В научной работе это случается сплошь и рядом.

Столкнувшись с какой-то проблемой, долго и мучительно размышляешь о ней, ищешь подходы, пытаешься разрешить казалось бы неразрешимые противоречия. Наконец, приходишь к определенным выводам, начинаешь их формулировать — и тут обнаруживаешь, что кто-то еще до тебя, или одновременно с тобой получил аналогичные результаты, причем сумел основать их на совершенно ином и существенно более широком эмпирическом материале.

Так обстоит дело в естествознании. В гуманитарной проблематике, ситуация, конечно, несколько иная. Там сплошь и рядом совпадение оценок, прогнозов и концепций означает лишь одно: что вы с автором — единомышленники.

О том, что мы с Арье Найером — единомышленники, я прекрасно знал и до того, как прочитал его книгу: для того, чтобы это понять, мне было достаточно тех встреч и разговоров, которые у нас с ним были раньше.

Но я основывал свои размышления о том, как надлежит реагировать международному сообществу на грубые и массовые нарушения прав человека, на крайне скудном материале.

Между прочим, мы не всегда были такими. В 1965 г. советский диссидент Юрий Галансков в одиночку провел у американского посольства в Москве демонстрацию протеста против вторжения в Сан-Доминго. Несколькими годами позже другой диссидент, Андрей Амальрик, вдвоем с женой провел демонстрацию в поддержку гибнущей Биафры. А в 1974 г. Андрей Твердохлебов, Валентин Турчин и автор этих строк основали в Москве советскую секцию Международной амнистии, — организации, о которой много раз упоминает в своей книге Найер. Напомню, что по мудрому правилу, установленному в этой авторитетнейшей правозащитной организации, национальные отделения не имеют права брать под опеку узников совести в своей стране — только за рубежом. Так мы и делали: были среди наших подзащитных и гражданин Бангладеш, и югослав, и, помнится, то ли испанец, то ли грек. К сожалению, я не успел принять серьезного участия в работе секции: в декабре того же года меня арестовали. И кампанию в мою защиту организовывали сразу несколько отделений Международной амнистии за рубежом.

Зачем нам это было надо? У нас, что, не было в Советском Союзе других поводов для выражения протеста? Разумеется, были; Амальрик, Галансков, и другие доказали это впоследствии собственными судьбами. Просто мы прекрасно понимали, что защита прав человека по самой своей сути не может зависеть от государственных границ. Защита прав человека — дело всего человечества. И всякий, кто это осознает и что-то предпринимает в этом направлении, становится участником международного правозащитного движения, членом мирового правозащитного сообщества.

Разумеется, борцы за права человека в Советском Союзе были в совершенно ином положении, чем сегодняшние российские правозащитники: репрессивная политика старого режима оставляла им мало времени и сил для непосредственного участия в защите преследуемых за пределами СССР. Но, как мы видим, несмотря на это они сумели принять плодотворное и весомое участие в решении проблем международного уровня.

Как же обстоят дела теперь, когда Россия стала гораздо более открытой страной, а международные контакты отечественных правозащитных организаций — куда более обширными и беспрепятственными, чем раньше? Увы, интерес к зарубежным правозащитным проблемам скорее упал, чем вырос. И виной тому теперь уже не “происки КГБ” и не перегруженность необходимостью защищать собственных преследуемых (скажем: не только перегруженность). Причина коренится в нашей собственной психологии, в нашей наивной уверенности, что важнее собственных болячек ничего нет, в мироощущении “острова”, по отношению к которому весь окружающий мир — не более, чем декорация.

(Надеюсь, читателю понятно, что я вовсе не хочу обидеть своих коллег по правозащитной деятельности, хотя бы потому, что, говоря “мы”, я не исключаю при этом и себя?)

Труд Арье Найера бесценен для российского правозащитного сообщества и, шире, — для российского интеллигентного общества уже тем, что выводит нас за рамки традиционной нашей зацикленности на России и ее проблемах, позволяя вписать их в широкий общечеловеческий контекст. Сама география этой работы говорит за себя: Босния, Руанда, Южная Африка, Аргентина, Чили, США, Сальвадор, Никарагуа, Гаити. Этот перечень можно продолжить, но я не хочу этого делать: пусть читатель сам оценит масштаб проблемы, прочитав книгу; и непременно — от начала до конца.

Из всех многообразных коллизий, связанных с соблюдением прав человека на нашем глобусе, Найер сосредоточен на одной-единственной: проблеме наказания лиц, виновных в деяниях, которые в современном законодательстве именуются военными преступлениями и преступлениями против человечности.

Кстати, указанная омонимия — вовсе не прерогатива английского языка. В русском просторечии существовал ныне звучащий чуть-чуть архаически оборот “по человечеству”, означавший “человечно” (“поступать надобно не по злобе, а по человечеству”).

В общем, будь моя воля, я бы не убоялся громоздкости оборота и в русском переводе воспроизводил бы английский термин в полноте обоих его смыслов: “преступление против человечности (человечества)”.

Читать книгу Арье Найера трудно. Это отнюдь не историко-географический справочник по военным преступлениям и преступлениям против человечности (человечества). Так что читатель, вознамерившийся ознакомиться с конкретными (например, аргентинскими) реалиями, вынужден будет прочесть все целиком, ибо информация, относящаяся к преступлениям военных режимов в Аргентине, разбросана по всей книге — или воспользоваться предметным указателем. При поверхностном ознакомлении может даже возникнуть впечатление некоторой хаотичности и неструктурированности изложения. Однако это совсем не так. Просто автор, исследуя внутреннюю проблематику темы, вынужден привлекать самый разнообразный материал.

К тому же Найер, будучи добросовестным мыслителем, полагает своей обязанностью изложить все или, по крайней мере, основные точки зрения, существующие по тому или иному вопросу. А академическая корректность зачастую не позволяет ему слишком акцентировать собственное мнение, — и неискушенный читатель рискует запутаться в обилии противоречащих друг другу суждений и концепций.

Однако при внимательном чтении скрытая фабула авторской мысли становится очевидной, а вместе с ней становится очевидной стройность и целостность его концепции. Возможно, то, что я скажу, прозвучит цинично в применении к работе, посвященной чудовищным трагедиям современности, и все же это так: прилежного читателя книги ждут не только эмоциональные потрясения. Его ждет еще и увлекательное интеллектуальное приключение.

Одна из основных тем Найера — это близкая российскому читателю (хотя, кажется, становящаяся в современной России все более и более академической) проблема воздаяния за преступления прошлого при переходе от режима политической тирании к демократическому правовому государству. Сначала автор рассматривает возможность такого воздаяния в рамках национального правосудия. И тут же демонстрирует опаснейшие рифы и мели, подстерегающие нас на этом пути.

В самом деле: возможно несколько различных общественно-политических контекстов “переходного периода”.

Например, переход осуществляется после того, как в затяжной и кровопролитной гражданской войне одна из сторон одерживает решительную победу. Разумеется, единственным способом достижения общественного согласия в таком случае является полная политическая амнистия для побежденных. Более того: настоящее примирение возможно лишь в том случае, когда проигравшим гарантируется полноправное участие в политической жизни, при условии, разумеется, что они будут отстаивать свою правоту исключительно мирными и законными средствами.

Но как быть с преступлениями, совершенными во время этой войны? В принципе возможны два решения.

Первое решение: амнистии подлежат все деяния, связанные с военными и полицейскими акциями обеих сторон, включая террор против мирного населения, бессудные убийства, жестокое обращение с пленными и тому подобные преступления, почти неизбежно связанные с вооруженными гражданскими конфликтами. Этот выход идеален с точки зрения политической целесообразности; но он глубоко оскорбляет наше чувство справедливости.

На деле, к сожалению, чаще всего практикуется третье решение: победившая сторона развязывает репрессии против побежденных, преступления же своих сторонников всячески скрывает, или, хуже того, возводит их в ранг гражданской добродетели. Это означает, что гражданская война не кончилась, а просто перешла в иную, латентную фазу. Как долго может продлиться это состояние и во что оно может вылиться, — наглядно демонстрирует история Советской России.

Практически та же ситуация возникает, когда ни одна из сторон не может окончательно сокрушить другую, и гражданская война завершается мирным соглашением. Обычно политическая амнистия является частью этого соглашения. Несколько комический вариант такого решения приводит в своей книге Найер, говоря о Никарагуа: в последние дни своего правления сандинисты успели объявить амнистию самим себе; сменившему их гражданскому правительству Виолетты Чаморро ничего не оставалось, как объявить такую же амнистию их противникам — “контрас”. Понятно, что любая попытка поставить вопрос о преступлениях, совершавшихся противоборствующими сторонами, привела бы к немедленному возобновлению войны.

Я уже не говорю о том, что в исполнительских эксцессах практически всегда просматривается вина лидеров, политических и военных. Даже если они не отдавали впрямую преступные приказы, они все равно несут ответственность, — в том числе, и уголовную, — за своих подчиненных. И, стало быть, чисто политическая амнистия для этих лидеров превращается в пустой звук.

Бывает в современном мире и так, что тирания рушится не в результате гражданской войны, а просто обнаруживает собственную несостоятельность и мирно (или относительно мирно) уступает место гражданскому демократическому правительству. Это событие может быть результатом одномоментного политического решения или длительной эволюции и обычно случается в тех странах, где военная диктатура не имеет отчетливой идеологической направленности (или со временем теряет идеологическую окраску). При этом военные очень часто сохраняют в своих руках определенные рычаги влияния и способны серьезно дестабилизировать обстановку уже после передачи власти. Самый яркий пример тому в недавнем прошлом — это Аргентина в период президентства Рауля Альфонсина или Чили после Пиночета.

Специфика ситуации здесь состоит в том, что новое гражданское правительство не несет на себе груза вины. Но перед ним встает проблема наказания организаторов и исполнителей преступлений, совершенных в период диктатуры. Повторяю, речь идет не о политических действиях, а именно о преступлениях — например, об организованных экс-диктаторами “исчезновениях” своих противников.

Для формирующихся демократий существует еще один путь решения проблемы, снимающий часть политических трудностей, связанных с расчетом за преступления прошлого.

В самом деле, что такое для нас суд? Инструмент возмездия за преступление или способ установления истины?

Разумеется, и то, и другое. В европейской правовой традиции, восходящей к римскому праву, эти две задачи вообще невозможно отделить друг от друга и, стало быть, бессмысленно их друг другу противопоставлять.

В американской правовой системе, где существует такое понятие, как “судебная сделка” (возможность по договоренности гарантировать полное или частичное освобождение от ответственности важных свидетелей, замешанных в преступлении, в обмен на откровенные показания, позволяющие уличить главных преступников), такое разделение функций правосудия возможно. Понятно, что судебная сделка является мощным инструментом установления истины; понятно также, что при этом страдает принцип справедливого и полного воздаяния преступнику.

Американец Найер, кажется, без большого восторга относится к практике “судебных сделок”; он, однако, добросовестно рассматривает варианты применения этой правовой логики в вопросах, связанных с разбирательством преступлений государства против прав человека.

Я имею в виду распространившуюся в последние годы в молодых демократиях практику создания “комиссий по примирению и установлению истины”. Наиболее известным примером этого рода является деятельность такой комиссии (известной также под названием “комиссии Десмонда Туту”), созданной в ЮАР после падения режима апартеида.

Принцип работы “комиссий по примирению” прост: всякий, кто явится туда и даст честные и подробные показания о преступлениях, совершавшихся с его участием (в случае “комиссии Туту” речь идет еще и о признании человеком своей виновности), освобождается от уголовной ответственности. Протоколы комиссии после тщательной проверки полученной информации публикуются, общество узнает правду о своем прошлом и тем самым освобождается от груза вины за него. В ЮАР и некоторых других странах, где имело место гражданское (в том числе и вооруженное) противостояние, действует еще один важный принцип: через комиссию проходят деятели всех противоборствовавших сторон — и агенты бывшего правительства, и бывшие революционеры, пришедшие к власти.

Существенно и то, что человек, прошедший через очищение откровенной исповедью перед комиссией, становится полноценным гражданином, и его признания не влекут за собой никакого ущемления его гражданских и политических прав. В этом — радикальное и положительное отличие данной процедуры от так называемой люстрации, принятой в некоторых посткоммунистических странах Восточной Европы.

К слову сказать, я, как и цитируемые Найером восточноевропейские диссиденты, остаюсь противником люстраций — не столько потому, что они влекут за собой ограничение прав “люстрируемых” граждан, сколько потому, что это ограничение проводится во внесудебном порядке и по признаку категориальной принадлежности (к числу служащих или секретных сотрудников органов госбезопасности, к числу функционеров компартии и т.п.). Последнее, впрочем, вытекает из первого, ибо индивидуальная вина может быть доказана только судом. А понятие коллективной уголовной ответственности правосудию чуждо. Как сказал Киплинг: “каждый в грехе, совершенном вдвоем, отвечает сам за себя”.

Нюрнбергский трибунал, между прочим, это очень хорошо понял, и, объявив преступными ряд нацистских структур, — НСДАП, СС, Генеральный штаб вермахта и пр., — постановил, что простая принадлежность к этим структурам автоматической уголовной ответственности за собой не влечет. Для искупления же политической, по Ясперсу, вины союзниками была установлена несколько странная гражданская процедура “денацификации”, вылившаяся на практике в чистую формальность.

Однако вернемся к архиепископу Туту и его комиссии. Сегодня в печати разворачивается обширная дискуссия по поводу того, насколько успешной была их работа. Указывают, например, на то, что с правдой-то все получилось неплохо, а вот с покаянием —хуже: ряд видных лидеров как режима апартеида, так и Африканского национального конгресса, категорически отказались каяться в чем бы то ни было, заявив, что все, ими сделанное, было, по тем временам, правильным и законным (знакомая логика, не так ли?).

В целом идея довольно симпатичная и, на первый взгляд, снимает ряд противоречий между правом и политическим реализмом. Более того, я согласен и с тем, что эта идея имеет огромное значение для воспитания гражданского сознания в обществе. Однако вопрос о том, насколько она соответствует общечеловеческим представлениям о справедливости, лично для меня (и, мне кажется, для автора книги тоже) остается открытым.

Ведь в сущности “комиссия по примирению”, полностью выполняя одну из функций правосудия — установление истины, также полностью отказывается от воздаяния за преступление: принцип “судебной сделки”, доведенный до логического предела. Пожалуй, на такую сделку с правосудием пошли бы и Пиночет, и даже Гитлер. Живо представляю себе нацистских лидеров, выстраивающихся в очередь к исповедальне, и выходящих оттуда полноправными гражданами Федеративной Республики.

Нет, все же Нюрнберг, положивший начало самому понятию “преступления против человечности” (или все-таки против человечества?) больше отвечает интуитивному представлению о человеческой справедливости.

У строгих ревнителей правосудия есть немало претензий к Нюрнбергскому трибуналу.

Здесь и упрек в том, что суд над нацистскими руководителями был судом победителей над побежденными, т.е., нарушал один из основополагающих принципов правосудия — незаинтересованность судей. Замечу сразу, что при условии реальной независимости судей от своих правительств этот упрек становится несостоятельным.

Наконец, самое серьезное обвинение против Нюрнбергского процесса состоит в том, что рыльце в пушку оказалось и у победителей: руководителей стран, санкционировавших Дрезден и Хиросиму, допустивших варварское поведение Советской Армии в Восточной Пруссии, самих было впору сажать на скамью подсудимых.

Это правда, и тут мне нечего возразить. Кроме одного: преступные действия одной стороны никогда не могут служить оправданием преступлениям другой. Нюрнбергские судьи, конечно, лукавили, снимая обвинение против Геринга в бомбардировке Ковентри; они делали это потому, что не хотели получить встречное напоминание о Дрездене. Но весомость оставшихся обвинений от этого не уменьшилась.

В целом я остаюсь скорее защитником Нюрнбергского процесса, чем его хулителем. При всех его недостатках именно там были заложены основы послевоенного мира и сделан решающий шаг в будущее.

Но самое существенное в Нюрнбергском трибунале — это его международный характер.

Честно говоря, мне не хочется ни пересказывать, ни анализировать эту часть книги: не хочу лишать читателя удовольствие сделать это самостоятельно. Скажу лишь одно: похоже, что эти суды действительно гораздо более свободны от сущностных и ситуационных противоречий, чем национальная юстиция. Вопреки опасениям скептиков, работают они, — в определенных политических условиях, — вполне эффективно. И еще одно: международные суды имеют возможность приступать к осуществлению правосудия, не дожидаясь падения преступного режима.

Найер — человек сдержанный; он избегает категорических утверждений, даже если они вытекают из всей логики его труда. Но я человек не столь сдержанный.

И я надеюсь, что Арье простит мне, если я без экивоков сформулирую тот главный тезис, к которому пришел, читая эту блестящую работу. Наверное, простит; тем более, что ответственность за категоричность и утопизм формулировок я полностью беру на себя.

Именно этот вывод, совпавший с одним из важных пунктов моих доморощенных представлений об оптимальном устройстве будущего мира, и заставил меня испытать чувство победы.

Конечно, до настоящей победы еще далеко.

Во-первых, новое международное правосудие еще только зарождается, и у него есть могущественные враги. К числу этих врагов принадлежит и страна, гражданином которой является Арье Найер; увы, я почти уверен, что к числу этих врагов будет в ближайшие годы принадлежать и моя страна.

Во-вторых, это правосудие не имеет права претендовать на звание правосудия до тех пор, пока оно не преодолеет политической зависимости от двойных стандартов. Когда Международный уголовный суд осмелится привлечь к ответственности руководителей великих держав (например, Китая за его действия в Тибете, или России за ее действия в Чечне), когда обвинения будут предъявляться не только сербскому диктатору за Косово, но и турецким лидерам за Курдистан, — вот тогда его можно будет называть правосудием.