По-моему, говорить о послевоенном восстановлении в Чечне пока преждевременно. Война не кончилась. Она просто перешла в новую, еще более опасную фазу — полу-партизанскую, полу-террористическую. Такая война может затянуться на много лет, и исход ее остается неясным.

Дело, главным образом, в том, что вооруженное сопротивление федеральным войскам по разным причинам поддерживается значительной частью чеченского населения. Может ли в этих условиях российская власть достичь военной победы? Отвечаю: да, может. Можно ли победить народ? Да, народ можно победить. Но для этого правительству придется решиться на репрессии, жестокие и массовые, граничащие с геноцидом. Такие репрессии уже имели место. И я боюсь, что Москва готова сделать их системной частью своей стратегии. Как это отзовется на внутренней политике в целом — страшно даже и подумать.

В этой связи я хочу сказать несколько слов о проектах программы “Горячие точки” Института открытого общества. Я внимательно слежу за некоторыми из этих проектов. По-моему, гуманитарная направленность счастливо сочетается в них с трезвым осознанием военно-политических реалий сегодняшнего Кавказа. Эффективные гуманитарные проекты на Кавказе сегодня очень нужны. Но для того, чтобы эти проекты были успешными необходимо четко осознавать военно-политические реалии региона и не тешить себя иллюзиями о будто бы имеющем уже место конце второй чеченской войны. К счастью, известные мне проекты, да и вся стратегия программы “Горячие точки” этому условию удовлетворяют.

Но и этого мало. Если мы хотим не просто смягчить последствия катастрофы, а коренным образом изменить ситуацию, то мы должны взглянуть на чеченский кризис в еще более широком контексте. Этим контекстом является даже не путинская Россия, а все то направление, в котором двигалась страна в течение последних восьми-десяти лет. И сам Путин, и пресловутый “проект Путина”, в котором стратегически важное место заняла вторая чеченская война, и который с каждым днем проясняется во многих деталях — не более чем закономерный итог этой эволюции.

Да простят меня коллеги по “круглому столу”, но дальше я буду говорить не о Чечне, а о России.

Попробую изложить свои соображения в нескольких словах.

В начале 1990-х годов сильная до абсурда, но крайне неэффективная советская власть рухнула под тяжестью нерешенных общественных проблем. В каком-то смысле можно сказать, что она рухнула под собственной тяжестью. На смену ей пришла власть гораздо более слабая, но, увы, столь же неэффективная.

В это же самое время возникло и начало набирать силу гражданское общество. Правда, некоторые секторы, — например, местное самоуправление, — так и остались в зачаточном состоянии. Но в других областях, — в первую очередь, в секторе неправительственных организаций, — шло бурное развитие. Кстати, Институт “Открытое общество” провел огромную работу, инициируя и поддерживая этот процесс. Можно без преувеличения сказать, что ключевым ресурсом возникновения данного сектора гражданского общества в России был именно Фонд Сороса.

Сегодня в России уже около 50 тысяч неправительственных организаций. Это немало. Многие из этих организаций вполне успешно работают, каждая в своей области.

Можно ли сказать, что данный сектор гражданского общества является относительно сильным? Можно.

Но можно ли утверждать, что гражданское общество стало эффективным фактором развития страны? Среди российских неправительственных организаций немало таких, которые достойно и хорошо выполняют свои задачи. Каждая из них эффективна в своей области деятельности. Но эффективно ли гражданское общество в целом?

Боюсь, что нет. Если бы это было так, у нас не было бы второй чеченской войны, да и исход мартовских выборов, полагаю, был бы иным.

Сегодня к рулю управления пришли люди, которые провозгласили своей стратегической задачей усиление федеральной власти. Первым шагом на этом пути стало возобновление войны на Кавказе. Вторым — консолидация властных элит вокруг федерального центра.

Вообще-то, консолидация власти и обуздание региональных баронов — вещь и в самом деле необходимая и сама по себе неплохая. Но одновременно усиление власти несет в себе серьезные опасности для страны.

Опасность даже не в том, что происходит подмена понятий: вместо эффективности правительства нам говорят о силе власти. Результат этой подмены мы уже видим в кавказской политике Путина.

Но, повторяю, не это главное. Политическая власть функционирует правильно, если она находится в постоянном диалоге с обществом. Я имею в виду общество самоорганизующееся и независимое от власти, — то есть, гражданское общество.

Возник ли у нас такой диалог? В какую сторону он развивается? Является ли он равноправным диалогом партнеров или “разговором двух глухих”?

Пока что гражданская активность неправительственных организаций никак не влияет на общий ход событий в нашей стране. Иными словами, власть в России остается независимой от общества.

И это — самая главная опасность.

При слабом и неэффективном правительстве Ельцина гражданское общество, даже не играя заметной роли в общественно-политическом развитии, могло, по крайней мере, сохраняться, развиваться и набирать силу.

Если сбудется “проект Путина”, то у нас будет новая, сильная, но, скорее всего, тоже неэффективная власть. Такая власть, независимо от субъективных намерений ее носителей, неизбежно тяготеет к диктатуре. В частности, она стремится уничтожить или подчинить себе все жизнеспособные общественные структуры.

Гражданский сектор, противостоящий этой угрозе, сегодня довольно развит структурно, но беспомощен в общественно-политическом смысле. Он не в состоянии полноценно противодействовать негативным тенденциям. В этом смысле он тоже неэффективен.

Можно ли переломить ситуацию? Можно, — но только одним способом: добиться массовой поддержки населения.

Сегодня многие успешные в своей области общественные организации располагают поддержкой тех клиентских или целевых групп, на которые направлена их деятельность. Это немало. Но этого недостаточно.

Гражданскому обществу, для того, чтобы обеспечить консолидированную поддержку населения в диалоге с консолидированной властью, необходимо стать по-настоящему эффективным. Для этого консолидацию власти следует уравновесить общественной консолидацией. Это — единственный выход не только для гражданского общества, но и для всей России.

Наверное, здесь не место и не время говорить о конкретных алгоритмах этой консолидации. Позволю себе высказать лишь два тезиса.

Во-первых, эта консолидация ни в коем случае не должна сводиться к механическому объединению или к надстраиванию над существующими структурами каких-то “суперструктур”. Я вижу этот процесс не как организационное объединение, а как кооперацию разных структур вокруг тех конкретных общественных задач, в которых равно заинтересованы все: например, вокруг правовой реформы. Или — реформы военной. В этом и только в этом случае активисты гражданского общества смогут добиться поддержки и понимания населения.

Во-вторых, она должна охватывать не только неправительственные организации, но и другие жизнеспособные секторы гражданского общества. Например, средний и малый бизнес. И, конечно же, она должна происходить в тесном взаимодействии с масс-медиа — это ключевой вопрос.

Мне представляется, что мы созрели для подобных “межсекторных” общественных проектов. И я надеюсь, что, несмотря ни на что, время еще не упущено. Если сегодняшнее сильное гражданское общество сумеет завтра стать еще и эффективным, — то есть, научится добиваться поддержки населения и вести равноправный диалог с сильной политической властью, — то оно сумеет и влиять на эту власть, превращая ее силу в эффективность.

Думаю, что если нам удастся осуществить хотя бы часть этого сценария, то вопрос о послевоенной реконструкции Чечни станет лишь частью более широкого вопроса послекризисной реконструкции России.