Трудное искусство
постановки вопросов

В моем родном институте, главной задачей которого являлось (и является) проведение научных исследований в области права, нам не раз приходилось сталкиваться с просьбами о разъяснении правовых вопросов, о толковании нормативных актов или с прямыми просьбами о даче оавторитетногоп заключения о том, как понимать ту или иную правовую норму. Мы всегда объясняли нашим корреспондентам, что институт — это научное учреждение и в его функции не входит дача заключений о содержании правовых норм.

Разумеется, при написании научных трудов, анализируя с теоретической стороны правовые конструкции или смысл определенных правовых институтов, ученый волей-неволей занимает определенную позицию. И эта позиция бывает потом использована в правоприменительной практике и силой своего авторитета формирует эту практику, оказывает влияние на приговоры и решения судов. Скажу больше, работник науки испытывает глубокое удовлетворение, когда обнаруживает в обоснованиях приговоров и решений следы своих идей, своих толкований и своих логических конструкций. Я и сама горжусь несколькими случаями такого рода.

Но почему же однако ученые-юристы отказываются давать заключение опо требованиюп и уж во всяком случае, если и делают это, то с большой неохотой и с величайшей осторожностью, которая проявляется в том, что они избегают предопределять пути решения спорных вопросов? Это происходит не из страха, не из перестраховки и не из неуверенности в себе. Проблема состоит в том, что мнение, взгляд или точка зрения по юридическому вопросу, даже если они принадлежат признанному авторитету в науке, — могут (и должны) действовать исключительно силой своей аргументации; такие мнения однако не могут быть оавторитетнымип в том смысле, чтобы они действовали оаргументом силып, то есть чтобы они связывали органы администрации и суды, и эти органы обязаны были следовать этим мнениям.

С такой же трудностью сталкивается и Уполномоченный по гражданским правам. Я получаю немало писем, авторы которых добиваются, чтобы я овысказала авторитетное мнениеп, оразрешила неясности в толковании правовой нормып, озаняла определенную позицию в отношении смысла правовой нормып, одала заключение о толкованиип и т. д. Получив лаконичный ответ: оУполномоченный не дает заключений по правовым вопросамп, — авторы таких писем нередко обижаются на меня. Я им отвечаю: я очень стараюсь как можно лучше делать то, что входит в компетенцию Уполномоченного, но при этом не ввязываться в действия, выходящие за пределы того, что закон предписал ему делать и для чего был создан этот правовой институт.

Поэтому Уполномоченный принципиально не участвует в работе по подготовке законопроектов (хотя, признаюсь по секрету, когда-то я очень любила этим заниматься), не подготавливает заключений по правовым вопросам и не дает общеобязательных толкований правовых норм. Правом давать такие общеобязательные толкования наделен ныне Конституционный суд.

оНу и что за беда, — приходится встречать и такое мнение — ведь у Уполномоченного есть квалифицированные сотрудники, вот и пусть бы специалисты дали гражданину добрый профессиональный советп. Нет, — беда. Ибо я знаю, что тот, кто просит разрешить безобидную абстрактную проблему — на деле намерен размахивать ответом на бланке Уполномоченного, например, в суде. А Уполномоченный не вправе (и никто не вправе!) нарушать независимость судей. Разумеется, Уполномоченный так или иначе толкует правовые нормы и, формулируя свою позицию, дает определенную интерпретацию этих норм, но лишь в связи с поступившими заявлениями, в ходе рассмотрения этих заявлений или на основе этих заявлений.

Порой бывает и так, что Уполномоченный видит возможность разных вариантов толкования. Он склоняется к одному из вариантов, но не уверен в том, что с его мнением согласятся, скажем, суды, к компетенции которых относится разрешение конкретных споров. А поскольку суды выносят свои приговоры и решения оименем Польской Народной Республикип, то именно судам принадлежит тут решающий голос. При таких обстоятельствах было бы легкомысленно со стороны Уполномоченного популяризировать иное толкование. К сожалению, закон об Уполномоченном не предусматривает его права ставить правовые вопросы перед Верховным судом. Поэтому в подобных случаях Уполномоченный старается заинтересовать проблемой тех, кто такое право имеет.

Например, недавно Генеральный прокурор внес на рассмотрение Верховного суда два правовых вопроса, касающихся закона о распоряжении земельными участками. О постановке этих вопросов просил Генпрокурора Уполномоченный (RPO 18993/88/IV): речь идет о том, могут ли люди, которые приобрели у государства недвижимость (дом, приватизированную квартиру) или получили в вечное пользование земельный участок и за которыми позднее, уже после приобретения ими недвижимости, было признано право на зачет эквивалента за недвижимость, оставленную за границей (на территориях к востоку от Западного Буга), — могут ли эти лица просить о зачете этого эквивалента или нет. На практике органы администрации говорят гражданину: поскольку в законе записан принцип, что гражданин может приобрести у государства лишь один объект недвижимости, а ты, дорогой гражданин, уже такую недвижимость приобрел, то не имеет никакого значения тот факт, что ныне, когда смягчены правила доказывания наличия оставленного за Бугом имущества, ты сумел доказать свое право на эквивалент (то есть на то, чтобы стоимость оставленного за послевоенными границами имущества была зачтена в счет единовременных и периодических платежей за приобретенную у государства недвижимость). Другими словами — все свои права ты утратил и должен платить.

Уполномоченный (и Генеральный прокурор) увидели возможность иного толкования закона. Однако поскольку конкретные споры, которые могут возникнуть, подлежат рассмотрению судами, необходимо, чтобы правовую проблему рассмотрел Верховный Суд.

Одновременно был задан и второй вопрос: вправе ли те, кто имеет право на эквивалент за оставшееся за границей имущество, осуществить цессию своего права, то есть передать это право другим лицам, или же цессия права на эквивалент не допускается. Также и в этом вопросе следует подождать авторитетного разъяснения Верховного суда. И лишь тогда Уполномоченный сможет ответственным образом выразить свое отношение к установившейся практике органов администрации, а граждане смогут получить уверенность в том, имеют ли заявленные ими требования шансы на их правовую защиту судом или они не могут на это рассчитывать.

В другом деле (RPO 25499/88/III) я попросила Государственный совет дать толкование нормативного акта. В данном случае необходимо было дать толкование Конвенции о сотрудничестве в области социальной политики и социальной администрации, которую Польша заключила с Чехословакией в 1948 году. Дело самое житейское — Крыстина Б. ныне является гражданкой Польши, здесь живет, здесь работает. Однако по рождению госпожа Б. — гражданка Чехословакии; она вышла замуж за поляка и переселилась в Польшу. Сейчас речь идет о том, что с 1957 по 1973 год она работала в Чехословакии и хотела бы, чтобы этот период был засчитан в ее трудовой стаж.

Предприятие, где работает г-жа Б., направило запрос в Министерство труда и социальной политики и получило ответ со ссылкой на положение упомянутой Конвенции, что ограждане одного государства, работающие на территории другого государства, и их семьи рассматриваются с точки зрения нормативных актов о труде того государства, где они работают, наравне с собственными гражданами этого государствап. Уполномоченный не может, разумеется, осказатьп, чтобы спорный период был зачтен в трудовой стаж г-жи Б. Он не может также навязать свое собственное толкование правовой нормы. Поэтому я и обратилась в Государственный совет (это было до последнего изменения Конституции) с просьбой дать толкование процитированного положения Конвенции. Не говоря уж о том, правильно ли вообще министерство применило к ситуации г-жи Б. именно эту правовую норму, поражает (по крайне мере, меня) отсутствие гибкости в принятой министерством интерпретации. Министерство подчеркивает тот факт, что г-жа Б. не является ныне гражданкой Чехословакии, и игнорирует тот факт, что она все же проработала эти 16 лет! По логике министерства следует посоветовать г-же Б. перейти обратно в гражданство Чехословакии, затем урегулировать в Чехословакии все формальности, связанные с исчислением трудового стажа, ну а потом вновь просить о предоставлении польского гражданства, ибо тогда — по критикуемой мною интерпретации — все было бы в порядке.

Мне и самой интересно, захочет ли Государственный совет заняться предложенным мною вопросом и сможет ли г-жа Б. оутрястип наконец свои дела. Если бы этого не произошло, если бы Госсовет признал, что этим вопросом не надо заниматься, ничего не поделаешь: повидимому, Уполномоченный, ставя свой вопрос, не убедил Госсовет, что вопрос достоин того, чтобы над ним задуматься. Ему остается лишь то утешение, что он старался.

А я, в свою очередь, порою задумываюсь над тем, почему история некоторых попадающих ко мне дел напоминает заголовок знаменитой комедии Шекспира. Какой именно комедии? — я предлагаю, чтобы это угадали те, кто она полном серьезеп утверждают, будто буквальный текст статьи 3 Конвенции не позволяет признать, что г-жа Б. действительно проработала в свое время эти 16 лет, поскольку она была тогда гражданкой братской страны.