отношение к конфликтам (где основное внимание уделяется тому, чтобы не уронить своего достоинства) требуют таких действий, чтобы обе стороны возможного спора могли сохранить свое лицо. И тут, пожалуй, есть место для действия Уполномоченного, для его вмешательства, его выступления с призывом оиграть по правиламп.
Есть такие профессии (судьи, учителя, чиновники), в отношении которых повсюду в мире власти реализуют для себя известную свободу в подборе кадров. Но оизвестная свободап не должна пониматься как полный произвол, она не означает, что нет необходимости объяснять причины решения. Навсегда останется достижением польской правовой культуры разработка (и в этом огромная заслуга Высшего административного суда Польши) принципа, что так называемое освободное усмотрениеп властей не изъято из-под обязанности мотивировать решение и из-под контроля его обоснованности. Я полагаю, что в будущем принцип, согласно которому любое решение должно содержать мотивировку, и притом включающую изложение фактов, должен получить ранг конституционного принципа. Но уже ныне задачей Уполномоченного является следить за соблюдением процессуальных оправил игрып.
В своем заключении по одному трудному, сложному делу я написала: оЧем более трудным является дело с его содержательной стороны, чем более сомнительными являются его юридические основания, чем больше беспокойства вызывает оно по неюридическим причинам, тем более скрупулезно должны государственные органы соблюдать дух и букву закона, тем более педантично, легалистично и тщательно должны они соблюдать процессуальные правила — которые ведь являются нейтральнымип. Я повторяю это по каждому делу, где речь идет об отказе в предоставлении работы, имеющем оподоплекуп.