Согласно ходячему мнению, законы должны быть понятны каждому. А если дело обстоит иначе, то следует с этим бороться. Гм-гм... Пожалуй, это не совсем так.
Пользуемся же мы электрическим утюгом, газовой плитой, автоматической стиральной машиной, телевизором, а порой даже и персональным компьютером и нам даже и в голову не приходит требовать от создателей этих изделий, чтобы они конструировали плоды своей мысли таким образом, дабы любой пользующийся тем или иным конкретным устройством понимал, как и почему оно функционирует. На деле для потребителя достаточно, если он будет знать, как им пользоваться; и знать признаки неисправности с тем чтобы своевременно обратиться к специалисту, который проверит изделие, определит причину неисправности и устранит ее.
Поэтому для меня неубедительны популистские лозунги, что было бы лучше всего, чтобы гражданину никогда в жизни не пришлось столкнуться с юристами, чтобы ему никогда не пришлось искать юридического совета. А тот факт, что достичь этого невозможно, свидетельствует якобы о деградации нашей правовой системы.
С правом обстоит дело так же, как с любым искусством, с любой отраслью знаний: в нем есть дилетанты, ремесленники, специалисты и мастера своего дела. В этом нет ничего удивительного. Тонкости авторского и изобретательского права, нюансы правового регулирования рынка ценных бумаг, подробности правового режима ипотеки (ссуды под залог недвижимости), все это явно не те вопросы, которые должны занимать ум среднего гражданина. И проявлением демагогии чистой воды было бы, скажем, требование упразднить правовой институт индоссамента векселя (передаточной надписи), поскольку этот правовой институт не всем понятен и надо вместо этого выдумать что-нибудь попроще, не обращая никакого внимания на международные конвенции, предопределяющие определенные положения законодательства о векселях.
Я думаю, что требование ясности закона, доступности закона для каждого гражданина при правильном понимании этого требования означает нечто иное. Речь идет о том, чтобы гражданин знал касающиеся его законы, мог оценить свои шансы и знал, когда надо обратиться за помощью к специалисту. Ведь в конце концов никто не несется к врачу при малейшем насморке или малейшей боли в животе. Иначе говоря, речь идет о том, чтобы гражданин знал предоставляемые ему законом права, знал освойп закон, регулирующий его права и обязанности как субъекта права, знал, что ему положено, что он вправе делать.
Один из сотрудников моего аппарата, опытный судья с большим стажем работы, занимающийся у меня пенсионными вопросами, сказал мне, что работая с поступившими на мое имя заявлениями по этим вопросам (а их очень много: они составляют 25% всех заявлений, поступивших на имя Уполномоченного), он обнаружил характерное явление. Граждане не знают своих прав и пределов этих прав; по большей части, они лишь знают, что эти вопросы регулируются окакими-то постановлениямип. Но граждане не верят, что эти постановления добросовестно и без всяких уловок будут применены в их деле (они подозревают, что с помощью какого-либо трюка их обведут вокруг пальца), а если даже какое-нибудь право за ними признано, они не верят, что их этого права не лишат еще каким-нибудь трюком уже на стадии осуществления этого права.
Это общее недоверие и подозрительность приводят к тому, что вместо того, чтобы задуматься над тем: на что же я имею право — и затем добиваться осуществления этого права, они ищут оспособп как оуладитьп свое дело, как ораздобытьп для себя то, что ему — в его представлении — положено. Тем самым в значительной степени смазывается различие между правами и фактически существующими интересами. И что еще хуже, эти фактические интересы отождествляются с правами (омне это нужно, — значит, мне это положеноп).
Чтобы с такой позицией бороться, чтобы придти к такому положению, когда чувство права (правовая интуиция) укоренится в сознании граждан, необходимы несколько условий.
Я повторяю вновь и вновь: хорошие законы, хорошее право — это не только положения, записанные в законах и других нормативных актах, это также принципы и система ценностей, уважаемые обществом. Поэтому при создании правовых норм законодатель отнюдь не волен делать все, что ему заблагорассудится, нет, он должен (если, конечно, он хочет, чтобы созданные им правовые нормы укрепляли, а не разрушали очувство правап, правосознание граждан, чтобы они стали фактором, укрепляющим доверие граждан к властям и к законам) проявлять уважение к этим принципам и к этим ценностям, должен с ними считаться. Тогда и гражданин, отдающий себе отчет в этих ценностях и в этих принципах, смело сможет этим и ограничить свои познания в праве, по крайней мере в жизненно важных для него вопросах, а знание подробностей о положениях нормативных актов оставить — как это и должно быть — специалистам.
Да, но для того, чтобы так было, нужно, чтобы сами законы исходили из этих принципов и этих ценностей. А с этим дело обстоит не лучшим образом. Можно с уверенностью сказать, что никак не способствует этому такая ситуация (а именно с ней мы столкнулись, а как же, несколько лет тому назад, и причем дело касалось как раз пенсий), когда правовые нормы, предусматривающие право граждан на что-то, были отменены как раз перед наступлением срока их осуществления, прежде чем эти нормы успели принести гражданам обещанную им и ожидавшуюся ими выгоду. Законодатель может все... Да неужели?
Выдача законодателем овекселя без покрытияп разрушает доверие граждан, порождает обвинение в лицемерности законов. Так произошло и с метаморфозами (путем бесчисленных изменений) правового режима студенческих оквартирных книжечекп. Было обещано принятие определенных мер, были сформулированы обещания, а потом оказалось, что их некому осуществлять. Когда Уполномоченный по гражданским правам обратился с запросом по этому вопросу, подчеркивая, что закон не должен становиться овекселем без покрытияп (RPO/L/25/88), — он получил ответ, что есть намерение выкупить этот овексельп, что для этого предпринимаются усилия, но все продлится еще несколько лет (сколько конкретно лет — не сказано). Но неужели к векселю без покрытия будет такое же уважение, как к векселю солидного коммерсанта?
Другая проблема — получение эквивалента за озабужанскоеп имущество. Я очень рада, что это дело наконец завершилось: срок получения эквивалента продлен до конца 1990 года и право зачета эквивалента оставленного имущества в стоимость приобретаемого у государства имущества распространено на приобретение земель сельскохозяйственного назначения.
Но, начиная с самого первого своего представления на эту тему (еще в феврале 1988 года), я постоянно повторяю, что основной ошибкой, допущенной администрацией в этом деле, был факт пассивного ожидания обращений граждан, отсутствие каких-либо организационных рамок для решения этих вопросов. Ныне — после длительной переписки — узнаю, что дело на правильном пути, что местным органам сообщено, разъяснено и проведено их переобучение и что определенная часть земельных участков будет выделена именно на эти цели, а на соответствующие органы возложена обязанность ведения реестров недвижимостей, предназначенных на цели продажи с зачетом эквивалента озабужанскогоп имущества, и постоянного поддержания этих реестров в состоянии, отвечающем реальности. Да, но ведь я писала о необходимости банков данных, куда вносились бы не только предлагаемые к продаже недвижимости, но и реестры граждан, имеющих право на этот эквивалент, чтобы каждый орган местной администрации знал, какова потребность граждан данного региона в этом эквиваленте. Знал хотя бы ориентировочно, хотя бы приблизительно, хотя бы в принципе... Ведь речь идет именно о том, что в течение сорока лет так и не хватило то ли умения, то ли желания составить такой баланс. Зачем же упорствовать в прежних ошибках? Ну и я вновь надоедаю и пишу (RPO/1335/88/IV).
Признаюсь, что я уже достаточно занималась проблемой предварительной оплаты за автомобили, но получается, что стоит только выпустить что-то из своего поля зрения... Как помнят читатели, Президиум Правительства, рассмотрев представления Уполномоченного по гражданским правам, взял на себя обязательство принять организационные меры для уменьшения просроченной задолженности по этим обязательствам и, в частности, согласился с требованием ввести цессию (передачу) этих прав, а также восстановить существовавшие ранее договорные санкции за отказ продать автомобиль в обусловленный договором срок. Ну и что? Цессия введена.
А сейчас в мои руки попал проект нормативного акта, касающийся продажи автомобилей, за которые уже внесена предоплата — и меня заинтересовал вопрос об этих несчастных санкциях. На первый взгляд, санкции предусмотрены. Но только вот за начальный момент для исчисления размера санкций принята не та дата, когда автомобиль должен был быть продан в соответствии с договором о покупке автомобиля на условиях предварительной оплаты (а право на заключение такого договора разыгрывалось в лотерее), а дата высылки приглашения покупателю прибыть для выбора автомобиля. А это ведь совсем не одно и то же. Это же такая мелочь! Вы хотели санкции? Вот, пожалуйста, санкции будут. Здесь что-нибудь урвем, там захомутаем — авось никто не обратит внимания. Не вышло, заметили.
Ну, что же, я внесла очередное представление. Я не знаю, приведет ли это представление к желательному результату, я ведь исполнительной власти не имею. Но я громко заявляю: господа, вы играете в плохие игры. Я говорю даже не о том, что вы недобросовестно и с искажениями выполняете то, к чему вас обязал Президиум правительства. А о том, что попытки оуладитьп дело неким оспособомп, вопреки коммерческой добросовестности и добрым нравам, нарушают принцип доверия граждан к добросовестности действий банка, и притом банка как-никак государственного, и доверие к добросовестности опостановленийп. Подрыв правосознания граждан в широком масштабе — вот цена озамотанныхп договорных санкций.
Я полагаю, что такая цена весьма высока. Поэтому я пишу новое представление, это уже пятое представление по этому вопросу, но я терпелива, до конца моего срока остается еще три года.