Я собрал вас здесь сегодня не по случаю моего семидесятилетия. Я просто воспользовался этим случаем, чтобы заманить вас сюда и поговорить о другой дате — о рубеже тысячелетий. И о мыслях, которые у меня возникли задолго до этого рубежа.

Семьдесят лет — это не более, чем круглая дата. И миллениум — это тоже не более, чем круглая дата. С обновления календаря не начнутся “новая земля и новое небо”. Этого не произойдет по одной простой причине: мы все еще не выполнили тех задач, которые поставили перед нами несколько прошедших веков. А значит, мы все еще живем в прежней эпохе, и наше миропонимание по-прежнему принадлежит второму тысячелетию христианской эры. Точнее — второй половине этого тысячелетия. В европейской исторической традиции эта эпоха именуется Новым временем. И мы, стало быть, остаемся детьми Нового времени.

Новое время поставило перед человечеством, — не перед Европой только, — определенную цель. Я бы сформулировал эту цель так: достичь новых форм общественного устройства, соответствующих духовным ценностям свободы и права.

Прежде, чем говорить о том, достигнута ли эта цель сегодня, позволю себе одно замечание: существует немало людей, которые вовсе не разделяют мои ценностные приоритеты. Чтобы далеко не ходить за примерами, сошлюсь на старейшего русского писателя, человека, мною уважаемого, автора эссе, название которого спародировано мною в этой лекции, честное слово, не только из озорства. Солженицын, как известно, считает, что в Шестнадцатом столетии христианское человечество вообще сбилось с правильного пути, прельщенное ложными ценностями западноевропейского гуманизма, и с тех пор блуждает в потемках.

Я не стану полемизировать с этой точкой зрения по двум причинам. Во-первых, об аксиомах не спорят. Аксиомы или принимают, или отвергают. Я, ей-Богу, не мог бы доказать, что в принципе право лучше бесправия, а свобода лучше рабства. Ведь все зависит даже не от того, что мы понимаем под рабством и свободой, а как мы определяем понятия “лучше” и “хуже”. Во-вторых, в XX веке несколько крупнейших европейских народов уже пытались совершить консервативные революции, то есть, революции, направленные не на то, чтобы увеличить общественную свободу, а чтобы уменьшить ее. Человечество попробовало на зуб несколько антилиберальных путей развития — и, в конечном счете, отвергло их. Это произошло не только потому, что недемократические режимы оказались плохи сами по себе, но еще и потому, что они не выдержали соперничества с политическим строем, известным под названием либеральной демократии.

Возможно, то, что я говорю, кажется банальностью, — но хочу вам напомнить, что в тридцатые годы это утверждение вовсе не выглядело таким очевидным. Многим тогда казалось, что сроки исполнились, и что либеральное общество не имеет перспективы выжить в эпоху Сталина и Гитлера. А ведь в это время еще мало кто за пределами Германии и СССР представлял себе степень отрицания свободы и гуманизма в странах победившей консервативной революции, мало кто в мире знал о Дахау и Колыме!

Однако, идеалы Нового времени доказали свою жизнеспособность. Доказали дважды: сначала победив в открытом военном столкновении германский нацизм, а затем разрушив изнутри советский коммунизм. Общество, основанное на принципах права и свободы, оказалось более гибким, более созидательным, лучше приспособленным для нормальной человеческой жизни, чем общества, возникшие в результате полной или частичной ревизии этих принципов. Оно показало свою стойкость и готовность ответить на вызовы времени, свою способность к саморегуляции, к совершенствованию и развитию, свое соответствие природе человеческого духа. Ибо только оно изо всех существовавших общественно-политических систем сумело найти баланс между устойчивостью и способностью к обновлению.

Таков, на мой взгляд, важнейший итог уходящего столетия. И этот итог я считаю положительным.

Однако не ждут ли либеральные принципы в наступающем столетии новые, быть может, еще более страшные испытания? Вот вопрос, который волнует меня больше всего.

Общественно-политический строй, на знамени которого были написаны слова “права человека” более или менее успешно справился с проблемами, которые лет сто пятьдесят тому назад казались неразрешимыми в его рамках: разрыв между бедностью и богатством, между невежеством и образованностью, “рабочий” или “социальный” вопрос, “женский” вопрос и тому подобное. Именно решенность или, точнее сказать, разрешаемость этих проблем при помощи политических механизмов демократии позволило ей победить в смертельной схватке с тоталитаризмом. В конце концов, расширение понятия представительного правления до всеобщей подачи голосов и возникновение сильных и независимых профсоюзов как неотъемлемого элемента гражданского общества — это не более, чем углубление начальных принципов, на которых основана концепция прав человека. Но сегодня перед нами встают новые проблемы, обнажающие противоречия, — быть может, фундаментальные, — содержащиеся в самой природе этой концепции.

Об этом я и намерен сегодня говорить.

Этих противоречий не так уж мало. И лишь в качестве примера, — правда, самого важного и трагического для наших дней, — я подробно остановлюсь на одном из них. Речь пойдет о противоречиях, возникающих вокруг так называемого “права народов на самоопределение”, об угрозе, которую порождает это право, и одновременно — об угрозе, которую порождает покушение на это право. И о путях, на которых, как мне кажется, мы можем найти выход из тупика.

Нет сомнения, что большая часть крови, проливающаяся сейчас в мире, проливается из-за этого самого права на самоопределение: одни люди убивают, чтобы его осуществить, другие — чтобы не дать ему осуществиться. Тем больше оснований разобраться в том, откуда оно взялось и в чем его смысл.

Прошу заранее простить меня за небольшой исторический экскурс, — он необходим.

Исторически право на самоопределение выросло из так называемого “права народов”. Этот термин возник еще в XVIII столетии и противопоставлялся “божественному праву королей”. Речь шла вот о чем: управлять людьми можно лишь с их согласия, явным образом выраженного. Конкретные формулировки варьировали вплоть до радикального утверждения о “праве народа на восстание против деспотизма и угнетения”. (подобные формулировки до сих пор сохраняются в конституциях некоторых штатов США). Обычная же трактовка “права народов” звучала более умеренно: граждане свободно выбирают себе форму правления. Иными словами, речь шла о суверенности народа по отношению к государственной власти — базовый принцип демократии.

Уже тогда это право коренным образом выделялось среди прочих прав и свобод, провозглашенных Веком Просвещения. В самом деле, в отличие от других прав человека, это право по сути своей принадлежит не каждому гражданину в отдельности, а нации в целом, и не может быть сведено к индивидуальным правам. Я не могу выбрать форму правления для себя лично, независимо от моих сограждан, этот выбор должен быть общенациональным актом.

Надо ли напоминать, что под словом “нация” отцы либеральной политической философии подразумевали именно совокупность граждан и, разумеется, не вкладывали в него никакого этногеографического смысла. При этом молчаливо предполагалось, что выбор будет происходить в исходных географических границах. Американская революция не опровергает моего примера, ибо авторы Декларации независимости рассматривали отделение тринадцати колоний от британской короны в первую очередь как результат лишения этих колоний права на участие в управлении: колонисты не были представлены в парламенте. С их точки зрения, право на выбор политического устройства вытекало из факта отделения, а не наоборот. Кстати, позднее аналогичные правовые соображения легли в основу процесса деколонизации.

Однако в XIX веке, в ходе ирредентистских и сепаратистских восстаний и войн, — событий, создавших Грецию, Бельгию, Италию, Германию, Румынию, Сербию, Болгарию, латиноамериканские государства, — “право народов” постепенно переродилось в “принцип национальности”, в соответствии с которым любой народ (понимаемый уже не как совокупность граждан, а как этническая группа) не только участвует в выборе правительства, но и имеет право создать (или восстановить) собственное национальное государство.

Кажется, впервые такая трактовка “права народов” содержалась во Фракфуртской декларации немецких национал-либералов 1848 года. Но массированное внедрение “права народов на самоопределение” в политическую практику именно как права решать вопрос о самостоятельном существовании в качестве национального государства, началось примерно семьюдесятью годами позже, на излете Первой мировой войны. Этот процесс обычно связывают с именами Вильсона и Ленина. Но, наверное, было бы несправедливо валить все на этих двоих политиков. Первый из них не пользовался на мировой арене большим авторитетом, а второй вообще был изгоем. И тем не менее, как бы в осуществление их деклараций, на карте мира возникли Ирландия, Польша, Чехословакия, Венгрия, Литва, Латвия, Эстония, Финляндия.

Я вовсе не хочу сказать, что у поляков или ирландцев не было никаких серьезных резонов бороться за свою независимость. Были такие резоны, более чем серьезные. Во всяком случае, сегодня только безумец может оспаривать право на существование Польши или Ирландии.

Да и в самом ли деле мы имеем дело с извращением либеральных и демократических принципов? А вдруг речь идет, наоборот, о доведении этих принципов до их логического завершения?

Давайте, я попробую побыть немного “адвокатом дьявола” (ибо я уверен, что “право народов на самоопределение” — изобретение дьявола) и обосновать вторую гипотезу.

Возьмем максимально чистый случай: пусть речь идет не об угнетаемом, лишенном прав меньшинстве, а просто о части населения некоторого царства-государства, которое не хочет в этом царстве жить, а желает отделиться от него и зажить собственным колхозом. И давайте забудем на время об этносах. Будем, в соответствии с классической либеральной философией считать суверенным народом совокупность граждан, провозгласившую себя суверенным народом. Хотя, конечно, на практике такое провозглашение действительно чаще всего делается от имени какой-нибудь этнической, культурной, языковой или религиозной общины, компактно проживающей на определенной территории.

Спрашивается: имеет ли эта совокупность граждан право на самостоятельный выбор формы правления? Ответ, увы, очевиден: в рамках классической либеральной теории — да, имеет. Ибо основной принцип этой теории в том и состоит, что управлять гражданами можно только лишь с их согласия. А данная группа граждан не согласна управляться из Москвы (или Оттавы, или Тбилиси). Она желает, чтобы ею управляли из Грозного (или Монреаля, или Сухуми). И классическая теория вовсе не требует, чтобы этому желанию были представлены рациональные обоснования. Она требует лишь, чтобы это желание было надлежащим образом зафиксировано народным волеизъявлением.

Какие возражения можем мы противопоставить подобному волеизъявлению?

Чаще всего ему противопоставляют принципы национального суверенитета и территориальной целостности государства. В чем смысл этих принципов? Опять-таки, я хотел бы исходить из высокого теоретического уровня спора и не отвлекаться на всякие мистические благоглупости вроде нерушимости священных границ Отечества. Попробуем разобраться в том, насколько разумны эти принципы для нас с вами, для простых людей.

Во-первых, скажу сразу: каждый из них по отдельности никакого разумного смысла в себе не несет. Национальный суверенитет в данном случае означает, что меньшинство не имеет права отложиться от большинства вопреки воле последнего. Но это означает, что на данное — и любое! —меньшинство не распространяется право, которым обладает данное — и любое! —большинство. А это — конец либеральной демократии, потому что либеральная демократия — это не столько власть большинства, сколько, в первую очередь, права меньшинств. Что же касается принципа территориальной целостности государства, то этот принцип вообще родом не из демократии. Он родом из феодализма, где политическая жизнь осуществлялась не через связку “граждане–государство”, а через связку “власть–подвластная территория”.

Однако, взятые вместе, эти два принципа все же означают нечто более содержательное, чем по отдельности. Они означают следующее: территория страны есть неделимое имущество граждан, ее населяющих. И если вы хотите приватизировать свою комнату в коммуналке, будьте добры добиться сначала согласия всех соседей.

Что ж, этот подход, по крайней мере, непротиворечив. Но беда в том, что он плохо состыкуется с принципами свободы, права и либерализма. Ибо высший уровень территориального суверенитета, который вытекает из этих принципов — это суверенитет частного собственника над принадлежащим ему участком земли.

На самом деле, представление о территориальном суверенитете государства присутствует в современном праве. Но вот вопрос — в каком? В международном праве, то есть, в собрании архаических и противоречивых установлений, которое и правом-то назвать стыдно.

Поэтому, если на пороге третьего тысячелетия проливать кровь за самоопределение преступно и глупо, то уж за сохранение территориальной целостности — и подавно.

Так что же? Неужели юридическая правота на стороне сепаратизма, а нам, если мы последовательные приверженцы либеральной демократии, остается только вздыхать и смотреть, как в геометрической прогрессии множатся на нашей небольшой планетке всякие суверенные президенты, дипломаты, генералы и прочее начальство?

Напомню: сепаратистские движения, чаще всего кровавые — отнюдь не прерогатива посткоммунистических стран. Фламандцы в Бельгии и франкофоны в Канаде — это едва ли не единственный на сегодняшний день пример сравнительно мирных сепаратистских движений. А единственные, кажется, за весь двадцатый век примеры мирной сецессии — это отделение Норвегии от Швеции в 1907 году, да еще, пожалуй, “бархатный развод” Чехии и Словакии в 1992-м. Все остальное — кровь, кровь и кровь.

Далее. Все это было бы несмертельно, если бы сводилось исключительно к почкованию новых независимых государств. Ну, хочется людям кормить своих собственных дармоедов, — пожалуйста. Если маленький но гордый народ Курзюпии готов содержать на свой счет посольства на всех континентах мира, — его дело. Беда в другом: никто не дает нам гарантию, что новые независимые государства в самом деле готовы устраивать новую независимую жизнь своих народов по законам свободы и права. Пожалуй даже имеет место противоположная тенденция: очень часто народ, добившийся независимости и образовавший собственное мононациональное государство, первым делом принимается скручивать в бараний рог свои собственные меньшинства и вообще всех, кто не разделяет патриотический порыв большинства. А политический строй в новых независимых государствах чаще всего можно назвать демократическим лишь с большой натяжкой.

Легко понять, почему и как это происходит.

Посмотрим правде в глаза: лозунг независимости чаще всего выдвигается романтически настроенной национальной интеллигенцией — и, как правило, не самыми талантливыми и креативными ее представителями. (Вы читали стихи поэта Зелимхана Яндарбиева? Нет? А я читал…). Но подхватывается и развивается он местной элитой, провинциальными администраторами, обыкновенными нудными честолюбцами и авантюристами, которым хочется стать не просто начальством, а таким начальством, чтобы над ними никакого другого начальства не было. На худой конец, кроме Аллаха.

Ну и что, нужны всем этим провинциальным Бонапартам демократия и право? Как рыбе зонтик. Конечно, они сделают все, чтобы насадить в своих странах диктатуру. А лучшего способа достигнуть личной власти, чем развязать национально-патриотическую истерию, просто не существует в природе. И попробуйте потолкуйте с людьми, охваченным патриотическими чувствами, о высших ценностях свободы, о неотъемлемых правах личности и так далее. Они вам ответят так, как мне отвечали мои коллеги-украинцы в 1992 году. Знаете, что они мне сказали? “Права шестидесятимиллионного народа в шестьдесят миллионов раз ценнее, чем права отдельного человека”, — вот что! Между прочим, дело было на межпарламентской конференции по правам человека стран СНГ, а моими собеседниками были члены украинского парламентского комитета по правам человека. И, между прочим, их дружно поддержали парламентарии Грузии, Армении и наблюдатели из прибалтийских стран.

Вот такая арифметика. Вот такая демократия.

В сущности, речь идет о старом платоновском парадоксе демократии: что делать, если народ, большинство народа, добровольно, демократическим путем, выбирает несвободу? Такое случается и в странах с развитыми демократическими институтами, — вспомним веймарскую Германию, — но стократ чаще в тех странах, где демократия находится в процессе становления.

Что ж, свобода — это вечный выбор из нескольких возможностей. В том числе, и возможности свободно выбрать несвободу.

Каков же выход из этого логического тупика?

Для того, чтобы ответить на этот вопрос, надо попробовать проанализировать саму природу либерализма, понять фундаментальную философскую основу этой политической концепции. Я предлагаю считать такой основой — права личности.

Концепции общественной свободы, механизмы демократии описывают принципы совместной жизни больших масс людей: этносов, религиозных общин, социальных групп, политических и культурных сообществ. Что означает приоритет прав личности перед интересами всех этих человеческих коллективов?

На самом деле это очень просто: этот приоритет означает, что все различия, все границы, которые люди провели между собой — второстепенны. Первостепенным для общественной жизни является простой факт принадлежности всех нас к общности более высокого порядка —человеческому роду.

От противников либерализма часто приходится слышать, что права личности — это принцип, разъединяющий людей, противопоставляющий одного человека другому, насаждающий эгоизм и индивидуализм. Нет ничего более далекого от истины, чем это утверждение. Философия прав человека — это концепция, объединяющая людей гораздо крепче, чем любое другое существовавшее доселе мировоззрение.

Кем мы приходимся друг другу? Сородичами, соплеменниками, единоверцами, единомышленниками, товарищами по исторической судьбе? Да, все это так, но более всего и прежде всего мы приходимся друг другу людьми. Да, мы все очень различны, — но различия не разобщают, а объединяют нас. Вот и вся философия прав человека — и ни на копейку больше.

Собственно, в этом нет ничего нового. Этому учили человечество великие вероучители прошлого; это всегда было известно великим поэтам (позвольте, я уж не буду цитировать знакомые всем строки Джона Донна об острове, материке и колоколе). Просто в семнадцатом–восемнадцатом веках эта идея впервые была сформулирована как общественный проект, а в девятнадцатом и двадцатом — испытана на практике.

Между прочим, уже в девятнадцатом веке находились отдельные мыслители (Владимир Соловьев, например), которые внимательно анализировали эту идею и пришли к тому же выводу: концепция прав человека принципиально неполна и принципиально неосуществима, пока она ограничивается рамками национального. Свое полное и непротиворечивое воплощение она может найти только в рамках единого человечества.

Что же нового принес нам в развитии этой идеи рубеж тысячелетий?

В этой связи у меня для вас есть две новости: одна плохая, а другая хорошая.

Плохая новость — уже далеко не новость. Она состоит в том, что в конце двадцатого века человечество впервые за всю свою историю встало перед вызовами планетарного масштаба. Глобальный экологический кризис. Глобальный экономический кризис (разрыв между бедными и богатыми странами). Глобальная проблема ядерных, химических и бактериологических вооружений. Глобальный кризис культуры и образования. Говорят уже и о других кризисах, связанных, например, с биологической природой человека в условиях современной цивилизации.

Вдобавок ко всему обширный регион, недавно именовавшийся “третьим миром”, все еще далеко отстает от развитых стран в продвижении к более справедливому и эффективному общественному устройству. А в странах, освободившихся от т.н. “реального социализма”, демократическое развитие идет медленно, противоречиво и встречается с большими сложностями. Соответственно, эти страны не в состоянии сегодня принять достойное участие в решении глобальных проблем человечества; более того, многие угрозы связаны именно с нынешним экономическим, политическим и социальным положением “второго” и “третьего” мира. Раскол не преодолен; он только перестал носить идеологическую окраску.

Возможно ли справиться с этим узлом глобальных проблем в рамках традиционной национальной и государственной обособленности? Разумеется, нет. Ветер Чернобыля развеял все иллюзии на этот счет.

Я вовсе не хочу сказать, что у человечества нет альтернатив объединению. Альтернатива есть всегда. Человечество вполне так и может остаться разобщенным политически. При этом можно даже представить себе (хотя и плох верится), что с помощью существующих механизмов международных согласований правительства кое-как договорятся не воевать между собой. Но ведь и это ничего не решит: уже сейчас, на наших глазах, ядерная бомба перестает быть “оружием богатых”, и международное сообщество фактически упустило контроль за ее распространением. Завтра же она вполне может выйти из-под контроля правительств и попасть в руки каких-нибудь непредсказуемых политических движений. Но даже если худшего удастся избежать — как избежать экологических последствий разобщенности? Как нам, —порознь, — справиться с перспективой жизни на гигантской мусорной свалке в жестокой конкуренции с крысами? Кажется, это Эйнштейн, отвечая на вопрос: “Какое оружие будет применяться в Третьей мировой войне?”, заметил: “В третьей — не знаю, а вот в четвертой — определенно, дубинки и камни”. Завтрашнему миру, если он будет похож на сегодняшний, для такого исхода не потребуется даже мировой войны.

Это плохая новость. А вот вам хорошая новость.

Она состоит в том, что объективно сегодняшний мир уже стал единым целым. Его сделала таковым технологическая, коммуникационная и информационная революция. Мыслители предыдущих веков проповедовали это единство как то, к чему должно придти человечество — так вот, оно к этому пришло. Оно пришло к единству, не теряя своего национального и культурного многообразия, ибо в нем тоже залог выживаемости. Но любая национальная идея останется сегодня мертворожденной утопией, если она не будет органической частью общечеловеческого идеала.

Правда, остается убедить в этом само человечество. И, прежде всего, небольшую, но самую ограниченную, консервативную и самоуверенную часть человечества — современных профессиональных политиков.

Нормальный, психически здоровый человек, если ему не задурили голову разного рода вожди и идеологи, никогда не будет интересоваться тем, какого цвета знамя развевается над его родным сельсоветом, и кто изображен на гербе, прибитом к спинке судейских кресел в районном суде — двуглавый орел, одноглавый волк или вообще всадник без головы. Ему на это наплевать. А не наплевать ему на то, вороватые чиновники сидят в муниципалитете, или более-менее честные, не слишком ли они лезут в его личные дела, и может ли он добиться в местном суде справедливости. И на то, не пошлет ли его завтра какое-нибудь верхнее начальство умирать и убивать других людей во имя добра и справедливости.

Иное дело профессиональные политики. Для них вопрос о том, какое чудище намалевать на государственном гербе — принципиален, ибо от этого зависит, будут ли они считаться большими начальниками или не очень.

В сущности, сепаратистское и имперское сознания — одинаковы. И то и другое исходят из тезиса о том, что главный вопрос общественной жизни — это вопрос о государственном суверенитете, то есть о возможности распоряжаться судьбами людей. И противопоставить этому можно только одно — идею суверенного человека как части человеческого рода.

А значит, единственный путь — это путь принципиального ограничения компетенции суверенного государства в пользу суверенного человека. И решаться эта задача может только усилиями человечества в целом, а не отдельных государств.

Иными словами, речь идет о старой, многократно выдвигавшейся и многократно осмеянной идее мирового правительства. Точнее — квазиправительства, ибо в его компетенции должен оказаться гораздо более узкий круг вопросов, чем тот, на который претендуют современные национальные правительства.

И вот здесь начинаются сны политического идеалиста.

Позвольте мне больше не извиняться за утопичность моих построений и просто изложить вам в самых общих чертах, как я представляю мир, в котором преодолена политическая раздробленность.

В этом мире вопросы, связанные с контролем за соблюдением прав человека, наряду с вопросами выживания и развития, а также вопросами международной безопасности, являются предметом ведения наднациональных органов власти. Мировой парламент создает новое международное право — не тот хаос межгосударственных договоров, деклараций и взаимоисключающих принципов, которым оно сейчас является, а сравнительно небольшой по объему, но стройный и непротиворечивый перечень фундаментальных принципов и процедур, построенный на той же основе, что и современное демократическое национальное право — то есть, на трех принципах: общественной свободы, гражданского равенства и господства закона. Этот “всемирный кодекс” имеет силу закона, обязательного к исполнению и приоритетного по отношению к национальным правовым системам.

Всемирный суд (может быть, целая система наднациональных судебных органов) разбирает конфликты, в которых затрагиваются интересы человечества в целом (повторяю еще раз: к числу таковых относятся и нарушения прав личности государственной властью!) и выносит решения, исполнение которых обязательно для любых властных структур любого уровня, включая национальные и наднациональные структуры.

Наконец, исполнительная власть (возможно, это будет нечто вроде нынешнего Совета Безопасности ООН, но с гораздо более широкими полномочиями и возможностями) в рамках обновленного международного права обеспечивает безопасность и развитие как человечества в целом, так и отдельных государств, а также, в первую очередь, права и свободы каждого человека. Не побоюсь сказать, что это будет связано с психологически вероятно наиболее сложной частью передачи суверенитета от национальных государств к “мировому правительству”, а именно — передаче в его распоряжение большей части национальной военной мощи и признании за ним права на вмешательство в определенных случаях в так называемые внутренние дела, в том числе, силовое. Понятно, что это невозможно осуществить без такого разоружения, при котором в распоряжении национальных государств останутся только сравнительно небольшие полицейские силы, необходимые для поддержания внутреннего порядка.

Похоже на фантастический роман? Но я же предупреждал, что буду пересказывать вам сны политического идеалиста.

Конечно, вы вправе спросить меня: а является ли день рождения достаточным оправданием для того, чтобы морочить людям голову несбыточными снами? Приснись он кому-то другому, я бы ответил вам словами Алексея Константиновича Толстого: “Я за чужой не отвечаю сон”…

Мне, однако, кажется, что институции, которые снятся мне по ночам, в сегодняшнем мире уже существуют и наяву. В зародыше, конечно.

Надеюсь, вы не заподозрили, что я имею в виду ООН. Это, было бы, пожалуй, слишком утопично даже для меня. Это не форум наций, а всего лишь форум правительств; не орган права, а орган согласования интересов. Именно поэтому ООН может играть определенную (как правило, не слишком эффективную) роль в урегулировании межгосударственных конфликтов, но совсем не способна выражать интересы народов. Да и сами процедуры этого форума, где все свиньи равны, а пятеро — равны в особенности, не имеют ничего общего с демократией Боюсь, что эта организация в принципе не реформируема.

Главное же, существует одно принципиальное соображение, по которому создание нового мирового порядка “сверху”, путем расширения властных прерогатив глобальных организаций, кажется мне не только утопичным, но и крайне опасным.

Это соображение медленно зрело у меня еще в период первой чеченской войны и укрепилось в прошлом году, после событий на Балканах. Вторая чеченская война не принесла в этом смысле ничего нового.

В самом деле: предположим, что целью России в Чечне было бы именно то, что декларировало правительство Ельцина в 1994 году — восстановление прав человека в Чеченской республике. Между прочим, режим Дудаева давал немало оснований для такой интерпретации. А уж ситуация в Ичкерии в течение трех межвоенных лет продемонстрировала в десять раз больше таких оснований, — и если бы правительство Путина было поумнее, если бы его пропагандистов не корчило от самого понятия “права человека”, то, будьте уверены, эта тема раскручивалась бы сейчас на всю катушку, а имперские обоснования войны были бы спрятаны в самый дальний угол.

Так что же — вот Вам, Сергей Адамович, Ваш “прекрасный новый мир”, где права человека восстанавливаются вооруженным вмешательством извне, где общество, несомненно, страдающее от их нарушения, огнем и мечом принуждается к цивилизованному поведению. Вот как сбываются Ваши сны политического идеалиста — ночным кошмаром!

Ну, ладно: из обеих чеченских войн, особенно из последней, слишком торчат уши своекорыстного и циничного политического расчета. А что сказать об операции НАТО в Югославии? И расчета особенного не видно, и удары были в самом деле более или менее точечными, и о зверствах оккупационной армии в Косово ничего такого не слышно, — а результат? Сначала неслыханный со времен Второй мировой войны геноцид сербской армии по отношению к албанцам, а после победы НАТО — повальное бегство сербского меньшинства из провинции. Дело идет, вопреки желанию всей Европы, к созданию нового моноэтнического государства в Косово. Вот вам и объединение человечества на основе прав человека.

И опять мы утыкаемся все в то же фундаментальное противоречие внутри самой концепции. Люди имеют право выбора. В частности, они имеют право выбрать тот образ жизни, который считают правильным. А что если эти люди добровольно и страстно выбирают образ жизни, который с точки зрения демократических идеалов является преступным?

Когда-то я думал, что демократическое международное сообщество в состоянии принудить к цивилизованному поведению тех, кто не готов следовать нормам этого поведения сам. Я полагал, что, располагая силой, заведомо превосходящей любые национальные средства обороны, международному сообществу достаточно только пригрозить “нарушителям” применением этой силы. Похоже, это не совсем так: народ может искренне и яростно, до последней капли крови, защищать своих ложных идолов — но допустимо ли, во имя ниспровержения ложных идолов, уничтожать народ?

Меня не волнует чеченская независимость. Еще меньше меня волнует восстановление суверенитета России в Чечне, — как точно сказал Явлинский, Российская Федерация кончается там, где живут люди, не признающие себя гражданами Российской Федерации. Но похищения людей, работорговля, преследования иноязычного населения, навязывание всем жителям “исламских норм поведения”, публичные казни — меня очень даже волнуют. Что с этим делать? Положим, не российская армия стирала бы с лица земли чеченские города и села, а натовские войска пришли бы учить чеченцев уму-разуму — и вели бы там себя не так, как ведут себя русские, а со всей европейской обходительностью. Что, ребята Басаева разбежались бы по домам? Черта с два, они так же стреляли бы в английских и французских оккупантов, как сейчас стреляют в оккупантов русских. Другой вопрос, что, возможно, мирное население не ненавидело бы натовцев до такой степени, как сейчас ненавидит русских; но партизан, уверяю вас, прятали бы так же. Да вот ведь и косовары уже начинают постреливать по своим освободителям, когда те заступаются за остатки сербского населения.

Партизанскую войну не так-то легко подавить, не уничтожая при этом мирных жителей. А терроризм во имя национальной, религиозной, социальной и еще Бог знает какой идеи вообще нельзя уничтожить полностью, — порукой тому история Израиля или Ольстера. Можно только пытаться уничтожить коллизии, продуцирующие терроризм.

Иными словами, речь идет вот о чем: всякая идея, принесенная на штыках, оборачивается имперской, даже если это идея свободы, равенства и братства. Возможно, мы даже и сумеем построить новый мир на основе прав человека, защищаемых всею мощью объединенного человечества; как говаривали в двадцатые годы большевики, “железной рукой загоним человечество к счастью”. Но что останется от прав человека в мире, в котором мировому правительству придется непрерывно бороться с многочисленными террористическими группами самого разного толка, отстаивающими право той или иной национальной общины, того или иного вероучения на людоедство? И одновременно подавлять многочисленные повстанческие движения, вспыхивающие в разных уголках земного шара, во имя сохранения тех или иных людоедских привычек?

И во что превратится само это мировое правительство, во что выродится весь новый мировой порядок? Боюсь, что очень быстро он превратится в грандиозную полицейскую антиутопию.

Наша задача — создать не новую империю в мировом масштабе, а, по выражению покойного историка и публициста Михаила Гефтера, “мир миров”. По-русски сказать, федерацию, все части которой могут жить по своим законам, сильно отличающимся друг от друга, но в пределах единого закона, охватывающего главные начала общественной жизни, общие для всех людей. Так сказать, “мир миров rule of law”. Под знаменем же крестового похода за распространение самой передовой в мире либеральной идеологии мы построим лишь очередную империю.

А чем, собственно, плоха империя? В сущности, она ничем и не плоха, и Pax Romana был в свое время куда прогрессивнее и даже спокойнее для жизни простых людей, чем сменивший его варварский калейдоскоп с его войной всех против всех. Ничем не плоха была Римская империя для своего времени, — кроме одного: она была создана огнем и мечом и держалась на железном насилии над народами, в нее вошедшими. И, соответственно, рухнула. И все империи, которые только возникали с тех пор, рушились, погребая под своими обломками политическую стабильность, гражданский мир, правопорядок и великую мечту человечества о единстве.

Что же, нет никакого выхода? Объединение невозможно, поскольку оно связано с принуждением и с насильственным подавлением неизбежного сопротивления. А без объединения — каюк человечеству.

Я думаю, что выход все же есть. Более того, этот выход кажется мне вполне конструктивным и не вовсе утопичным.

Этот выход — быстрое, но не поспешное расширение уже существующих региональных международных структур с одновременным расширением их полномочий. Например в Европе существует сразу несколько таких структур. Это —Европейское Сообщество, внутри которого существуют и зачатки исполнительной власти, и зачатки власти представительной — Европарламент. Это Совет Европы, который является одновременно и более слабой, и более широкой формой объединения, своего рода предбанником ЕС, а также включает в себя и органы судебной власти — Страсбургский суд, и нечто вроде верхней палаты всеевропейского представительства — Парламентскую Ассамблею. Это политические и военные структуры НАТО, которая взяла на себя значительную часть функций обороны вошедших в нее государств. Наконец, это ОБСЕ, которая берет широтой охвата.

Способ дальнейших действий напрашивается сам собой, по известной гоголевской модели: если бы Страсбургский суд ПАСЕ да приставить к Европарламенту Сообщества, да взять сколько-нибудь развязности, какая у НАТО, да, пожалуй, прибавить к этому еще дородности ОБСЕ, — нашей Агафье Тихоновне, то есть Европе, и размышлять было бы нечего. Извините за иронию, это я над собой посмеиваюсь.

Сначала, конечно, необходимо на базе существующих структур создать наднациональные органы власти. Единый парламент, члены которого подобно членам нынешнего Европарламента, избираются непосредственным волеизъявлением народов нового Союза, а не по представлению национальных правительств. Единую исполнительную власть, ответственную перед парламентом и наделенную, как я уже говорил, широкими полномочиями по узкому кругу вопросов. Этой власти будут подчинены, в частности, единые вооруженные силы (созданные, скорее всего, на основе НАТО). В национальном подчинении останутся только полицейские силы. Наконец, самое главное — система судебных органов, решения которых обязательны для исполнения как наднациональными, так и национальными властями.

Властные полномочия Союза должны быть расширены за счет передачи им некоторых элементов государственного суверенитета, — таких, как оборона, экологическая безопасность, важнейшие ресурсы, иммиграционная политика, высший надзор за соблюдением прав человека.

Я думаю, что этот Союз следовало бы сделать более открытым, чем нынешнее ЕС — примерно такой степени открытости, какой обладает нынешний Совет Европы.

И, наконец, последнее, на мой взгляд — самое важное. Вступление в Союз должно быть сугубо добровольным и зависеть лишь от выполнения страной-кандидатом некоторых предварительных условий, главные из которых — демократическое государственное устройство, современное законодательство и соблюдение некоторого установленного стандарта прав личности. То есть, опять-таки, приблизительно соответствовать нынешним нормам Совета Европы.

Именно условие добровольности превращает новый Союз не в “империю добра”, не дай Бог (уж лучше империя зла — с ней, по крайней мере, все понятно), а в открытую федерацию свободных народов, присоединение к которой обладает для других стран притягательностью, достаточной для того, чтобы сделать процесс расширения непрерывным. Ведь даже желание вступить в нынешний Совет Европы заставляет сегодня некоторые государства прилагать определенные усилия, чтобы привести свое национальное законодательство в соответствие с требованиями Европейской конвенции по правам человека. А уж если присоединение к Союзу даст его участникам хотя бы малую часть тех экономических преференций, которые предоставляет своим членам нынешнее ЕС, то, уверяю вас, от кандидатов, желающих немедленно исправиться и стать паиньками, отбою не будет. И разумные правительства, даже если они сами по себе не очень склонны соблюдать правила приличия, постараются привести себя и свои страны в божеский вид. Это только наша несчастная Россия почему-то решила, что может находиться в элитном клубе для джентльменов в небритом виде и навеселе, да еще и учинять в стенах этого клуба кровавые разборки. Вот мы и получим в ближайшие пару месяцев по полной европейской программе: окажемся, по всей видимости, за дверью Парламентской Ассамблеи с битой мордой. И, честно скажу, мне что-то неохота в данной ситуации заступаться за любезное отечество.

Между прочим, здесь возникает любопытный вопрос, ответа на который я, честно говоря, не знаю. Если действительно тот Союз, о котором я мечтаю, должен стать прообразом нового объединенного человечества, — то можно ли представить себе ситуацию, при которой какой-то народ подлежит исключению из него. Ведь “исключить народ из человечества”, очевидно, нельзя?

Но, если так, то, по-видимому, неизбежным становится другой роковой ответ на другой роковой вопрос: о необратимости утраты той части государственного суверенитета, которая передается надгосударственным органам власти. Иными словами, если присоединение к новому миропорядку должно быть сугубо добровольным, то добровольный выход из него уже немыслим. Предположим, в какой-то части федерации возникают силы, которые требуют выхода из нее и пересмотра взятых на себя при вступлении обязательств. Должен ли Союз рассматривать это движение как законное право народа, населяющего данный субъект федерации? Или как незаконный мятеж против верховного суверенитета объединенного человечества — ведь добровольно “выйти из человечества” тоже вряд ли возможно? И не следует ли уподобить подобных мятежников обычным уголовным преступникам, которые просто не желают жить по общепринятым законам — и поступать с ними соответственно? Вроде бы логично; но не станет ли в будущем этот ответ зародышем новых расколов и новых кровавых конфликтов? Вспомните, что сто сорок лет назад аналогичная проблема привела к одной из самых кровавых войн девятнадцатого столетия — гражданской войне между Севером и Югом в США.

Я не знаю точных ответов на эти вопросы, а между тем у меня возникают другие не менее тревожные вопросы к собственной утопии. Например: как должно реагировать будущее сообщество, пока оно еще не стало всемирным, на наиболее варварские и кровавые нарушения прав человека в тех странах, которые еще не входят в него? Спокойно смотреть, как турки мочат в сортирах курдов, как племена вырезают друг друга в Руанде и так далее? Но может ли мириться с этим наша совесть? Некоторые международные структуры, — например, НАТО в Косово или ООН в Восточном Тиморе, — однозначно отвечают на этот вопрос: “нет”. Конечно, моральная высота этого решения практически обесценивается тем, что в других регионах и в других ситуациях эти же структуры безразлично взирают на не менее варварские и кровавые преступления. Но, предположим, что наша идеальная федерация, вооруженная ясным и недвусмысленным международным законом, всегда и при любых обстоятельствах отвечает на этот вопрос так же. Не станет ли это началом очередного крестового похода за утверждение самой передовой идеологии во всем мире, — того крестового похода, об опасности которого для самой концепции прав человека я говорил раньше?

Я не знаю ответов на эти вопросы. Я знаю только что искать ответы нужно уже сейчас. Искать их надо нам всем вместе, и не в рамках традиционной международной дипломатии, — это дохлый номер, — а силами международной общественности, озабоченной тем будущим, которое нас всех ожидает в наступающем столетии.

На этой тревожной ноте я хотел бы пробудиться от своих политических снов и разбудить моих слушателей.

Благодарю за внимание.