Поставленный в заголовке этого очерка вопрос не дает покоя человечеству уже не одну тысячу лет. Этому вопросу мы обязаны появлением прекрасных философских школ, дискуссий и книг. Но у Уполномоченного по гражданским правам есть особые причины для того, чтобы задавать этот вопрос себе и другим.
Ибо в статье 1 Закона об Уполномоченном по гражданским правам говорится (часть 1 этой статьи): оУполномоченный проверяет, по делам о защите прав и свобод человека, не привело ли действие или бездействие органов, организаций и учреждений, призванных соблюдать и осуществлять эти права и свободы, к нарушению закона, а также к нарушению принципов общежития и социальной справедливостип.
Как мы видим, законодатель в явной форме возлагает на Уполномоченного обязанность оценивать ситуацию не только с чисто легалистичной точки зрения, но — опираясь на опринципы общежития и социальной справедливостип. Лично я полагаю, что чем проще, тем лучше, и я бы предпочла, чтобы в законе упоминалась просто справедливость, а не осоциальная справедливостьп (ибо, поскольку справедливость касается отношений между людьми, она тем самым всегда осоциальнаяп). А под опринципами общежитияп я понимаю просто опорядочностьп, или, как говорят англичане, fair play (чистую игру); а впрочем, понятно, что здесь имеется в виду.
Но сделать практические выводы из всего сказанного нелегко. Все хорошо, пока мы остаемся на олегалистичныхп позициях, то есть на почве соблюдения правовых норм. Известно, что право — это не просто сухая буква закона. Известно (и я писала об этом в очерке 4-ом оБожественное искусство толкованияп), что Уполномоченный при правовой оценке ситуации должен руководствоваться аксиологией (иерархией ценностей), ориентированной на приоритет прав человека, причем такой подход основывается на применении функционального и системного методов толкования правовых норм. Но я задаю вопрос: а что же дальше? а что, если сама правовая норма начинает возбуждать сомнения? Очевидно (я цитирую свое заключение по делу RPO 393/88/III), оУполномоченный по гражданским правам в принципе исходит из презумпции, что законы — которые, как записано в части 1 статьи 8 Конституции — выражают оинтересы и волю трудящихсяп, являются правильными и справедливымип. Но ведь совсем нередко случается, что законы представляются нам несправедливыми или даже действительно являются совершенно несправедливыми. Неудивительно, что законы нередко представляются кому-то несправедливыми: ибо ведь право представляет собой инструмент регулирования отношений между людьми на базе какого-то компромисса различных интересов, а всякий компромисс предполагает ущерб для интересов какого-то лица или группы.
Я получила, например, письмо от польской гражданки, проживающей в гор. Мальме (Швеция), которая — как видно из содержания письма — интересуется вопросами собственности на доходные (многоквартирные) дома в Польше. Как известно, сумма собираемой с жильцов подобного дома квартплаты недостаточна для того, чтобы наши одомовладельцып могли поддерживать эти дома в надлежащем состоянии. У меня есть большая пачка писем от жильцов, которые проживают в таких домах на основании полученных ими оордеров на предоставление жилого помещенияп. Из писем видно, что эти дома плохо содержатся, порой просто разваливаются. Каждый из авторов этих писем приводит свои аргументы и хочет, чтобы Уполномоченный поддержал его и признал онесправедливость законап. Но только ведь для каждого из них онесправедливостьп означает нечто противоположное тому, что под этим понимает другая сторона...
Ну так как же быть с упреками в онесправедливостип самого права? В таких случаях надо перенести процесс оценки ситуации как бы на более высокий уровень, на уровень Конституции. Если в отношении каких-нибудь правовых норм выдвигается упрек в их онесправедливостип, следует проверить, соответствуют ли эти правовые нормы Конституции, включая содержащуюся в Конституции аксиологию, то есть иерархию ценностей.
И опять-таки, надо сказать, что во многих полученных мною письмах вновь и вновь выдвигаются упреки в нарушении конституционного принципа равенства, но формулируются эти упреки примерно так: оравенство нарушено, ибо другие имеют нечто, чего нет у меняп, или еще так: оравенство нарушено, ибо меня обязывают к чему-то, к чему других не обязываютп. В действительности все совсем не так. Уполномоченный не разделяет концепции равенства, понимаемого как примитивная уравниловка (помните лозунг об оодинаковых желудкахп?) Я признаю, что (как сказано в постановлении Конституционного суда по делу RPO/L/18/88) оравенство перед законом не означает равенства долей, оно означает применение одной и той же мерки по всем заинтересованным, оценку их ситуации по одним и тем же критериям и равное внимание к их нуждам и интересамп.
При оценке осправедливости правап не следует забывать также о тех нормах международного права, которые связывают нашу страну, а особенно о нормах, содержащихся в Пактах о правах человека (порой у меня создается впечатление, что, хотя об этих Пактах много говорят, но мало кто их читал). Ибо (как сказано в моем заключении RPO/7035/88/III), оУполномоченный в принципе выступает за полное и последовательное осуществление положений Пактов, поскольку Пакты представляют собой выработанный человечеством комплекс в высшей степени гуманных и прогрессивных принциповп.
Из изложенного видно, что Уполномоченный прилагает все силы к тому, чтобы не противопоставлять праву как некоторой системе норм другой системы норм, опирающейся лишь на справедливость. Он понимает связывающую его процитированную выше статью 1 освоегоп закона как свою обязанность толковать правовые нормы в духе справедливости, ориентированной на права человека. Согласно этой концепции, справедливость — это не оотмычкап к праву, а лишь средство уяснения содержания права и его толкования, всегда в пределах ообщепринятых правовых способов рассужденияп. Деятельность Уполномоченного никоим образом не должна способствовать подрыву правопорядка во имя абстрактно понимаемой справедливости (я помню, что остаюсь профессором права, и я намерена и в будущем им оставаться).
Когда я задумываюсь над тем, как мне для себя, для использования в своей практической деятельности определить мое отношение к тому, что справедливо и что несправедливо, я вспоминаю совет великого Тадеуша Котарбиньского в его оРазмышлениях о достойной жизнип: оСправедливость энтузиастов справедливости имеет совсем другой смысл. У них всегда речь идет о некоем равенстве и о некоей зависимости между тем, кто что делает, и тем, что он ос этого имеетп. Эти вопросы чрезвычайно запутанны и наивность многих поборников справедливости состоит в том, что они не отдают себе отчета в сложности проблемы: как в каждом отдельном случае понимать равенство и эту справедливую зависимость. /.../ А желая последовательно солидаризироваться с тем,что достойно признания и одобрения в мыслях и действиях почитателей справедливости, недопустимо связывать себя той или иной концепцией полной и совершенной справедливости, необходимо и достаточно отнестись к их порывам как к бунту против явной несправедливости. Многое станет тогда совершенно ясным...п
Под этими словами я готова подписаться обеими руками — не положительная дефиниция совершенной справедливости, но достижение справедливости путем устранения проявлений явной несправедливости.
Нередко кое-кто из почитателей совершенной справедливости стремится заразить польского омбудсмана своей горячностью. Из одной газеты я узнала, что якобы (я пишу оякобып, поскольку еще не видела документов) жители одной деревеньки, где произошло омерзительное убийство, обратились ко мне с призывом, чтобы я лично позаботилась о примерном наказании для убийцы (который — замечу — является сейчас обвиняемым по уголовному делу). Не знаю, чего от меня ожидают, и предпочитаю не домысливать. Прочитав об этом обращении, я — впервые со дня вступления на свой пост — почувствовала себя глубоко уязвленной. Люди! Есть же разница между линчеванием и правосудием, между самосудом и применением закона, между Уполномоченным по гражданским правам и палачом. То видение справедливости, которое проявилось в этом направленном мне обращении — это не мое видение.