1. Концепции прав человека и их значение
для посткоммунистической России

Права человека — одно из наиболее часто употребляемых словосочетаний в современном политическом лексиконе. Неисчислимо количество публикаций, посвященных правам человека. И все же вряд ли можно сказать, что здесь царит полная ясность и никаких вопросов нет. Достаточно упомянуть тот факт, что к числу правозащитных относят себя самые разнородные общественные организации, осуществляющие различные виды деятельности (от политического противостояния властям до правового просвещения и юридической помощи населению).

Чтобы каким-то образом прояснить, уточнить и структурировать многогранное понятие оправа человекап, не обойтись без краткого исторического экскурса, который поможет понять, что же именно означает для современного мира это столь всеобъемлющее словосочетание.

Отправной точкой такого экскурса может служить Декларация прав человека и гражданина, принятая Национальным Собранием Франции 27 августа 1791 г., преамбула которой гласила следующее: оПредставители французского народа, образовав Национальное собрание и полагая, что невежество, забвение прав человека и пренебрежение к ним являются единственными причинами общественных бедствий и пороков правительств, приняли решение изложить в торжественной декларации естественные, неотъемлемые и священные права человека, чтобы такая декларация, неизменно пребывая перед взорами всех членов общественного союза, постоянно напоминала им их права и обязанности; чтобы действия законодательной и исполнительной властей при возможном сопоставлении в любой момент с целями каждого политического учреждения встречали большее уважение; чтобы притязания граждан, основанные отныне на простых и непререкаемых началах, устремлялись к соблюдению конституции и к всеобщему благополучиюп.

Декларация, провозгласив, что люди рождаются и остаются свободными и равными в правах, к числу последних отнесла свободу, собственность, безопасность и сопротивление угнетению.

При этом свобода была определена как возможность оделать все, что не приносит вреда другомуп. Границы свободы определяются законом. В ст.7 Декларации был сформулирован принцип неприкосновенности личности (оникто не может подвергнуться обвинению, задержанию или заключению иначе, как в случаях, предусмотренных законом и при соблюдении форм, предписанных закономп), а в ст.ст.8 и 9 — принцип презумпции невиновности и запрет придания обратной силы закону, объявляющему то или иное деяние преступным.

Декларация провозглашала свободу выражения мыслей и мнений одним из одрагоценнейших прав человекап, а также свободу совести.

Священным и неприкосновенным признано право собственности, поэтому оникто не может быть лишен ее иначе, как в случае установленной законом несомненной общественной необходимости и при условии справедливого и предварительного возмещения...п.

Значительно менее четко определено право на сопротивление угнетению. Однако Декларация сформулировала положение, ставшее исходным для многих определений и толкований другого ключевого понятия современности — оправового государствап. Согласно ст.16 Декларации, олюбое общество, в котором не обеспечено пользование правами и не проведено разделение властей, не имеет Конституциип.

Менее чем через месяц, 25 сентября 1791 г., Конгресс США принял Билль о правах в качестве десяти поправок к Конституции, которые были ратифицированы штатами к концу этого же года.

Несмотря на общность идей американского Билля о правах и французской Декларации, их юридическая конструкция резко различается. Менее патетические и более строгие формулировки Билля о правах дают юридически четко представление о круге тех прав, которые в силу своей значимости возведены в ранг конституционных положений. К их числу были отнесены:

- запрет издания законов, устанавливающих какую-либо религию или запрещающих свободное исповедание таковой;

- свобода слова и прессы;

- право на мирные собрания и обращения к правительству с жалобами на злоупотребления;

- право на обладание оружием;

- право на защищенность личности, жилища, бумаг и имущества от необоснованных задержаний, обысков и выемок;

- недопустимость привлечения к уголовной ответственности за преступление, караемое смертной казнью или бесчестящее лицо, его совершившее, иначе как по решению присяжных или обвинительному акту большого жюри;

- никто не должен преследоваться дважды за одно и то же деяние;

- никто не должен принуждаться свидетельствовать против себя;

- никто не может быть лишен жизни, свободы или собственности без должной юридической процедуры;

- частная собственность не может быть изъята для общественного использования без справедливой компенсации;

- по всем уголовным делам обвиняемый имеет право на скорое и гласное судебное разбирательство беспристрастными присяжными из того штата и округа, где было совершено преступление;

- обвиняемый должен быть проинформирован о характере и основаниях обвинения;

- право обвиняемого на очную ставку со свидетелями, дающими против него показания;

- право иметь защитника;

- право на то, что явка свидетелей защиты будет обеспечена судом;

- запрет суду требовать чрезмерно высокий залог, назначать чрезмерно высокий штраф и назначать жестокие и онеобычныеп наказания.

Как видно из приведенных положений Конституции США, большинство из них касаются правил судебной процедуры, представляющей важнейшую гарантию от произвола властей.

Оба документа — Декларация прав человека и гражданина и Билль о правах — юридически воплотили и закрепили существовавшую много веков идею о том, что люди не являются достоянием государственной власти. Они имеют права, которые государство обязано соблюдать.

Более чем двухвековое развитие этой идеи и ее юридическое воплощение богато как разнообразными трактовками исходного комплекса прав, так и появлением новых законодательно закрепленных, а также включенных в международные акты прав и свобод личности.

Если в конце XVIII века все провозглашаемые и законодательно закрепляемые права, относящиеся к категории оестественных и неотчуждаемыхп, концентрировались вокруг идеи свободы, признаваемой высшей ценностью, то в XX веке появились права овторого поколенияп, призванные гарантировать жизнь не только свободную, но и относительно обеспеченную.

Права второго поколения, т. е. социально-экономические, внесли достаточно существенные коррективы в юридическую модель отношений личности и государства. Если гражданские и политические права были призваны оградить личность от произвольных действий властей, опоместивп ее в охраняемое законом опространство свободып, то социально-экономические права определенным образом опривязывалип человека к государству, обязывая последнее помогать тем, кому грозит опасность утонуть в оморе свободып. Но эту помощь государство могло оказывать лишь за счет тех членов общества, которые оказались наиболее искусными пловцами.

Таким образом, если суть гражданских и политических прав состоит в ограничении роли государства в духовном, социально-экономическом и политическом регулировании, предоставляя больше свободы выбора для личности, то социально-экономические права расширяют сферу государственного контроля, повышают патронажную роль государства по отношению к обществу.

Права первого поколения воплотили и юридически закрепили ценности либерального общества. Права второго поколения — отражают ценности социально ориентированного государства.

Поиски баланса между гарантиями свободы личности, с одной стороны, и правом государства перераспределять те или иные жизненные блага — с другой, оказались весьма сложными. Во всяком случае, конституционное закрепление социально-экономических прав пошло довольно своеобразным путем. Пионером в этом процессе оказалась Мексика. Политическая Конституция Мексиканских Соединенных Штатов была принята 31 января 1917 г.

Шестой раздел этой Конституции (оО труде и социальном обеспечениип) не только провозглашал право каждого человека на достойный и общественно полезный труд, но и регламентировал продолжительность рабочего дня (максимум восемь часов), запрещал использовать труд подростков моложе 14 лет, устанавливал шестидневную рабочую неделю, условия труда беременных женщин и т. д.

Необходимо отметить, что включенные в мексиканскую Конституцию положения, касающиеся труда и социального обеспечения, весьма разнородны по характеру формулировок. Одни из них детализированы до уровня норм специального закона (ов период кормления женщины имеют право на два специальных перерыва в течение рабочего дня по полчаса каждый для кормления ребенкап), другие — декларативны и малореалистичны, если учитывать экономическое положение страны (оминимальная общая заработная плата должна быть достаточной для удовлетворения нормальных жизненных потребностей трудящегося, его материальных, социальных и культурных запросов как главы семьи и для обязательного образования детейп).

Конституция Мексики провозгласила социальное обеспечение, установив пенсии по инвалидности и старости, различные виды льгот и пособий, минимальные гарантии медицинского обслуживания и т. п.

Необходимо подчеркнуть, что, закрепив социально-экономические права, мексиканская Конституция провозгласила и широкий спектр гражданских и политических прав, включая право частной собственности.

История показала, что попытка изменить социально-экономическую ситуацию в стране путем принятия основного закона, не учитывающего фактическое состояние общества, не приводит к успеху. Если бы уровень демократии и благосостояния населения определялся содержанием Конституции, то Мексика давно стала бы лидером социального и экономического прогресса.

Иным путем пошла сталинская Конституция СССР 1936 г. Формально сохранив ряд политических прав (свобода слова, печати, собраний и митингов, уличных шествий и демонстраций), Конституция 1936 г. оговорила возможность их использования осоответствием интересам трудящихсяп, тем самым перечеркнув сам факт существования такого рода свобод. Некоторые из прав первого поколения вообще отсутствовали даже номинально (например, свобода передвижения).

Центр тяжести главы X, провозглашающей основные права и обязанности граждан, был перенесен с пространства свободы на оопеку государствап. Либеральные ценности, враждебные советскому и практически несвойственные российскому менталитету, были даже на уровне декларации оставлены за бортом истории.

Конституция СССР 1936 г. предусматривала право граждан на труд, ото есть право на получение гарантированной работы с оплатой их труда в соответствии с его количеством и качествомп (ст.118), право на отдых (ст.119), право на материальное обеспечение в старости, а также — в случае болезни и потери трудоспособности (ст.120), право на образование (ст.121).

Социально-экономические права в условиях ликвидации частной собственности оказались очень удобной идеологической ширмой, прикрывающей экономическую и политическую монополию государства на оустройство жизнип своих подданных и, как следствие этого, на полную ликвидацию опространства свободып.

Конституция СССР 1977 г. расширила перечень провозглашаемых социальных прав, добавив такие, как право на охрану здоровья (ст.42), право на жилище (ст.44), право на пользование достижениями культуры (ст.46), а также гарантировав свободу научного, технического и художественного творчества (ст.47).

К моменту принятия последней советской конституции уже действовал ряд важнейших международных актов, которые включали не только фундаментальные права человека и гражданина, но и права овторого поколенияп.

Первым из этих актов была Всеобщая декларация прав человека, принятая 10 декабря 1948 г. Наряду с расширением спектра гражданских и политических прав (запрещение рабства, пыток, право на свободу передвижения, право на получение и распространение информации и т. п.), Всеобщая декларация провозглашала также, что окаждый человек, как член общества, имеет право на социальное обеспечение и на осуществление необходимых для поддержания его достоинства и для свободного развития его личности прав в экономической, социальной и культурной областях через посредство национальных усилий и международного сотрудничества и в соответствии со структурой и ресурсами каждого государствап (ст.22). Ст.23 провозгласила право на труд, на свободный выбор работы, на справедливые и благоприятные условия труда и на защиту от безработицы. Кроме того в этой же статье указывается, что окаждый работающий имеет право на справедливое и удовлетворительное вознаграждение, обеспечивающее достойное человека существование для него самого и его семьи и дополняемое при необходимости другими средствами социального обеспеченияп.

Всеобщая декларация закрепила также право на отдых (окаждый человек имеет право на отдых и досуг, включая право на разумное ограничение рабочего дня и на оплачиваемый периодический отпускп — ст.24), право она такой жизненный уровень, включая пищу, одежду, жилище, медицинский уход и необходимое социальное обслуживание, который необходим для поддержания здоровья его самого и его семьи, и право на обеспечение на случай безработицы, болезни, инвалидности, вдовства, наступления старости или иного случая утраты средств к существованию по не зависящим от него обстоятельствамп (ст.25).

Всеобщая декларация закрепила также право на бесплатное начальное и общее образование, общедоступное техническое образование и равную доступность для всех высшего образования она основе способностей каждогоп (ст.26), а также право освободно участвовать в культурной жизни общества, наслаждаться искусством, участвовать в научном прогрессе и пользоваться его благамип (ст.27).

В декабре 1966 г. Генеральной ассамблеей ООН был принят Международный пакт об экономических, социальных и культурных правах, который еще более детализировал и развил положения Всеобщей декларации прав человека 1948 г.

Почти одновременно с принятием ООН указанной выше Декларации были приняты региональные международные акты: Американская декларация прав и обязанностей человека (1948 г.) и Европейская конвенция о правах человека (1950 г.).

В первом из этих документов (помимо традиционных гражданских и политических прав) зафиксировано право на осохранение здоровья и благосостояния, право на образование, право на участие в культурной жизни, право на труд и справедливое вознаграждение за работу, право на отдых, социальное обеспечение.

Европейская конвенция о защите прав человека и основных свобод, напротив, ограничивается традиционными гражданскими и политическими правами.

Конституции развитых европейских стран, принятые после второй мировой войны, в различной мере и неодинаковой форме закрепляют социально-экономические права.

Так, Конституция Французской республики отводит место социально-экономическим правам в преамбуле, где они дополняют гражданские и политические, но приобретают некую форму декларации. Кроме того, обязанности социального обеспечения возлагаются не только на государство, но и на такие субъекты, как онацияп и околлективп.

Конституция Итальянской республики посвящает четыре главы правам и обязанностям граждан. Применительно к социально-экономическим правам итальянская Конституция гарантирует обесплатное лечение для неимущихп (ст.32), бесплатное восьмилетнее образование (ст.34), право на еженедельный отдых и на ежегодные оплачиваемые отпуска (ст.36 — в этой же статье указывается, что трудящийся не может отказаться от этого права), на материальное обеспечение по старости, болезни и безработице (ст.38) и т. д.

Наиболее оосторожнойп в плане конституционного закрепления социально-экономических прав оказалась Германия. Конституция Федеративной республики Германии, посвящая основным правам первый раздел, состоящий из 21 статьи, в принципе ограничивается гражданскими и политическими правами.

Независимо от степени и формы юридического закрепления социально-экономических прав, существование в этих странах развитого института частной собственности, а также устоявшихся структур гражданского общества служит надежной преградой использования государством оперераспределительныхп полномочий в ущерб политическим и гражданским свободам.

Это обстоятельство игнорировалось советской пропагандой (от газетных публикаций до докторских диссертаций), пытавшейся доказать, что западный мир был вынужден считаться с достижениями осоциалистической демократиип и маскировать свою антинародную сущность, провозглашая ожалкие и урезанныеп социально-экономические права.

В действительности же, при внешнем сходстве социально-экономические права, содержащиеся в международных актах, зарубежных Конституциях, с одной стороны, и статьях Конституции СССР — с другой, различны по своей сущности, назначению и порождаемым ими последствиям.

Прежде всего, как уже отмечалось, в советских конституциях отсутствовало одно из важнейших политических и экономических прав человека — право быть частным собственником. Как известно, марксистская теория рассматривала частную собственность как источник и инструмент эксплуатации человека человеком. Ликвидация частной собственности привела к тому, что государство стало монопольным работодателем, который мог диктовать любые условия труда, любую зарплату, любое место работы и т. п. Лишив людей возможности не только иметь источник средств к существованию, независимый от государственной власти, но и выбирать иного, чем государство, работодателя, советский режим (подобно всем другим, основанным на внеэкономическом принуждении) был вынужден обеспечивать населению такие условия существования, которые позволяли решать задачи, связанные с сохранением и упрочением осоциалистического строяп.

Указанное обстоятельство имело своим следствием особый подход к определению размера вознаграждения за труд, и построению сложной системы льгот и привилегий материального характера. Этот подход выражался прежде всего в том, что обещанная конституцией оплата труда ов соответствии с его количеством и качествомп превращалась в оценку полезности той или иной деятельности с точки зрения его политической, оборонной и т. п. значимости. Поэтому, например, рабочие оборонных предприятий за аналогичный труд получали более высокую зарплату, чем рабочие предприятий легкой промышленности. оПраво на отдыхп наилучшим образом могли использовать оработники идеологического фронтап: у партаппаратчиков не было проблем с путевками и домами отдыха. Хотя формально все граждане были охвачены системой бесплатного здравоохранения, качество его было столь низким, что возникла разветвленная сеть ведомственных больниц и поликлиник, вершиной которых были медицинские учреждения, обслуживающие высший слой номенклатуры. Такого рода примеры можно умножать до бесконечности.

С учетом того, что все материальные блага были жестко связаны с социальным статусом, а не с качеством деятельности лица, обладающего им, то оценка уровня профессиональной квалификации носила, как правило, субъективный и зачастую идеологически окрашенный характер (избрание членом партийного комитета предприятия, учреждения, организации имело большее значение для продвижения по службе, чем высокое профессиональное мастерство и т. п.). Некоторые коррективы, с течением времени становящиеся все более значимыми, вносили в эту ситуацию непосредственные контакты получателей тех или иных услуг с лицами, их предоставляющими. За соответствующую мзду и в нарушение официально установленного порядка существовала возможность получить квалифицированную медицинскую помощь, одостатьп путевку в санаторий и т. п. Деньги либо ответные услуги, соединяясь с личными отношениями и связями, полулегальным и откровенно криминальным способом становились неотъемлемым элементом существовавшей системы распределения благ. Кроме того, провозглашенное равенство граждан в плане доступности для них культурных ценностей, возможностей получения высшего и среднего специального образования было фиктивным не только в силу социальных различий, но и места проживания. Резкое различие между крупными и малыми городами и, особенно, сельской местностью в сочетании с административными ограничениями свободы перемены места жительства делали небывалым для развитых стран разрыв в возможностях получения желаемой профессии, освоении культурных ценностей.

Таким образом, если западный мир расширил спектр прав человека за счет обязательств государства обеспечивать соответствующие реально существующим возможностям общества уровень социальной защиты и помощи, то советские конституции, закрепляя социально-экономические права, создавали идеологическое оформление монополии государства на распределение материальных и нематериальных благ.

Сущностное различие социально-экономических прав в западной и советской системах отчетливо проявляется и в доступности судебных средств их защиты.

Если обратиться к самой формулировке права на труд в Конституции СССР 1977 г., то нетрудно заметить, что на ее основе невозможно сформулировать исковые требования и отстаивать их в суде. Напомним текст ст.40, провозглашающей право на труд:

оГраждане СССР имеют право на труд, — то есть на получение гарантированной работы с оплатой труда в соответствии с его количеством и качеством, и не ниже установленного государством минимального размера, — включая право на выбор профессий и работы в соответствии с призванием, способностями, профессиональной подготовкой, образованием и с учетом общественных потребностей.

Это право обеспечивается социалистической системой хозяйства, неуклонным ростом производительных сил, бесплатным профессиональным обучением, повышением трудовой квалификации и обучением новым специальностям, развитием систем профессиональной ориентации и трудоустройствап.

Возникает естественный вопрос: даже если бы кто-то, опираясь на приведенную конституционную норму, попытался отстаивать свое право на труд посредством судебного иска, то практически не было бы возможности собрать и представить доказательства, подтверждающие наличие у истца соответствующих его притязаниям способностей и призвания, а также возможности совместить все это с оучетом общественных потребностейп. Такие оценочные понятия, как опризваниеп, оспособностип, ообщественные потребностип не поддаются жесткой формализации и потому невозможно определить круг конкретных фактов, которые суд должен установить. Проблема судебной защиты конституционных прав граждан (включая не только социально-экономические) в советской юридической литературе вообще не поднималась. Впервые принцип прямого действия конституционных норм и судебной защиты провозглашенных ими прав и свобод был закреплен лишь в действующей Конституции РФ 1993 г. (ст.15, 18 и др.)

Наконец, отметим еще одну особенность советской конструкции социально-экономических прав. Если гражданские и политические права превращались в фикцию путем весьма характерных оговорок (ст.50 Конституции СССР 1977 г., провозглашавшая свободу слова, печати, собраний, митингов, уличных шествий и демонстраций, вместе с тем указывала, что все эти свободы предоставляются гражданам СССР ов соответствии с интересами народа и в целях укрепления и развития социалистического строяп), то права социально-экономического характера не только отличались декларативностью, но зачастую превращались в обязанность. Так, право на труд соседствовало в конституциях 1936 и 1977 гг. с обязанностью трудиться. Статья 12 Конституции 1936 г. была сформулирована самым категорическим образом: оТруд в СССР является обязанностью и делом чести каждого способного к труду гражданина по принципу: окто не работает, тот не естп. Конституция 1977 г., провозгласив в ст.40 право на труд, также отождествляла это право с обязанностью, подчеркивая это обстоятельство весьма характерной формулировкой: оОбязанность и дело чести каждого способного к труду гражданина СССР — добросовестный труд в избранной им области общественно-полезной деятельности, соблюдение трудовой дисциплины. Уклонение от общественно полезного труда несовместимо с принципами социалистического обществап (ст.60).

Итак, мы попытались показать иную природу и юридическую значимость социально-экономических прав в западных обществах и в обществах советского типа.

Но существует и другая, возможно, более сложная и в то же время менее очевидная проблема внутренней связи и иерархии прав различных опоколенийп. Именно эта проблема находится в центре внимания многих зарубежных исследователей, поскольку ее решение имеет не только (и не столько) теоретическую, но и немалую практическую ценность.

Детальный анализ всех аспектов указанной проблемы мог бы стать предметом монографического исследования, поэтому мы коснемся лишь наиболее актуальных для сегодняшней России вопросов.

К их числу относится прежде всего соотношение и взаимосвязь между различными опоколениямип прав. Как справедливо отмечает А. Хеллер, опри простом перечислении прав от внимания наблюдателя ускользает один немаловажный факт. Дело в том, что нравственный подтекст прав со временем меняется так же, как меняется и нравственный смысл так называемых свобод. Да и сами права находятся в сложном отношении друг с другом: есть права основные и есть частные, вытекающие из основных. Только те права, которые находятся на верхушке иерархической лестницы, имеют абсолютную моральную ценностьп. Такой высшей ценностью является свобода, антитеза, т. е. противоположность которой — рабство, неволя — не может быть принята в наше время как высшая идея, определяющая социальную жизнь. Это утверждение подтверждается хотя бы тем фактом, что в древности, порабощая, угнетая или даже уничтожая целые народы, поработители называли вещи своими именами, ибо в те времена подавление или порабощение могло выступать в качестве социально приемлемой ценности и даже добродетели. Когда аналогичные действия совершаются в наши дни, то их стремятся объявить оосвобождениемп других народов, одарованием им свободып и т. п., потому что порабощение и угнетение теперь уже не считаются добродетелью. оИдея свободы как высшей ценности, — пишет А. Хеллер, — никогда и никем не оспаривалась (исключение — 12 лет нацистского режима). Все философские учения со времен Декарта утверждают свободу как высшую ценность, хотя интерпретируют по-разному, часто в прямо противоположных смыслах. Все права человека и есть в сущности интерпретации высшей идеи свободы, но интерпретации особого рода. Эти интерпретации приобретают значение политических принципов в той мере, в какой они служат руководством для политических действий и могут быть проведены в жизнь в виде законовп.

Рассматривая свободу как высшую ценность и как источник признаваемых прав человека в контексте российской истории и современности, следует отметить одну лингвистическую особенность русского языка: существует определенная сложность в разграничении понятий освободап и оволяп.

Толковый словарь В. Даля определяет свободу как освою волю, простор, возможность действовать по-своему, отсутствие стеснения, неволи, рабства, подчинения чужой волеп. Сходным образом определяется и воля: оданный человеку произвол действия; свобода, простор в поступках; отсутствие неволи, насилования, принужденияп. Кроме того, русский язык отражает и такой аспект воли, как власть или сила, онравственная мочь, право, могуществоп. В. Даль, раскрывая этот аспект, понятия воли, приводит такие выражения и пословицы: оНа это ваша воля. Ваша воля — наша доляп. оВолю дать — добра не видать. Боле воли — хуже доляп и т. п.

Таким образом, воля в какой-то мере выступает свободой без ответственности, без запрета нарушать чужую свободу. Этот лингвистический нюанс отражает, на наш взгляд, достаточно важный элемент российского менталитета, который состоит не только в относительно (по сравнению с классическим либеральным мировоззрением) слабом присутствии в массовом сознании идеи свободы как высшей ценности индивидуального бытия, но и в известной доле опасения того, что свобода может обернуться ничем не ограниченным своеволием, отрицательно влияющим на установленный общественный порядок.

Указанная особенность российского массового сознания, разумеется, не связана с какими-либо особенностями генотипа, а является закономерным следствием всей многовековой истории нашей страны.

Ценность свободы действий и ее неразрывную связь с ответственностью за последствия своих поступков и решений не может быть органически усвоена массовым сознанием без относительно длительного периода существования в условиях, которые хотя бы в определенной степени соответствуют принципам свободы. Речь при этом идет прежде всего об экономической независимости людей от государственной власти, т. е. о праве быть частным собственником.

Экономически свободного человека практически невозможно превратить в объект манипуляций государственной власти. Буржуазные революции прошлого достаточно убедительно продемонстрировали тот факт, что сословие (социальная группа, класс), получившие экономическую свободу, завоевывают и политические права. Они становятся субъектом, а не объектом политической жизни.

Длительность существования в России крепостного права, а также более чем семидесятилетнее господство тоталитарного строя, ликвидировавшего и поставившего вне закона частную собственность, не могло не повлиять на сознание людей, находящихся в экономической (и, естественно, в политической) зависимости либо от конкретного лица, либо от государства как такового. Именно поэтому право собственности — не только экономическое, но и важнейшее политическое право.

Нельзя не отметить в связи с этим, что действующая российская Конституция признает право частной собственности. Это является важной предпосылкой ликвидации чрезмерной зависимости человека от государственной власти. В то же время осознание значимости этого права, его детальная законодательная регламентация и практическая реализация — задача еще более сложная, решение которой связано с перераспределением собственности, сокращением государственного вмешательства в экономическую жизнь, преодолением опережитков социализмап в сознании широких масс населения и т. д.

Без законодательного закрепления и претворения в жизнь института частной собственности невозможно возникновение и развитие гражданского общества — основного гаранта против тирании государства. оПространство свободы — это прежде всего свобода собственности. Правовой институт частной собственности — единственный демократический институт, без которого не может существовать общество как самостоятельная величина, отличная от государствап. Являясь фундаментом политических свобод, право частной собственности как инструмент развития рыночной экономики фактически породило и права овторого поколенияп. Как отмечает С. Лзов, осовременное социальное государство с его механизмами перераспределения благ и защиты аутсайдеров (т. е. наименее обеспеченных групп населения — авт.) было бы немыслимо без предварительного ничем не ограниченного развития рыночной экономики, то есть того самого опространства свободып, которое составляет специфику гражданского обществап.

Таким образом, если право собственности является основой реального обретения людьми гражданских и политических прав, то социальные права составляют как бы надстройку, логическое следствие освобождения человека от всемогущества государственной власти. Это обстоятельство обусловливает тесную связь между правами различных поколений (разумеется, если они не являются чистой фикцией и декларацией). Как отмечают многие авторы, права человека немногого стоят, если они не подкреплены уровнем благосостояния. оЗдесь может возникнуть порочный круг: для того, чтобы граждане могли использовать свои политические права для достижения экономической обеспеченности, они должны изначально быть хоть как-то обеспечены в экономическом отношениип.

Если обратиться к традиционной советской концепции прав человека, то мы увидим прямо противоположную картину.

Коммунистическая идеология рассматривала отношения между гражданином и государством сквозь призму понятий озаботап (со стороны государства) и одолгп (применительно к поведению граждан). Таким образом на первый план всегда выходили обязанности граждан по отношению к государству. Вместе с тем, осоциалистическаяп правовая система преподносилась как система, полностью гарантирующая осуществление оправ нового типап — а именно права на жилище, права на труд (т. е. на трудоустройство) и т. д. Коммунистические теоретики постоянно подчеркивали, что осуществление этих прав является предварительным условием для осуществления прав оболее традиционныхп — таких как свобода слова и свобода вероисповедания — которые нельзя было защищать через суд. Как бы то ни было, осуществление этих прав — оправ первого поколенияп — все равно должно было служить пользе рабочего класса. Но самое интересное, что даже так называемые оматериальные правап были обращены в обязанности граждан и использовались с целью прямого социального контроля. Гражданин был обязан пойти работать на то место, которое опредлагало ему государствоп.

Крушение тоталитарного режима не могло не выдвинуть на первый план гражданские и политические права. Под их знаменем, начиная с шестидесятых годов, шла борьба за демократизацию общественной жизни. Однако тут же необходимо отметить, что хотя правозащитное движение было основной, если не единственной формой сопротивления государственному произволу, оно никогда не приобретало массового характера.

Более того, оно было не в силах сколько-нибудь заметно поднять политическую культуру населения, повысить уровень его правосознания. В результате признание особой ценности опространства свободып проявилось прежде всего на декларативно-митинговом уровне, а массовое сознание преимущественно осталось верным представлениям о правах как обязанности государства обеспечивать минимально необходимые жизненные блага. оПожалуй, одно из величайших противоречий посткоммунистической эпохи, — пишет Андраш Шайо, — заключается в том, что под влиянием наследия прошлых лет, а также общей слабости и уязвимости вновь зарождающихся социальных и политических структур, не пользующихся широкой народной поддержкой, распространяется мнение, согласно которому авторитаризм и расизм могут быть остановлены только с помощью строгих ограничительных мер, принимаемых государствомп.

С другой стороны, сложности адаптации населения к условиям жизни в новой системе правил и отношений порождают у одной части населения требования быстрых и решительных перемен в политической, экономической и социальной сферах, другая часть испытывает ностальгию по прежним порядкам, третья — прилагает все усилия, чтобы приспособиться к новым условиям и в той или иной мере достигает успеха.

Формирование посткоммунистической концепции прав человека, которая в явном или неявном виде лежит в основе провозглашаемых политических программ и лозунгов, происходит не только под воздействием факторов политического, экономического и социально-психологического характера. Немаловажное значение имеет то обстоятельство, что граждане, не имея поддержки от горизонтальных структур, т е. достаточно развитого гражданского общества, продолжают зависеть от определенных услуг со стороны государства. Социальная инертность, унаследованная от времен коммунизма, пассивность общества оотмечается беспомощностью отдельной личности и ее зависимостью от государствап.

В силу того, что социальные нормы, т. е. общепринятые правила поведения, в досоветский и, особенно, в советский период истории нашей страны не совпадали, а иногда и прямо противоречили законодательно закрепленным, отсутствовал широкий общественный интерес к вопросам правовой культуры, в частности, к гражданским и политическим правам.

Следует учитывать также, что в отличие от традиционной для западного общества веры в такие фундаментальные понятия, как человеческое достоинство, право на свободу выбора жизненного пути и т. п., в России, а также в других странах Восточной Европы преобладала и продолжает преобладать окультура жалобып, в соответствии с которой в общественном сознании любые тяжбы, как правило, ассоциируются с чем-то негативным (неприятным, унизительным и т. п.)

Все сказанное свидетельствует о том, что, говоря о концепции прав человека, необходимо иметь в виду ее неразрывную связь с социокультурными традициями и ценностями. Другими словами, реально действующая концепция прав человека как фундамент принимаемых законодательных и политических решений, не может быть разработана лишь теоретическим, кабинетным путем. Такая концепция становится идеологическим ориентиром общества не только и не столько благодаря широкой пропаганде тех или иных идей, но, прежде всего, таких изменений условий жизни, которые актуализируют потребность в отстаивании гражданских, политических, экономических и других прав.

Разумеется, сказанное не отрицает важности правового просвещения, юридической помощи, а также широкого спектра иных мер, способствующих повышению правовой и политической культуры населения.

Наиболее важными направлениями повышения уровня правосознания является преодоление не только юридического невежества, т. е. неосведомленности о правах, предоставленных законом, и порядке их судебной защиты, но и пассивности пострадавших от нарушения прав, их добровольного отказа от каких-либо попыток защитить свои законные интересы.

Наконец, необходимо предостеречь от иллюзий достигнуть такого состояния, когда все права будут детально и непротиворечиво закреплены законом, субъекты, обязанные их соблюдать, перестанут допускать разного рода злоупотребления и ошибки, а граждане станут свято исполнять свои обязанности.

Достижение более высокого уровня защиты прав, а также расширение их круга снимают одни вопросы, но ставят другие. Например, придание конституционного статуса социально-экономическим правам вызывало и вызывает весьма противоречивые оценки юристов и политологов. Так, Касс Р. Санстейн полагает, что многие законодательно закрепленные социальные права оне влекут за собой никаких позитивных изменений... В этом отношении с ними резко контрастируют традиционные либеральные права, включение которых в состав правовых документов имело большое значениеп. Применительно же к посткоммунистическим государствам Касс Р. Санстейн считает конституционное закрепление социальных прав не только бесполезным, но и вредным. оМногие позитивные права, — пишет он, — не согласуются с общим стремлением искоренить в гражданах ... чувство зависимости от государства и его поддержки и со стремлением поощрить частную инициативу личности.

Если позитивные (т. е. социально-экономические — авт.) права ... начинают рассматриваться гражданами как неотъемлемые права, даруемые им государством, это может оказать негативное влияние на личную инициативу и предприимчивостьп.

Не менее резкой критике социально-экономические права подвергаются и с точки зрения затрат на их реализацию. оРасходы на обеспечение негативных (т. е. гражданских и политических — авт.) свобод невелики, — пишет Ричард А. Познер, — а преимущества огромны; эти права являются краеугольным камнем системы рыночной экономики и демократического правления. Расходы на позитивные свободы много больше, а их преимущества часто сомнительны. Многие позитивные права, такие как финансовая помощь бедным, государственное образование и субсидируемое государством здравоохранение по своим целям и результату являются актами перераспределения, а не производства каких-либо ценностей и могут способствовать снижению производительности трудап.

Напротив, Герман Шварц, подчеркивая неразрывную связь между различными поколениями прав, указывает на значимость социально-экономических. В частности, он утверждает, что такого рода права в значительной степени являются продолжением тех прав, которые он обычно называет онегативнымип (т. е. запрещающими государству какие-либо действия или решения — авт.) — только в социально-экономическом контексте. оТакие права лишают власти правительство или отдельных частных лицп. К числу таковых Г. Шварц относит право на забастовки, право на создание профсоюзов и некоторые другие.

Вместе с тем, Г. Шварц признает, что многие социально-экономические права (право на образование, на медицинскую помощь, на труд, на социальную защиту стариков и инвалидов, на жилище, на получение средств существования) порождают много сложностей, связанных с их судебной защитой, а также с вмешательством в процесс распределения национальных ресурсов.

Все сказанное можно подытожить следующим образом.

1. Западная концепция прав человека проводит различие между фундаментальными (естественными, неотъемлемыми) правами человека, принадлежащими ему независимо от того, признает их государство или нет, и социально-экономическими и иными правами, которые выступают формой партнерских (договорных) отношений, учитывающих как реальные потребности граждан, так и реальные возможности государства.

2. Поскольку официальная коммунистическая доктрина обозначала советское государство и право как оновый, высший типп такого рода институтов, принципиально отличных от одноименных буржуазных институтов, то и права граждан, находящихся под властью оновогоп государства, получали совершенно иное толкование. Во главу угла ставились социально-экономические права, практическая реализация которых осуществлялась посредством сложной, частично негласной и не подлежащей судебной защите системы льгот и привилегий, сконструированной на основе разнородных критериев (характер занимаемой лицом социальной позиции, его принадлежность к определенной демографической или иной группе и т. п.).

3. В переживаемый нами период, который обычно обозначается как посттоталитарный или посткоммунистический, сосуществуют противоположные тенденции объективного и субъективного характера. С одной стороны, поскольку перевод плановой, распределительной экономики в опредрыночноеп состояние не мог не повлечь за собой относительное снижение уровня жизни широких слоев населения, социально-экономические права приобретают особую значимость. Кроме того, эти права прочно обосновались в массовом сознании как позитивное достояние советского строя, независимо от реальной практики их реализации.

С другой стороны, обретенные свобода слова, печати, совести, передвижения в масштабах, качественно отличных от прежних, стали рассматриваться как само собой разумеющиеся, а отчасти как и не представляющие особой ценности.

Столкнувшись с опространством свободып, люди на собственном опыте начали ощущать тяжесть ответственности за принимаемые решения, трудности самостоятельного, без вмешательства государства, устройства своей собственной жизни.

Действие всех социальных и психологических факторов усугубляется слабым развитием структур гражданского общества и неразвитостью института частной собственности.

В этих условиях целенаправленные усилия по преодолению опережитков социализмап будут тем эффективнее, чем полнее будет информация о происходящих в массовом сознании изменениях системы ценностей, ядром которой являются права человека.

Именно с этой точки зрения мы проведем сопоставительный анализ результатов социологических исследований массового сознания, проведенных в 1993—1994 гг., с результатами аналогичного опроса в августе-сентябре 1996 г.

2. Методология и методика исследования
динамики ценностных ориентаций
массового сознания

Принято считать, что массовое сознание является одним из самых консервативных элементов социума, туго поддающегося изменениям, тем более в короткие, 2-3 года сроки. В недавнем прошлом в отечественной общественной науке бытовал тезис о принципиальном отставании сознания от бытия. В то же время признавалось, что на переломных моментах истории, при крутых изменениях уклада общественной жизни, эволюция в сознании происходит очень быстро. При кризисных ситуациях расставание со старыми стереотипами происходит легко и стремительно для одних, а для других — болезненно и мучительно.

Если догмат о постоянном отставании сознания от бытия представляется чрезмерно упрощенным и прямолинейным, то относительное ускорение изменений массового сознания в переломные периоды истории подтверждается самой жизнью. Помимо этого обстоятельства необходимо учитывать и важность постоянного отслеживания происходящих в сознании населения изменений.

Характер восприятия массовым сознанием тех или иных социальных, политических и экономических акций существенным образом влияет на эффективность их реализации. Вместе с тем, проведение такого мониторинга, а в частности и предпринятого исследования, опасно рассматривать как зеркальное отражение происходящих изменений.

Дело в том, что чистота сравнительного исследования требует, чтобы его объект был тем же самым. В условиях массового анонимного опроса, аналогичного по характеру применяемого инструментария тому, которое было проведено 2-3 года назад, этого (т. е. идентичности объекта) достичь практически невозможно. Самое большее, что можно обеспечить ради методологической безупречности, это идентичность опрашиваемых социальных и демографических групп, в результате чего мы получаем картину общественного мнения не тех же самых, а сходных социальных групп с аналогичными социально-демографическими характеристиками. Это создает проблему сравнения количественных значений и их интерпретации. В социологическом исследовании социальный факт проявляет себя лишь на массовом, статистическом уровне, в форме вероятностных распределений цифровых значений. Абсолютная разница в величине этих значений может быть статистически ничтожна и недостоверна, но если эти различия обнаруживают четкую тенденцию, их можно рассматривать как существенные.

Еще одно обстоятельство, которое следует учитывать, и которое может повлиять на результаты исследования, связано с тем, что опрошенные группы, хотя и являются формально идентичными с группами в предшествующих исследованиях, фактически уже другие или существенно иные. Дело в том, что общественное положение этих групп и уклад их жизни за короткое время претерпели и продолжают претерпевать изменения различной направленности (динамика спроса общества на те или иные профессии, специальности, динамика условий жизни в регионах, где проживают респонденты и т. д.).

Наконец, при интерпретации результатов опроса необходимо учитывать особенность отражения в массовом сознании социальных процессов. Общественное сознание — это не зеркало, а заинтересованное отражение бытия, его преломление в субъективном мире людей (т. е. соотнесенность с их взглядами, установками, предпочтениями и т. п.). Характер такого отражения, противоречивый сам по себе, усиленный противоречивостью реальной жизни, не может быть однозначным и однонаправленным. Это усложняет разграничение случайных, преходящих колебаний общественного сознания, с одной стороны, и стойких тенденций — с другой.

Методические процедуры и инструмент сбора первичной социологической информации формировались в соответствии с типом (повторно — сравнительное) и целями (анализ динамики комплекса представлений массового сознания, связанных с правами человека) исследования.

В этой связи эмпирическим объектом исследования выступало взрослое (от 18 лет) население России. Носителями информации (респондентами) явились физически дееспособные и душевно здоровые граждане Российской Федерации, постоянно проживающие в населенных пунктах прописки на момент исследования.

По стратегии формирования эмпирического объекта, исследование носило выборочный характер.

По масштабу экстраполяции результатов — общероссийский.

Методом выборочного опроса было изучено 3 000 человек, проживающих в десяти регионах России, более, чем в 70 городах и населенных пунктах сельской местности.

Респонденты отбирались посредством механизма сложной комбинированной выборки с учетом требований к повторному исследованию.

Целевым образом на первом этапе были выбраны оточкип опроса в основных социально-экономических, геополитических и социо-культурных зонах страны: Дальний Восток (Приморский край), Сибирь (Омская и Иркутская области), Урал (Свердловская область), Волго-Вятский район (Удмуртия), Поволжье (Нижегородская область), Центральный район (Тульская и Московская области), Юг России (Краснодарский край), Северо-Запад (Ленинградская область). Каждый регион был представлен областным (краевым, республиканским) центром, двумя типичными районными центрами (малыми городами) и четырьмя-пятью типичными для данной населенной местности сельскими населенными пунктами. Выборка в них строилась по квотно-пропорциональному принципу, классифицирующему население каждого региона по основным социальным и демографическим показателям: месту жительства (город, село), занятости (работающее — неработающее население), социальному положению, образованию, возрасту, полу. На последнем этапе формирования выборки единицы наблюдения (опрашиваемые) отбирались случайным образом.

Таким образом, используемая модель выборочной совокупности является и в содержательном и статистическом плане достаточно представительной, как для отдельного региона (300 единиц наблюдения), так и для населения России по данным показателям в целом. Это позволяет проводить качественный статистический анализ полученной информации по многим уровням социальной стратификации, в том числе сравнивать анализируемые показатели по регионам.

Ниже в таблице приводятся основные качественно-количественные характеристики выборки в сравнении с данными статистики.

Как можно видеть, отклонения выборочных характеристик от данных статистики незначительные, что позволяет считать полученную выборку по указанным параметрам достаточно удовлетворительной.

Следует отметить, что в одном из предшествующих исследований была предпринята попытка усовершенствовать выборку, расширив ее характеристики за счет пропорционального генеральной совокупности представительства различных социально-профессиональных групп. Однако такая попытка не увенчалась успехом, поскольку отсутствовали пригодные для сравнения статистические сведения.

Поэтому в настоящем исследовании при формировании выборки по показателю занятости на основании общероссийской статистики могли быть учтены только два параметра: пенсионеры — 25% и официально зарегистрированные безработные — 8%. Этим параметрам выборочная совокупность соответствует.

Следует подчеркнуть также, что в силу отсутствия хотя бы относительно точных объективных данных о распределении населения по уровню доходов, этот важный показатель не мог быть использован при формировании выборки.

В качестве метода сбора первичной социологической информации применялся массовый опрос населения с использованием комбинированной техники группового анкетирования и личного интервью в зависимости от особенностей опрашиваемого населения (занятое — незанятое и др.) и доступности респондентов.

Опросник состоял из нескольких блоков вопросов (см. Приложение).

Первый блок (вопросы 1, 2, 3, 6) посвящен анализу криминологической обстановки через ее отражение в массовом сознании. Наряду с вопросами фактологического плана, регистрирующими респондентов, подвергавшихся преступным посягательствам, в него включены вопросы, дающие информацию о степени социального дискомфорта (беспокойства), вызванного состоянием преступности, о субъективной оценке ее уровня, мнении людей о направлениях и методах борьбы с ней.

Во втором блоке (вопросы 4, 5, 9, 10, 11, 12, 13) с использованием различных методических приемов — от прямой постановки вопроса, до фиксации реакции опрашиваемых на распространенные стереотипы массового сознания — выяснялось мнение граждан России о деятельности милиции, проблемах взаимоотношений гражданина и представителя государства в лице работника милиции.

Третий блок вопросов (7, 16, 17-23, 35-37, 38) предназначен для выяснения ценностных ориентаций людей в сфере общественно-политической жизни, определения жизненных приоритетов, формирующихся в различных социальных средах.

В четвертом блоке (вопросы 14, 15, 24-34, 39, 40-43) собраны вопросы, позволяющие оценить состояние проблемы соблюдения прав человека в нашей стране, их нарушения и готовности людей отстаивать свои права различными способами и методами. Здесь также выясняются особенности осознания людьми личностной важности декларируемых конституцией прав человека.

Пятый блок вопросов (41-45) — социальные и демографические характеристики опрашиваемых, позволяющие проводить различные срезы анализа информации. Аналогично предыдущим исследованиям, этот блок анкеты включал и вопрос о материальном положении респондентов. Однако распределение полученных на этот вопрос ответов (их было четыре варианта — онизкие доходып, осредние доходып, одоходы выше среднихп, овысокие доходып) вряд ли можно считать достоверной картиной, поскольку субъективное восприятие респондентом (как и любым человеком вообще) своего материального положения зависит не только от величины его заработка, но и от характера его притязаний, потребностей, референтной группы (т. е. той группы, на которую он равняется, к которой хотел бы принадлежать). Поэтому люди с одинаковым уровнем дохода могут относить себя к различным категориям. Тем не менее, субъективное восприятие своего материального положения имеет не меньшее, а возможно и большее, значение для выбора человеком того или иного варианта поведения, его мироощущения и взглядов на окружающую реальность, чем объективные (количественные) характеристики его доходов.

3. Характеристики массового сознания
как индикатора социальных процессов
в посткоммунистической России

Крушение тоталитарного режима поставило советских людей перед лицом непривычных для них проблем, часть которых была порождена действительно новыми условиями функционирования экономических и политических институтов, а часть — преданием гласности явлений, ранее существовавших в обществе, но скрытых от глаз общественности. В ряде случаев имела место комбинация объективных (реальное ухудшение ситуации в той или иной сфере общественной жизни) и субъективных (систематическое получение информации, характеризующей существующее негативное явление как национальную катастрофу).

Поскольку в 1992—1993 гг. в качестве одной из острых проблем, омрачающих жизнь россиян, СМИ называли преступность, в 1993 г. было проведено исследование, целью которого было сопоставление уровня и динамики преступности, отражаемого данными уголовной статистики, и уровнем виктимизации населения (т. е. долей лиц, ставших жертвами преступлений). Кроме того, это исследование помогло выявить региональные различия в степени обеспокоенности населения уровнем и размахом преступности. При этом было обнаружено несовпадение уровня преступности в регионе и результатами опроса о виктимизации самих респондентов и их ближайшего и более отдаленного окружения. Данное обстоятельство позволило сделать вывод о возникновении известного в мировой практике феномена оинформационной преступностип, т. е. представлений массового сознания о состоянии преступности, порожденных не самим этим явлением, а сведениями о нем.

Следует учитывать, что начиная со второй половины 1993 г., результаты проводимых опросов населения свидетельствовали о том, что проблема преступности стала волновать людей даже в большей мере, чем инфляция и рост цен.

Прежде, чем перейти к анализу результатов опроса 1996 г., связанных с данной проблемой, рассмотрим официальные данные уголовной статистики последних пяти лет (см. табл. 1).

Поскольку общее число зарегистрированных преступлений далеко не достоверный показатель состояния преступности (потерпевшие не всегда обращаются в милицию, последняя не всегда регистрирует поданное заявление, а некоторые преступления вообще не имеют конкретных жертв, например, нарушение правил валютных операций, дезертирство и т. п.), то наиболее адекватно отражает криминологическую обстановку количество и динамика наиболее опасного вида преступлений — убийств, который в то же время является наименее латентным, т. е. скрытым от регистрации.

Поэтому приведем данные о динамике количества убийств за этот же период времени (см. табл. 2).

Приведенные в таблицах 1 и 2 данные уголовной статистики свидетельствуют о том, что пик темпов роста преступности пришелся на 1992 год, а наибольшее число преступлений было совершено в 1993 г. С 1992 года зафиксирован интенсивный рост убийств, который продолжался до 1995 г., а затем началось очень медленное снижение.

Опрос, проведенный в 1993 г., отразил всплеск преступности в 1992 г. Ответы респондентов на вопрос, были ли они и их родственники жертвой преступления в 1990, 1991 и 1992 гг., свидетельствуют о резком росте доли опрошенных, пострадавших от преступлений. Вместе с тем, опрос, проведенный в сентябре 1996 г., показал снижение уровня виктимизации населения (см. табл. 3).

Разумеется, эти данные в силу действия разных факторов нельзя считать полностью адекватными реально существующей криминологической ситуации.

Кроме того, ответы на приведенные вопросы не согласуются с мнением респондентов о динамике преступности за последние два-три года. 71,3% из них считают, что за этот период преступность выросла, 17,5% — осталась такой же, а 5,2% полагают, что она сократилась (6% опрошенных затруднились ответить на этот вопрос).

Существенны и региональные различия как в распределении ответов опрошенных, так и в степени соответствия представлений респондентов и данных уголовной статистики. Так, доля респондентов, заявивших, что в течение последних двух-трех лет они сами или члены их семьи были жертвами преступлений, в обследованных регионах колебалась от 30,3% (Приморский край) до 45,3% (Свердловская обл.).

Вместе с тем, не обнаружилось однозначной связи как между уровнем виктимизации населения и представлениями о динамике преступности, с одной стороны, и данными уголовной статистики — с другой (см. табл. 4).

Большинство респондентов (51,6%) указали, что их мнение по поводу состояния преступности основано на информации, полученной из средств массовой информации, более трети (34,4%) основывают свои суждения на собственных наблюдениях, 11,8% — на рассказах родных и знакомых и 2,2% — на иных источниках информации.

Преобладающее число опрошенных (49,7%) полагают, что в других регионах состояние преступности такое же, как и в их собственном, 11% — считают, что в других местах ситуация еще хуже, а 8,8% — что лучше. 29,9% — затруднились ответить на этот вопрос.

Ответы жителей различных регионов достаточно существенно отличаются от этих средних показателей. Так, если в Приморском крае и Нижегородской области только 7,3% респондентов считают, что в других регионах ситуация с преступностью еще хуже, то в Краснодарском крае доля опрошенных, высказавших такое мнение, достигает 21,3%.

Между тем, уровень преступности в Нижегородской области (т. е. количество преступлений на 100 тысяч населения) почти в два раза ниже, чем в Приморском крае. Выявленные расхождения между реальной криминологической ситуацией в регионе и субъективными представлениями о ней вполне объяснимы, поскольку, как указывалось, сведения о преступности респонденты получают прежде всего из средств массовой информации, внимание которых вполне закономерно сосредоточено на отдельных криминальных деяниях и не содержат комплексного анализа уровня и динамики преступности.

Обеспокоенность респондентов состоянием преступности сочетается с неудовлетворенностью работой милиции. Только 9,9% опрошенных считают, что за последние два-три года она улучшилась. В три раза больше число тех, кто придерживается обратного мнения: 29,8% респондентов заявили, что за этот период работа милиции стала еще хуже.

Следует отметить, что при опросе населения в начале 1994 г. позитивно оценили деятельность милиции 14,7% респондентов, частичную удовлетворенность ее работой выразили 31,8%, а 46,0% — полную неудовлетворенность (затруднились ответить — 7,6%).

В ходе опроса, проведенного в сентябре 1996 г., наибольшее число респондентов (34,7%) считают, что качество работы милиции осталось таким же, как и было два-три года назад.

Наибольшее число респондентов, полагающих, что работа милиции стала еще хуже, оказалось в Тульской области (45,7%), наименьшее — в Иркутской области (14,7%). В Тульской же области наибольшее количество опрошенных полагают, что сами граждане могли бы более активно помогать милиции, если бы последняя изменила свое отношение к населению (52,3%).

Преобладание негативных оценок работы милиции сочетается с негативной динамикой распределения ответов на вопросы, касающиеся степени ее коррумпированности и масштабов применения насилия к задержанным (см. табл. 5 и 6).

Как видно из приведенных таблиц, за время, прошедшее между опросами, мнение респондентов о милиции существенно ухудшилось. При этом региональные различия также являются значимыми. Так, мнение о коррумпированности милиции (оот милиции можно откупиться в случае любого преступленияп) в Тульской области высказали 46% опрошенных, в то время как в Москве и области, Приморском и Краснодарском краях — соответственно 28,3%, 28,3% и 29%.

Негативная оценка милиции респондентами довольно причудливо сочетается с увеличением доли тех, кто готов оказывать ей помощь в работе. Если в 1994 г. эта доля составляла 37,4%, то в 1996 г. —71,6%. Правда, более половины из тех, кто готов оказывать помощь милиции, считают это возможным при условии, что последняя изменит свое отношение к населению.

Таким образом, можно констатировать, что обеспокоенность населения состоянием преступности сохраняется, несмотря на снижение уровня виктимизации и относительную стабилизацию криминологической ситуации. Что же касается усиления негативного отношения к милиции, то и здесь, повидимому, имеет место сочетание объективных и субъективных факторов. Чтобы оценить выявленную тенденцию, необходима дополнительная информация, которая помогла бы отграничить реально существующие (и по всей вероятности, весьма серьезные) недостатки в работе милиции от сложившихся стереотипов массового сознания, отражающих более глубинный социальный феномен: отчуждение населения от власти и ее представителей.

Не менее важным является и то обстоятельство, что массовое сознание оценивает работу милиции, исходя из собственных критериев, которые не всегда адекватны такому понятию, как законность. В частности, массовое сознание проявляет весьма высокую степень терпимости к незаконным действиям милиции (см. табл. 7).

Несмотря на безусловно позитивный сдвиг массового сознания (количество респондентов, полагающих, что милиция не должна применять насилие, если это запрещено законом, увеличилось на 12%), абсолютное большинство респондентов (59,1% в 1994 г. и 56,7% в 1996 г.) полагают, что милиция может все-таки применять запрещенное законом насилие. Оговорки типа оисключительные случаип не могут провести четкой грани между законными и противозаконными действиями милиции, а признание лица, задержанного милицией, преступником до приговора суда почти четвертью опрошенных свидетельствует об уровне правовой культуры значительной части населения.

Терпимое отношение к беззаконию носителей властных полномочий вполне естественно сочетается с представлениями о необязательности подчинения требованиям работника милиции (см. табл. 8).

Здесь также можно отметить не только положительные изменения массового сознания (на 8,7% увеличилась доля респондентов, полагающих, что гражданин обязан подчиняться работнику милиции), но и остающееся преобладающим представление о том, что в определенной ситуации требования работника милиции можно проигнорировать. В результате получается как бы замкнутый круг: милиция нарушает закон, а граждане, отрицательно оценивая ее работу, как бы берут с нее пример и даже на вербальном уровне не считают своей обязанностью во всех случаях проявлять законопослушание.

Степень обеспокоенности населения состоянием преступности, отражая и реальную стабилизацию последней, и своего рода привыкание к постоянным сообщениям СМИ о тяжких преступлениях и угрожающей криминологической обстановке в стране, в 1996 г. явно снизилась по сравнению с 1994 г.

Проведенный опрос показал явное снижение остроты проблемы преступности, хотя она и продолжает выступать в качестве одной из наиболее тревожащих общество.

Каждый из респондентов мог указать не более трех проблем, в наибольшей степени вызывающих у него обеспокоенность (см. табл. 9).

Приведенные в таблице данные свидетельствуют о том, что изменения в массовом сознании, происшедшие за прошедшие два года, носят неоднозначный характер. Так, вполне объяснимое выдвижение на первый план проблемы нерегулярности выплаты зарплаты сочетается с практически стабильным количеством респондентов, которые отнесли к числу наиболее острых проблем отсутствие средств на самое необходимое. Сократилась и доля респондентов, включивших в число наиболее острых проблем плохие жилищные условия. Проблема преступности, как указывалось, в определенной мере снизила свою остроту и уступила первое место перебоям с выплатой зарплаты.

Оценивая ситуацию в целом, следует отметить, что изменения массового сознания характеризуются прежде всего возрастанием требовательности к качеству работы государственных органов.

Необходимо добавить к этому, что острота отмеченных проблем имеет неодинаковую степень для представителей различных социальных групп (см. табл. 10).

Из этой таблицы видно, что самой острой проблемой нерегулярную выплату зарплаты считают фактически все группы работающего населения. Исключение составляют лишь предприниматели, для которых наибольшим социальным злом оказывается произвол и взяточничество чиновников. Разгул преступности остался на первом месте у пенсионеров (домохозяек) и учащихся. Предприниматели почти в одинаковой степени страдают как от преступности, так и от беззакония милиции.

Достаточно существенны и региональные различия в остроте и иерархии социальных проблем. Так, в Москве и Московской области на первое место респонденты поставили разгул преступности (67,7%), на второе — произвол и взяточничество чиновников (42,0%), а нерегулярная выплата зарплаты заняла лишь третье место (39,3%).

Аналогичную иерархию выстроили и жители Санкт-Петербурга и Ленинградской области (соответственно 61,3%, 58,7% и 32,3%). В Приморском крае респонденты, поставив на первое место нерегулярную выплату зарплаты (49,0%), вслед за ней посчитали наиболее острой проблему произвола и взяточничества чиновников (37,3%), а разгул преступности занял третье место в иерархии социальных проблем (24,0%).

Остальные из регионов, где приводился опрос, дали распределение ответов, сходное с тем, которое представлено в табл. 9.

Анализируя иерархию проблем, представляющихся населению наиболее острыми, и отмечая высокую обеспокоенность респондентов состоянием преступности, необходимо подчеркнуть, что репрессивные установки не являются доминирующими (см. табл. 11).

Опрос выявил значительные региональные различия, свидетельствующие о неодинаковой степени предпочтения карательных мер социальным, и наоборот. Так, в Краснодарском крае и Омской области наибольшее число респондентов (соответственно 56,3% и 54,0%) самой эффективной мерой борьбы с преступностью считают суровость наказания. Напротив, в Москве и Московской области, а также в Санкт-Петербурге и Ленинградской области респонденты большие надежды возлагают на воспитание уважения к закону (соответственно 51,0% и 51,7%). В Краснодарском крае и Омской области наиболее высока доля респондентов, высказавшихся за расширение прав милиции (соответственно по 11,0%). За улучшение условий содержания в тюрьмах чаще других высказывались респонденты из Москвы и Московской области, а также из Иркутской области (15,3% и 13,3%), а реже — из Санкт-Петербурга и Ленинградской области, Краснодарского края, Нижегородской области и Приморского края (соответственно 2,7%, 3,0%, 4,7%, 4,7%).

Чтобы оценить степень осмягченияп репрессивных установок населения за последние два-три года, необходимо обратиться к динамике распределения ответов на один из ключевых вопросов анкеты раскрывающих общее отношение респондентов к правам и свободам личности (см. табл. 12).

Как видно из этой таблицы, за прошедшие два с лишним года увеличилась доля респондентов, считающих, что наиболее опасна для общества такая ошибка правосудия, которая влечет осуждение невиновного.

В отдельных регионах этот аспект изменения массового правосознания выражен неодинаково (см. табл. 13).

Приведенные данные показывают, что наиболее значимыми являются изменения в правосознании респондентов из Иркутской области (19%), Тульской области (+18,3%), Республики Удмуртии (+13,2%) и Омской области (+12,9%). В то же время, на 11,5% уменьшилась доля респондентов из Краснодарского края, полагающих, что осуждение невиновного более опасно для общества, чем безнаказанность преступника. Аналогичные изменения в распределении ответов, но в значительно меньшей степени, произошли у респондентов из Приморского края (-5%) и Санкт-Петербурга и Ленинградской области (-2,3%).

Социальные группы также внесли различный вклад в изменение массового правосознания. В наибольшей степени изменилось распределение ответов рабочих, крестьян (включая фермеров) и пенсионеров. Так, если по данным опроса 1994 г. 30,3% пенсионеров, 30,5% рабочих и 26,6% крестьян полагали, что наибольшую опасность для общества представляет осуждение невиновного, то в 1996 г. этот показатель вырос соответственно до 43,4%, 43,4% и 40,5%.

Разумеется, не следует преувеличивать значение выявленных изменений в массовом правосознании. Адекватность реальности и стабильность обнаруженной тенденции должна быть подтверждена (или опровергнута) будущими исследованиями. Однако, вполне вероятно, что привлечение общественного внимания к системе ценностей цивилизованного мира, а также ряд других факторов достигли определенного позитивного результата.

Противоречивость массового сознания, будучи его неизменным атрибутом, сочетается с относительной устойчивостью его оядрап, т. е. иерархии жизненных приоритетов (ценностей). Хотя двух-трехлетний срок невелик даже для переломных моментов истории, тем не менее достаточно важно отслеживать даже незначительные изменения в системе ценностей, господствующих в массовом сознании.

Сопоставительный анализ результатов опросов, проведенных в 1994 и 1996 гг., свидетельствует о том, что иерархия ценностей в принципе осталась такой же, но определенные изменения все же произошли (см. табл. 14).

Сопоставление этих данных с теми, которые приведены в таблице 9, свидетельствуют о совпадении значимости для людей определенных жизненных ценностей и остроты социальных проблем, препятствующих их достижению.

Низкий уровень благосостояния, воспринимающихся тем болезненнее, чем нагляднее имущественная дифференциация населения, обусловливает приоритет такой ценности, как материальный достаток. Обеспокоенность состоянием преступности повышает значимость уверенности в своей безопасности и т. д.

Вместе с тем, статистически незначительно растет число респондентов, отдающих приоритет ценностям, достижение которых неразрывно связано со свободой общества, его открытостью. Однако, если мы обратимся к иерархии жизненных приоритетов различных демографических и социальных групп, то этот общий вывод окажется некорректным. Так, у респондентов в возрасте 18-24 лет на первом месте стоит возможность реализовать свои способности (40,3%), а материальный достаток хотя и занимает второе место, но с значительным разрывом (26,5%). Уверенность в своей безопасности имеет несколько большее значение, чем материальный достаток, для респондентов из Санкт-Петербурга и Ленинградской области (соответственно 29,3% и 24%) и почти равнозначна для респондентов из Свердловской области (30,7% и 29,7%). Для учащихся возможность реализовать свои способности имеет первостепенное значение (40%). Эта же ценность занимает второе место в системе приоритетов у служащих с высшим образованием, лишь немного уступая материальному достатку (соответственно 27,9% и 30,6%). Выше, чем представители других социальных групп, значимость материального достатка оценивается крестьянами (50,0%) и служащими без высшего образования (47,3%).

Хотя возможность открыто выражать свое мнение была признана высшей социальной ценностью лишь 3,5% опрошенных, тем не менее большинство из них включает свободу слова в свое представление о справедливом устройстве общественной жизни (см. табл. 15).

Таким образом, наибольшее согласие между респондентами относительно факторов, соответствующих представлениям о социальной справедливости, существует по поводу зависимости заработка от качества и общественной значимости труда, гарантий открыто излагать свои политические взгляды и купли-продажи земли и жилых строений.

Если сравнивать доли респондентов, занимающих крайние позиции (осоответствуетп — оне соответствуетп), то можно заметить некоторый сдвиг массового сознания от уравнительных, патерналистских установок. Существенное превышение доли респондентов, считающих несправедливым передачу государственной собственности в частные руки, по сравнению с долей тех, кто придерживается противоположного мнения, возможно, объясняется разочарованием в результатах первого этапа приватизации (которая, т. е. разочарованность, в значительной степени объясняется завышенными ожиданиями реального распределения государственной собственности омежду всеми и поровнуп, что в принципе является утопией).

Вместе с тем, изменение массового сознания происходит неравномерно в различных демографических и социальных группах (см. табл. 16).

Как видно из этой таблицы, изменения в представлениях о социальной справедливости наиболее отчетливо проявляются у молодых людей в возрасте от 18 до 24 лет.

Значительно медленнее этот процесс идет у представителей старших возрастных групп. Так, только 24,1% респондентов старше 60 лет считают справедливым куплю-продажу земли и жилища, 9,8% — передачу государственных предприятий в частные руки и т. д.

В два раза ниже, чем среди респондентов-рабочих, доля респондентов из числа служащих с высшим образованием, полагающих, что социальная справедливость требует гарантий равенства уровня жизни граждан (14,6% против 28,3%). Более половины респондентов-предпринимателей считают справедливым куплю-продажу земли и жилища (58%). Вслед за ними идут учащиеся (43,2%) и военнослужащие (42,0%). Горожане существенно выше, чем жители села, оценивают такой фактор общественной жизни, как свобода открыто излагать свои взгляды (51,0% против 36,8%).

Результаты опроса позволяют не только зафиксировать вектор изменений в массовом сознании, а также их неравномерность для различных демографических и социальных групп, но и определить, какие из ценностей современной цивилизации с большей или меньшей оскоростьюп усваиваются широкими слоями населения. Сравнение данных 1994 и 1996 гг. говорит о том, что такие элементы коммунистической идеологии, как равенство жизненного уровня, отсутствие деления на богатых и бедных, государственная собственность на средства производства, имеют достаточно прочные корни в массовом сознании. Однако увеличилась доля людей, считающих социально справедливыми куплю-продажу земли, отказ от уравниловки в материальном вознаграждении за труд и ценящих возможность открыто излагать свои взгляды.

Более глубокая оценка характера и динамики изменений массового сознания неразрывно связана с анализом отношения респондентов к правам и свободам, провозглашенным действующей Конституцией РФ.

Данные проведенного исследования свидетельствуют о том, что в массовом сознании проблема прав человека является острой болевой точкой, зоной повышенной социальной обеспокоенности и тревоги.

Положение с правами человека овполне удовлетворительнымп признали только 2,4% опрошенных, а оотчасти удовлетворительнымп — 30,4%. В то же время более половины респондентов (54,9%) оценили его как онеудовлетворительноеп. При этом наиболее высокий удельный вес респондентов, рассматривающих положение с правами человека в РФ как онеудовлетворительноеп, свойствен всем без исключения демографическим и социальным группам.

Кроме того, только 11,1% опрошенных считают, что для них существует реальная возможность защитить свои права, а почти две трети (63,9%) наличие такой возможности отрицают.

Из числа респондентов, представляющих различные социальные группы, наибольший удельный вес тех, кто признает существование реальной возможности защитить свои права, принадлежит военнослужащим (24,5%) и предпринимателям (19,4%), а наименьший — пенсионерам и домохозяйкам (6,4%), рабочим (7,4%) и служащим без высшего образования (8,6%). Следует отметить и то, что среди мужчин доля респондентов, уверенных в возможности защитить свои права, в два раза выше, чем среди женщин (соответственно 15,2% и 7,6%). Однако при интерпретации полученных данных необходимо учитывать, что уверенность во всесилии оначальствап и невозможности защитить свои права — составная часть осоветскогоп менталитета, отражающая не только дефекты функционирования правовой системы, но и вековую пассивность населения, низкий уровень его правовой культуры и общее отчуждение от власти и издаваемых ею законов. В исследовании 1994 г. 68,1% опрошенных заявили, что в истории дореволюционной России и СССР не было периода, когда бы права человека защищались надлежащим образом. Кроме того, высказанные соображения подтверждаются своеобразной диспропорцией в распределении ответов тех, кто затруднился оценить ситуацию с правами человека в целом и применительно к самому себе.

Если на вопрос о положении с правами человека в РФ затруднились ответить всего 12,3, то на вопрос: оНарушались ли Ваши права в течение последних 2—3 лет?п — 32,2%.

Вместе с тем, нельзя не отметить и такого факта, как увеличение доли респондентов, заявивших о нарушении их прав, по сравнению с 1994 г. (см. табл. 17).

Как видно из этой таблицы, доля респондентов, затруднившихся с ответом на вопрос о нарушении их прав, сократилась почти на 11%, а доля заявивших, о том что их права были нарушены, увеличилась на 14,2%. Последнее обстоятельство, повидимому, не в последнюю очередь объясняется тем, что в 1996 г. приобрели массовый характер задержки с выплатой заработной платы, пенсий и т. д.

Наиболее высок удельный вес респондентов, заявивших о том, что их права в течение последних 2-3 лет нарушались, в Приморском крае (59%) и Иркутской области (52%), а наименее — в Санкт-Петербурге и Ленинградской области (34%) и Краснодарском крае (32%). Правда, в последнем выше среднего и удельный вес респондентов, затруднившихся ответить на этот вопрос (37%).

В силу сказанного, результаты опроса нельзя рассматривать как полностью адекватное отражение существующего положения дел. В оценке последнего закономерно присутствует субъективный фактор, включающий в себя не только личный опыт и собственные представления респондента о подлежащих защите правах, но и уровень его юридической информированности, степень активности в отстаивании своих прав и т. п.

В исследованиях, проведенных в 1994 и 1996 гг., респондентам было предложено проранжировать по степени важности конституционные права и свободы личности. Результаты такого ранжирования оказались следующими (см. табл. 18).

Приведенные данные показывают, что за истекшие два года каких-либо существенных изменений в системе ценностей массового сознания не произошло. Однако, если обратиться к результатам опросов в конкретных регионах, то можно выявить ряд интересных моментов.

В Москве и Московской области почти на 11% увеличилось число респондентов, расценивающих право частной собственности как оважноеп и оочень важноеп (с 45,8% в 1994 г. до 56,6% в 1996 г.). Существенно увеличилась доля таких оценок и в Омской области (с 45,2% до 54,6%). В то же время в остальных регионах этот показатель либо остался практически неизменным (Республика Удмуртия, Краснодарский край, Свердловская и Иркутская области, а также Приморский край), либо в той или иной мере сократился (с 54,2 до 50,0% — в Тульской области, с 49,4% до 42,0% — в Нижегородской области, с 71,3% до 63,6% — в Санкт-Петербурге и Ленинградской области).

Почти во всех регионах увеличилась доля респондентов, оценивающих свободу передвижения как оважноеп и оочень важноеп право человека. В Приморском крае эта доля увеличилась на 35,9%. В остальных регионах этот показатель колеблется от 5,2% (Республика Удмуртия) до 16,5% (Омская область). Исключение составляет Нижегородская область, где доля такого рода оценок сократилась на 2,2%.

В восьми из десяти регионах существенно сократилась доля респондентов, полагающих, что свобода совести является оважнымп и оочень важнымп правом человека. Исключение составляют Москва и Московская область, а также Санкт-Петербург и Ленинградская область (см. табл. 19).

Причины достаточно значимого снижения важности в глазах респондентов такой общечеловеческой ценности, как свобода совести, возможно, объясняются отсутствием заметных препятствий ее реализации, относительно невысоким удельным весом людей, связанных с религией и ее институтами, и рядом других факторов.

Как видно из таблицы 19, исключение составляют Москва и Московская область, а также Санкт-Петербург и Ленинградская область, где доля респондентов, оценивших свободу совести как оважноеп и оочень важноеп право человека, выросла соответственно на 6,1% и 9,9%. Следует отметить, что результаты исследования 1994 г. свидетельствовали о наиболее последовательном выражении демократических ориентаций массового сознания именно у респондентов из Санкт-Петербурга и Ленинградской области.

Значимость права на объединения, включая участие в любой политической партии, движении, не уменьшилась, а либо осталась на том же уровне, либо увеличилась. Если в 1994 г. только 14,3% респондентов из Тульской области расценили это право как оважноеп и оочень важноеп, то в 1996 г. их удельный вес составил 30,7%. Данный показатель еще более возрос в Приморском крае: с 13,4% в 1994 г. до 40,7% в 1996 г. В Иркутской области он увеличился на 13,9% (соответственно с 24,8% до 38,7%).

Как и в 1994 г., проведенное исследование показало, что социальные и социально-экономические права личности являются для респондентов намного более значимыми, чем их политические права и свободы.

Этот вывод наглядно подтверждается удельным весом респондентов, расценивших конкретные права и свободы как оочень важныеп (см. табл. 20).

Следует учитывать, что высокое место в иерархии ценностей права на судебную защиту и права на неприкосновенность личности, жилища и имущества отражает прежде всего обеспокоенность населения уровнем преступности, а не стремлением поставить правовой заслон произволу государства и его чиновников.

Из особенностей иерархии ценностей, присущих респондентам, представляющим различные социальные и демографические группы, отметим только одну, на наш взгляд, весьма значимую.

Респонденты в возрасте от 18 до 24 лет в два раза чаще, чем респонденты старше 60 лет, относили к числу оочень важныхп право частной собственности (42,2% против 20,0%). В целом, значимость права быть частным собственником обратно пропорциональна возрасту респондентов (18-24 лет — 42,2%; 25-29 лет — 32,5%; 30-49 лет — 30,6%; 50-59 лет — 28,7%, старше 60 лет — 20,0%).

Аналогичная закономерность характерна и для оценки важности свободы передвижения и выбора места жительства (от 53,6% среди респондентов в возрасте от 18 до 24 лет до 35,4% для респондентов старше 60 лет). Вместе с тем, значимость свободы совести, права на объединение и т. п. оцениваются респондентами различных возрастных групп примерно одинаково.

Противоборство и сосуществование патерналистских установок, с одной стороны, и стремления обрести независимость от государственных чиновников — с другой, проявилось и в том, что, несмотря на увеличение доли респондентов, согласных с утверждением: охорошая и спокойная жизнь человека зависит не от того, сколько у него прав, а от того, в какой мере о нем заботится государствоп (с 53,8% — в 1994 г. до 66,1% — в 1996 г.), в то же время выросло число респондентов, не согласных с утверждением: оправа личности — не самоцель, они могут быть ограничены, если это нужно для защиты государственных интересовп (с 38,8% в 1994 г. до 45,5% в 1996 г.). Следует отметить, что и здесь связь между характером ответа и возрастом респондента прослеживается весьма отчетливо. Например, согласие с тезисом о том, что спокойная жизнь зависит не от прав личности, а от заботы государства, выразили 44,1% респондентов в возрасте от 18 до 24 лет, 60% — 25-29 лет, 67% — 30-49 лет, 73,7% — 50-59 лет. Только 16,1% респондентов от 18 до 24 лет согласны с тем, что права личности не самоцель и могут быть ограничены в интересах государства, в то время как среди лиц старше 50 лет доля таких ответов составляет 40%.

Вместе с тем, признавая важность прав личности, подавляющее большинство респондентов всех возрастных и социальных групп заявляют о том, что они онедостаточно хорошоп (44,7%) или оплохоп (37,5%) осведомлены о своих правах.

Достаточно стабильной является и иерархия адресатов обращения по поводу нарушения прав (см. табл. 21).

Поскольку различия в распределении ответов не превышают 5%, то утверждать о существовании какой-либо тенденции пока оснований нет. Тем более, что вербальная реакция (т. е. ответ на вопрос) может коренным образом расходиться с реальным поведением респондента.

Большинство опрошенных получает информацию о своих правах и способах их защиты из средств массовой информации (58%), от своих знакомых, друзей и родственников такую информацию получают 11,6%, а от юристов и из специальной юридической литературы — соответственно 7,2% и 9,9%. 12% респондентов вообще не получают информации о своих правах и их защите.

За прошедшие между опросами два года в принципе не изменились и представления респондентов о тех мерах, которые надо принять, чтобы лучше защитить права человека. Если в 1994 г. респонденты всех возрастных групп (за исключением лиц старше 60 лет) на первое место ставили улучшение законов (39%), то в 1996 г. приоритетным оказалось опривлечение к ответственности каждого виновного чиновникап (35,8%). И в 1994, и в 1996 гг. наименее эффективной мерой респонденты сочли содействие развитию общественных правозащитных организаций (соответственно 6,4 и 4,3%). Следует отметить, что чем старше возраст респондентов, тем большее значение они придают оулучшению законовп и опривлечению к ответственности каждого виновного чиновникап. Напротив, значение одоступности юридической помощип, оповышения эффективности судебной защиты прав и интересовп, а также оактивного отстаивания своих правп с возрастом понижается (см. табл. 22).

Достаточно интересными представляются и региональные различия. Если в Нижегородской области на улучшение законов возлагают надежды 40% респондентов, то в Тульской области их только 26%. Респонденты из Москвы и Московской области наиболее важным средством защиты своих прав считают привлечение к ответственности каждого виновного чиновника (44%), а в Приморском крае такого рода ответов значительно меньше (29%). Свердловчане чаще, чем респонденты из других регионов, полагаются на оактивное отстаивание своих правп (27% против 5,7% в Санкт Петербурге и Ленинградской области, 9,0% — в Нижегородской области, 10,7% — в Краснодарском крае и т. д.)

Прежде чем перейти к обобщенной оценке тенденций, характеризующих динамику массового сознания, приведем распределение ответов на вопросы, которые дополнительно были предложены респондентам в исследовании 1996 г. Включение в анкету этих вопросов было вызвано стремлением расширить представление о таких аспектах массового сознания, как степень его гуманности, готовности стать частью объединенной Европы, а главное, степень признания самоценности прав человека.

Основным индикатором гуманизма массового сознания является его отношение к смертной казни. И дело даже не в негативных последствиях существования этой меры уголовного наказания (невозможность исправить судебную ошибку, ожесточение общественных нравов, покалеченная психика исполнителей приговора, отсутствие позитивного влияния на состояние преступности, что наглядно подтверждается статистикой и т. д.), а в том, что лишение жизни человека, который уже изолирован от общества и лишен возможности совершать новые злодеяния, санкционируется государством. Но если государство в качестве кары, мести за содеянное одобряет убийство преступника, то оно как бы ставит себя на одну ступень с теми, которые отвергают (сознательно или без лишних раздумий) саму идею человеческой жизни как высшей, неприкасаемой ценности.

Ответы на вопрос о допустимости смертной казни распределились следующим образом (см. табл. 23).

Подавляющее большинство респондентов придерживаются позиции, свойственной осреднемуп человеку не только в нашей стране. Отмена смертной казни всегда являлась актом государственной воли, а не отражением чаяний массового сознания. Сугубо репрессивные ориентации свойственны лишь несколько более, чем одной пятой опрошенных. Такой расклад не создает серьезного препятствия для законодательной отмены смертной казни в соответствии с обязательствами России, принятыми ею в связи с вступлением в Совет Европы.

Кстати сказать, опрошенные в определенной мере возлагают надежды на позитивные последствия вступления России в Совет Европы для укрепления гарантий прав человека (см. табл. 24).

Чтобы несколько прояснить восприятие населением самой проблемы прав человека, респондентам был задан вопрос: оДля чего в современной России поднимается проблема прав человека?п Большая часть респондентов избрала из предложенных вариантов ответ: одля обеспечения безопасности жизни каждогоп (52,8%), 18,6% полагают, что проблема прав человека поднимается для оограничения произвола властип и столько же (18,0%) — для ухода от ответственности осильных мира сегоп. Негативное отношение к самой постановке вопроса о правах человека (проблема прав человека поднимается в России одля затруднения работы правоохранительных органовп) выразили 5,4% опрошенных.

Главную причину недостаточного внимания к проблеме прав человека по-разному видят три примерно одинаковые группы опрошенных:

- незаинтересованность самого государства — 31,9%;

- нежелание чиновников считаться с провозглашенными законом правами человека — 26,6%;

- отсутствие правовой культуры у населения — 25,4%.

5,7% респондентов посчитали проблему прав человека во многом надуманной.

Наконец, опрашиваемым был задан вопрос, касающийся их предпочтений того или иного политического режима. При этом им было предложено выбирать между демократией и диктатурой (см. табл. 25).

Следует отметить, что при опросе, проведенном ВЦИОМ в октябре 1995 г. 28,5% респондентов выразили согласие с тем, что единственный выход из ситуации, в которой оказалась наша страна — установление диктатуры, т. е. жесткого порядка, опирающегося на силу (47,3% — возражали против этого, а 23,7% — не имели определенного мнения на этот счет). Это обстоятельство свидетельствует о достаточно стабильном соотношении групп населения, придерживающихся диаметрально противоположных ориентаций, по крайней мере, на вербальном уровне.

4. Выводы

1. Медленно и противоречиво идет процесс переоценки ценностей. Укоренившийся в течение веков не только в формах и способах действия властей, но и воспринимаемый массовым сознанием как должный и онормальныйп, приоритет интересов государства над интересами личности, с трудом и зачастую в искаженном виде сменяется противоположным взглядом на устройство социальной жизни.

Процесс изменения мировоззрения, сложный и длительный сам по себе, происходит в условиях действия негативных факторов, как объективного, так и субъективного характера.

Несоответствие потребностям общества структуры рабочих мест, неконкурентность многих производств, тяжкое наследие затратной экономики, болезненный процесс передела собственности, ослабление государственной власти и т. п. — все это осложняет адаптацию населения к новым условиям жизни.

Немаловажное значение имеют и факторы субъективного характера. Отсутствие свободы породило и отсутствие чувства ответственности за свои собственные поступки, а также навыков взвешивать последствия принимаемых решений.

Крушение системы старых идеологических догм подорвало целостность представлений о мире и обществе и породило необходимость осваивать новые правила поведения и размышлять над вопросами, которые раньше не были предметом рефлексии.

Проведенное исследование подтвердило не раз отмечавшуюся связь между уровнем благосостояния населения и состоянием массового сознания. Сравнение распределения ответов респондентов об уровне их доходов, несмотря на субъективность оценок людьми своего материального положения, тем не менее свидетельствует, что все большее их количество считают себя обеднымип. Если в 1994 г. свои доходы считали онизкимип 41% респондентов, а осреднимип — 51%, то в 1996 г. их доли составили соответственно 70% и 27%.

Это обстоятельство во многом объясняет живучесть и даже рост патерналистских установок.

2. Элементы нового взгляда на мир проявляются прежде всего применительно к тем аспектам общественной жизни, которые затрагивают повседневные интересы людей, не находящие удовлетворения при существующем положении вещей. Свидетельство этому — рост числа респондентов, признающих важность права частной собственности, и в то же время сокращение доли тех, кто оценивает как оважныеп и оочень важныеп права первого поколения (прежде всего, свободу слова и свободу совести).

Эта противоречивость динамики массового сознания во многом обусловливается цикличностью смены общественных настроений: от завышенных ожиданий безотлагательного наступления позитивных изменений благодаря реализации какой-либо из полученных свободы к снижению ее ценности, превращению в привычное, само собой разумеющееся явление общественной жизни.

Наиболее ярким примером, подтверждающим сказанное, может служить отношение к такой фундаментальной основе демократии, как свобода слова. Когда плод перестал быть запретным, он быстро потерял свою сладость. Однако, низкая вербальная оценка респондентами ценности свободы слова отнюдь не означает, что общество останется равнодушным к ее потере. Можно предположить, что свобода слова внутренне усвоена, интериоризирована населением в такой же степени, как и патерналистские установки.

Более того, демократические свободы, которые уже стали реальностью, вновь обретают значимость в системе ценностей массового сознания. Об этом свидетельствуют результаты многочисленных социологических опросов, в которых выяснялось отношение респондентов к переносу даты выборов в Государственную Думу и Президента РФ. Так, применительно к переносу даты выборов в Думу, положительное отношение выразили только 3,6%, а применительно к продлению на два года полномочий Президента — 5,7%.

Поскольку люди не питают завышенных ожиданий относительно последствий смены лиц в высших органах власти (по крайней мере, как показало одно из проведенных исследований, респонденты весьма скептически относятся к возможностям Государственной Думы влиять на положение дел в стране), можно вполне обоснованно предположить, что сам факт проведения свободных выборов в установленные законом сроки выступает в массовом сознании как самоценность.

Это обстоятельство вносит существенные коррективы в расхожие представления о онесовместимостип российского менталитета с ценностями демократии.

3. Изменение массового сознания, отражающее процесс овключенияп в него общечеловеческих ценностей, происходит неравномерно в различных социальных и демографических группах населения. оОпережающейп демографической группой является молодежь, а из социальных групп к таким можно отнести учащихся (что вполне корреспондирует с их возрастной принадлежностью), служащих с высшим образованием и предпринимателей. Все это подтверждает старую истину о том, что чем выше образование, чем меньше груз прошлого опыта, тем легче человеку изменять стереотипы, а следовательно, и общий взгляд на мир. Кроме того, высокий образовательный уровень расширяет возможности человека адаптироваться к новым условиям жизни. Подтверждается и давно известный социологам тезис о том, что с повышением уровня образования и благосостояния людей повышается (хотя и в совокупности с рядом других факторов) их восприимчивость к гуманистическим идеям, в частности, известным нравственным постулатам, освященным библейскими заповедями.

Иллюстрацией сказанного могут служить различия в распределении ответов представителей конкретных демографических и социальных групп, когда им пришлось делать выбор между двумя из зол, обозначенный еще в Библии: что справедливее — наказание грешников, даже если среди них находятся праведники, или спасение нескольких праведников, ради чего остается безнаказанным большое число грешников, которых не всегда возможно отделить от праведников? Увеличение доли респондентов, полагающих осуждение невиновного более опасным для общества, чем безнаказанность преступника — весьма обнадеживающая тенденция. При этом как в 1994 г., так и в 1996 г. наибольший удельный вес такого рода ответов был у лиц в возрасте до 25 лет, учащихся, служащих с высшим образованием и предпринимателей.

Таким образом, отмечая те или иные позитивные изменения массового сознания, мы можем констатировать, что наиболее значимо они проявляются именно у перечисленных групп.

К этому следует добавить, что и горожане, хотя и не очень существенно, но все-таки опережают жителей села.

4. Противоречивость массового сознания наиболее отчетливо можно наблюдать, анализируя распределение ответов респондентов на вопросы частного, более конкретного характера. Так, высокая доля респондентов, полагающих, что в милиции процветают беззаконие и коррупция, сочетается с тем, что лишь немногим менее половины опрошенных видят основным средством борьбы с преступностью осуровое наказание преступниковп, а также с более чем терпимым отношением к незаконному применению насилия оплохойп милицией.

Хотя отсутствие четкой логики и последовательности свойственно обыденному сознанию, тем не менее задача повышения правовой культуры населения остается весьма актуальной, поскольку большая осведомленность о гарантиях неприкосновенности личности, полномочиях сотрудников милиции, уровне и динамике преступности, влиянии на криминологическую ситуацию удельного веса лиц, побывавших в местах лишения свободы (давно известно, что тюрьмы — это фабрика преступности), и т. п. могла бы частично устранить такую противоречивость.

Решение указанной задачи, повидимому, невозможно без повышения юридической грамотности журналистов, суждения которых посредством СМИ влияют на правовую культуру населения сильнее, чем любые другие источники информации.

Чтобы детально оценить уровень правовой культуры СМИ, необходимо провести специальное исследование. Однако и сейчас можно сказать, что средства массовой информации далеко не всегда проводят различие между подозреваемым и лицом, вина которого установлена в суде, называя и того, и другого опреступникомп.

5. Проведенное исследование показало достаточную стабильность иерархии ценностей, касающихся прав человека. Вместе с тем, усилился разрыв между значимостью для населения социально-экономических прав, с одной стороны, и политических — с другой.

Известно, что в реальной жизни две эти группы прав отражают ценности разного рода: социально ориентированного и либерального обществ. В массовом сознании ценности, характеризующие осоциальноеп государство явно превалируют над ценностями олиберальногоп общества.

Патерналистские настроения еще доминируют практически во всех социальных слоях населения, хотя уже заметен процесс постепенного укрепления роли и значения либеральных ценностей, установок и норм правового поведения.

В вопросе о примате интересов личности и интересов государства в разных социальных группах наблюдается устойчивый баланс сил между сторонниками как одного, так и другого подходов. Однако здесь наблюдается определенная тенденция постепенного смещения массового сознания в сторону приоритета прав личности. Можно предположить при этом, что движущей силой, порождающей такую тенденцию, является не столько осознание ценностей индивидуального бытия и человеческого достоинства, сколько неприязнь к государству, отчуждение от защищаемых им интересов. Гражданами в подлинном смысле этого слова ощущают себя далеко не все и не всегда. Тем не менее, учитывая, что в реальной жизни обычная пассивность населения время от времени прерывается всплесками активности (как позитивно, так и негативно направленной), и опираясь на результаты проведенных социологических исследований, можно сделать вывод о достаточно специфическом сочетании в массовом сознании патерналистских и антитоталитарных установок.

Таким образом, можно сказать, что если свобода более или менее оосвоенап населением, то оответственностьп еще предстоит ощутить и осознать.