Заявление на пресс-конференции. Москва, апрель 1995 г.

В течение последних недель все крупные населенные пункты, остававшиеся в руках дудаевских формирований, заняты федеральными войсками.

Встает вопрос: не означает ли это, что нет больше необходимости решать чеченскую проблему путем переговоров?

Может быть, мы с самого начала ошибались, говоря о том, что конфликт нужно улаживать мирными средствами? В конце концов: ну, уложили несколько тысяч солдат федеральных войск и чеченских ополченцев, ну покалечили еще несколько тысяч. Мирных жителей и считать нечего, сколько их погибло, двадцать или тридцать тысяч – какая разница. Правда, полумиллионный российский город сровняли с землей; но ведь его можно и не отстраивать, а превратить по остроумному предложению Жириновского, в армейский полигон.

С этой позицией спорить бесполезно. Но есть и другая точка зрения. Мол, война была ужасна, но она, плохо ли, хорошо ли – закончена. Федеральное правительство добилось своего, а после драки кулаками не машут.

Мы не согласны и с этой точкой зрения тоже.

Во-первых, война, к сожалению, еще далеко не закончена. Нам еще предстоит узнать, что такое партизанская война в лесистых горах Северного Кавказа; нам еще предстоит привыкнуть к сообщениям о карательных операциях против сел и аулов Горной Чечни. Да, наверное, “груз-200" – гробы с погибшими российскими солдатами – будут поступать в Россию уже не сотнями, как это было в январе, и не десятками, как в феврале-марте. Возможно, будет погибать всего по несколько человек в день.

Чеченская война из острой фазы переходит в вялотекущую, и в таком статусе может длиться годами. И, пока она будет длиться, в России не будет мира. Потому что эта война – гражданская. И не только по формальному основанию – с обеих сторон воюют и гибнут российские граждане. Это гражданская война, потому что в ней решается будущее всей Российской Федерации: станет ли власть в нашей стране правовой и публичной институцией, действующей в рамках закона и под эффективным контролем общества, или же она вернется к старой русской традиции: вне народа, над народом, и, значит, – против народа.

Именно этим объясняется то ожесточенное сопротивление, которое было оказано на верхних этажах государственной власти всем без исключения мирным инициативам. У вас на руках справка, в которых дается краткий обзор истории этих инициатив и их торпедирования.

На этом этапе мы потерпели поражение, потому что война продолжается, и остановить ее стало гораздо трудней, чем раньше. Ибо раньше по крайней мере первый шаг к миру, а именно – прекращение боевых действий, мог быть без особого труда достигнут путем переговоров с дудаевской администрацией. Сегодня еще можно было бы попытаться предпринять последнюю попытку. Завтра, боюсь, это будет куда сложнее. И это, быть может, хорошо для тех, кто придумал эту войну и настаивал на ее продолжении. Но это очень скверно для России, для ее демократии и свободы.

Но мы не должны ослаблять наших усилий. В конце концов, наша обязанность как политиков очень простая. Ничего нет проще – надо говорить людям правду. А те, кто привык врать, пускай врут. Мой личный опыт показывает, что люди в конце концов всегда разбираются, кто им врет, а кто говорит правду.

Выступление в Конгрессе США. Вашингтон, апрель 1995 г.

Событиям, развернувшимся в последние месяцы в Чечне, средства массовой информации уделяют достаточно места. В основном, сообщения мировой прессы не противоречат существенно друг другу и, к сожалению, довольно точно отражают фактическое положение дел. Поэтому я не буду отнимать у вас время, излагая информацию, которой вы, вероятно, располагаете и без меня. Позволю себе лишь просуммировать происходящее в нескольких фразах.

Это правда, что в течение почти пяти месяцев российские правительственные войска ведут жестокие и кровопролитные боевые действия против части населения России. В ходе боев погибли десятки тысяч мирных жителей, а сотни тысяч превратились в беженцев.

Это правда, что российская авиация, артиллерия и танки разрушили российский город с полумиллионным населением, один из самых крупных городов на Северном Кавказе. Я был в Грозном в те дни и недели и видел все сам, своими глазами.

Это правда, что армия предпринимает карательные и превентивно-террористические экспедиции против других населенных пунктов. Я только что вернулся из чеченского села Самашки – там в ходе подобного карательного рейда погибли сотни жителей и сожжены десятки домов.

Правда и то, что на территориях, перешедших под контроль правительственных сил, проводятся операции т.н. “зачистки”. Официальная цель этих операций – поимка партизан и террористов из числа сторонников Джохара Дудаева. На практике это выливается в массовые произвольные аресты граждан России и интернирование их в специальных фильтрационных лагерях; все это сопровождается избиениями задержанных и другими грубейшими нарушениями прав человека. Я посещал фильтрационные пункты, беседовал с людьми, знакомился с документами. Среди собранных мною сведений есть и такие, в которых говорится и о пытках, и даже о бессудных казнях некоторых задержанных.

Наконец, правда и то, что в информации, исходящей из официальных источников правительства Российской Федерации, нет ни слова правды. Я и мои коллеги имели удовольствие сначала ознакомиться с многократно повторенным правительственным сообщением о расстреле дудаевскими боевиками группы старейшин из села Самашки, а спустя несколько дней – встретиться и побеседовать с “расстрелянными” старейшинами. И это не самый яркий, а лишь самый последний пример официальной лжи.

Я не буду вдаваться в дальнейшие подробности. Полагаю, вы пригласили меня выступить здесь не столько как свидетеля событий, сколько как эксперта, на чью добросовестность и беспристрастность вы сочли возможным положиться.

Я отдаю себе отчет в том, что моя сегодняшняя аудитория –это не просто люди, чья естественная человеческая реакция на происходящее не вызывает сомнений. Я понимаю, что члены Конгресса Соединенных Штатов Америки, несущие ответственность прежде всего перед своими избирателями, озабочены в первую очередь тем, как может отразиться чеченский кризис на внутренней и внешней политике России и, стало быть, на стабильности мирового сообщества и на безопасности самих США.

Чтобы ответить на этот вопрос, нам следует прежде всего попытаться понять: в какой степени решение о применении военной силы в Чечне было неизбежным. Находясь в этих стенах, нельзя не вспомнить о событиях 1860–1865 гг., когда сепаратистские тенденции отдельных штатов привели к одному из самых кровопролитных конфликтов XIX столетия. Быть может, сепаратистская политика дудаевской администрации достигла такой степени, что под угрозой оказалась территориальная целостность России, и у правительства не было иного выхода, кроме как применить силу против мятежников? Если это так, то речь может идти лишь об “избыточном применении силы”, как это и звучало в выступлениях ряда ведущих политических деятелей Запада. Иными словами, о непрофессионализме, беспомощности и жестокости правительственных войск (что и в самом деле имело место), но не о политической тенденции.

Увы, дело обстоит совсем не так. Я отнюдь не симпатизирую сепаратизму Дудаева и уж тем более – его политике, направленной на одностороннее изменение статуса отношений Чечни с Москвой. Замечу лишь, что в течение трех лет эта политика имела чисто декларативный характер, и никаких признаков того, что в Грозном решили перейти от слов к делу, не ощущалось. Более того, в течение довольно длительного времени уже после начала военных действий (пожалуй, до февраля-марта этого года) оставалась реальная возможность такого политического решения конфликта, при котором обеспечивалась и возможность отстоять территориальную целостность Российской Федерации мирными средствами. Не поручусь, что такой возможности не существует еще и сегодня. Я говорю об этом с большой уверенностью, так как был участником (а в ряде случаев – и инициатором) целого ряда попыток в этом направлении. К сожалению, должен констатировать: все предложения о мирном урегулировании, выдвигавшиеся различными политическими силами и государственными деятелями России, систематически и целенаправленно торпедировались рядом лиц, принадлежащих к высшему руководству страны. Из этого можно сделать единственный вывод: в российском руководстве хорошо представлены люди, для которых военный путь стал осознанным политическим выбором.

Возможно, этот выбор базировался на принципиальной основе? Быть может, к войне привела печальная необходимость восстановить попранный закон и правопорядок в регионе? История трехлетнего пребывания у власти в Чечне Дудаева и его администрации дает определенные основания для такого предположения.

Но Конституции и законодательству России противоречили и многие аспекты действий федерального руководства – правительства, Президента, отдельных силовых служб. Нарушение ими Конституции будет, по-видимому, предметом рассмотрения Конституционного Суда – и не исключено, что в самое ближайшее время. Не похоже, что в прошлом декабре лидером нашей страны вдруг овладела безудержная страсть к конституционному порядку; во всяком случае, первое, что он сделал тогда – это грубейшим образом нарушил этот самый порядок.

Стало быть, чеченская война, так, как она велась и ведется, является внешним выражением определенной политической тенденции. Эта тенденция состоит в том, что в качестве высшей ценности новой России провозглашаются и утверждаются не идеалы демократии и права, не права человека, как это записано в Конституции России, а “державность” – самодовлеющая сила государства, стоящего над личностью.

Чеченский кризис был, с одной стороны, индикатором, продемонстрировавшим всем нам степень опасности, а с другой стороны – катализатором, ускорившим опасные процессы в стране.

В сущности, речь идет о реставрации старой коммунистической России без возвращения старой, отжившей свое, коммунистической идеологии.

Надо ли доказывать опасность, которую может представить для мира такой поворот в развитии событий в России? Если здесь есть кто-то, кто сомневается в этом, ему достаточно обратиться к последним высказываниям министра Козырева по поводу права России на возможное военное вмешательство в т.н. ближнем зарубежье, или к последним высказываниям министра Грачева по поводу взаимоотношений между Россией и НАТО. Достаточно обратить внимание на фактический пересмотр политики реформирования армии, на решения Государственной Думы об увеличении срока обязательной военной службы и об отмене ряда ограничений на призыв в армию. Резкое усиление милитаристских тенденций – первый результат чеченской войны.

Как должны реагировать демократические страны на происходящее? Честно говоря, не знаю, да и не считаю себя вправе советовать что-то политическим лидерам других стран. Единственное, что я твердо знаю – это то, как Запад не должен реагировать и как он, боюсь, склонен реагировать на события в России.

Первое. Запад ни в коем случае не должен отворачиваться от России, предоставив ее своей участи. Модные теории о якобы органической неприспособленности России к демократии, с равной страстью проповедуемые политологами на Западе и пропагандистами Жириновского в самой России, работают в одном направлении: они готовят всему человечеству – в том числе, и Соединенным Штатам – сомнительное удовольствие жить на одной планете с опасным, агрессивным и непредсказуемым соседом. Рано или поздно тоталитарной сверхдержаве становится тесно на одном глобусе со свободными странами. Тогда Западу волей-неволей придется вмешиваться в ход событий, но это встанет ему в несоизмеримо большую цену.

Второе. Вовлеченность Запада в российские дела не должна сводиться к поддержке любой ценой тех или иных лидеров. Мне кажется, что для политической культуры некоторых стран, привыкших к персонификации политики, дело сводится к тому, что поддержка реформатора Ельцина – единственная альтернатива приходу к власти опасного экстремиста Жириновского. Разумеется, Ельцин – не то же самое, что Жириновский. Однако я не понимаю, почему на этом основании нужно оказывать ему поддержку даже в тех случаях, когда его поступки в точности совпадают с тем, что делал бы на его месте Жириновский. Откровенно говоря, я полагаю, что стремясь уподобиться Жириновскому, порвав с демократией, Ельцин окончательно лишил себя каких бы то ни было серьезных шансов на переизбрание. Впрочем, шансы Жириновского, на мой взгляд, тоже невелики. Есть ли шансы на победу у демократических сил? На мой взгляд, это зависит от того, сумеют ли эти силы выступить на выборах единым фронтом.

Поддерживать в России сегодня стоит лишь тех политических лидеров, чья деятельность способствует восстановлению единства сторонников демократии. И поддерживать их следует лишь постольку, поскольку они готовы отстаивать это единство.

Поддержки требуют не лица, а конкретные политические шаги, направленные на установление в России демократии – т.е. сильной и эффективной власти, находящейся под постоянным общественным контролем. Поддержки требуют зарождающиеся институты гражданского общества, способные осуществлять такой контроль. И, разумеется, серьезная и энергичная поддержка демократических преобразований в России должна сочетаться со столь же серьезной и энергичной реакцией на любые действия со стороны российских властных структур, связанные с отступлением от ценностей демократического общества.

Только избирательное и адресное сочетание поддержки и давления способно помочь трансформированию российской государственности, превратив ее из исторического проклятия населения России в гаранта его процветания и безопасности, из постоянной угрозы соседним государствам – в их надежного и равного партнера.

И третье. Будучи вовлечен в российские дела, Запад должен видеть в России не слабого и зависимого клиента, не вчерашнего противника, потерпевшего поражение в “холодной войне”, а равного и независимого партнера. Формируя свою российскую политику, Западу и, в частности, Соединенным Штатам, ни в коем случае нельзя исходить из тезиса, согласно которому ослабление и изоляция России выгодна для них. Это – смертельно опасная иллюзия. Ослабленная и изолированная Россия – это заряд взрывчатки, способный в недалеком будущем вдребезги разнести не только европейскую, но и мировую систему безопасности. Позвольте напомнить: за Версалем 1919-го года последовал Мюнхен 1938-го. А что было потом – всем слишком хорошо известно.

Разумеется, выработка новой русской политики, свободной как от эйфории, так и от враждебности, взвешенной и разумной, отделяющей национальные интересы от национальных эгоизмов – сложная и трудоемкая задача. Простые рецепты тут могут только повредить. Но кто сказал, что политика вообще – простое дело?

Текст лекции для участников
Съезда немецкой евангелической молодежи ⁴⁷

Я вынужден был в последний момент прервать свой визит в Германию и срочно вернуться в Россию. Причина вам известна – это трагический оборот, который приняло развитие событий на Северном Кавказе. Эти события оказались непредвиденной и трагической иллюстрацией к тому, о чем я намерен был говорить на вашем форуме. Я очень сожалею, что не смог выступить лично, но, надеюсь, вы поймете меня.

Без малого четыре года назад моя страна стряхнула с себя остатки коммунистического правления – одного из старейших и самых жестоких тиранических режимов на планете. На волне народных выступлений к власти пришли люди, провозгласившие возврат России к принципам, на которых основана современная человеческая цивилизация: свобода, достоинство и права личности как высшая ценность; правление, основанное на законе; правительство, ответственное перед народом. Народу были обещаны мир, безопасность и процветание.

Сегодня на территории Российской Федерации догорает жестокая и кровопролитная война; самая жестокая и самая кровопролитная из всех войн, которые Россия вела после 1945 года. В этой войне по приказу российского правительства лишены жизни десятки тысяч граждан России, в большинстве своем – мирных жителей. Сотни тысяч беженцев обречены на страдания и лишения.

В ходе боевых действий федеральные войска дотла разрушили город с полумиллионным населением и несколько городов поменьше; какие были города в Чечне, такие и разрушила. Чеченские села подвергаются артиллерийским обстрелам и авиационным налетам. В некоторые села после ухода повстанцев врываются головорезы в масках – не гангстеры, а военнослужащие специальных войск МВД. Они сжигают дома и расстреливают их обитателей. Тех, кого не убивают на месте, свозят в так называемые фильтрационные пункты, где другие люди в масках требуют от них признаний в том, что они принадлежат к партизанам. Задержанных бьют, иногда – пытают.

Война была развязана и велась в нарушение действующего законодательства, которое запрещает использовать армию во внутренних столкновениях. В ходе боевых действий игнорировались и международные обязательства России.

События в Чечне сопровождаются разнузданной и абсурдной ложью, исходящей из правительственных источников. Правительство упорно твердит, что никакой войны вообще нет: идет “разоружение незаконных вооруженных формирований”.

Чеченская война крайне непопулярна среди народа, осуждается парламентом, вызывает резкие протесты общественности. Все это попросту игнорируется в Кремле. Президент и правительство ведут себя так, как будто кроме властей предержащих в России больше никто не живет.

Я не буду касаться здесь действий противоположной стороны. Чеченский кризис имеет достаточно сложную правовую природу; вовсе не прост вопрос о легитимности генерала Дудаева как президента Чеченской Республики. Одностороннее провозглашение Чечней независимости привело к правовой коллизии, которая, на мой взгляд, вообще неразрешима в рамках сегодняшних международных правовых норм. Трехлетнее правление мятежного генерала в Грозном, его отношения с оппозицией, положение нечеченского населения в республике – все это могло вызывать и вызывало обоснованную озабоченность.

Что касается событий последних дней (я имею в виду варварский налет чеченцев на город Буденновск, убийство мирных жителей, взятие заложников), то, разумеется, подобным действиям нет оправдания. Чеченский терроризм из пропагандистского мифа превратился в кошмарную реальность. Но нет оправдания и федеральной власти, которая своими действиями в течение шести месяцев буквально провоцировала чеченцев на подобное преступление. Террористический набег партизан на Буденновск ничем не отличается по своей сути от карательной экспедиции федеральных сил в чеченском селе Самашки.

Но не это – предмет моего сегодняшнего выступления.

Не Дудаев обещал России торжество права и свободы, мирное развитие в рамках закона. Не Дудаев говорил о новой политике, честной, открытой и ответственной. Не Дудаев вписывал в новую Конституцию Российской Федерации положения, провозглашающие человека, его свободу и достоинство – высшей ценностью, объявляющие права человека основой всей правовой системы страны, а защиту этих прав – смыслом и целью существования Федерации.

Все эти декларации и обещания исходили – и продолжают исходить от правящей элиты России, пришедшей на смену старому коммунистическому руководству. У меня нет оснований считать, что эти обещания были неискренними.

Неграмотные чеченские старухи, чьи дома разрушены, а близкие убиты, старухи, в чьем лексиконе нет ни слова “независимость”, ни слов “легитимность” и “конституционный порядок”, спрашивали меня: “Что случилось с Россией? Почему вы опять нас убиваете?” Что я должен был ответить этим старухам? Что это не я убиваю?

Еще в декабре солдаты и офицеры федеральной армии, вступавшей на территорию Чечни, кричали мне: “Это вы, политики, привели нас сюда! Вы что, не понимаете, что сейчас начнется мясорубка? Почему вы ничего не делаете, чтобы вытащить нас отсюда?”

И я, депутат Государственной Думы и федеральный Уполномоченный по правам человека, не мог сказать этим восемнадцатилетним мальчишкам: “Это не я, я тут не при чем, это все Президент придумал, а он меня не слушается!” В конце концов, я поддерживал этого Президента четыре года, и, если теперь по его приказанию в моей стране происходят массовые убийства, если во исполнение его распоряжений людей пытают электрическим током – кто в этом виноват, как не я?

Чеченская война стала болью и позором России. Но ведь Россия – это прежде всего я сам и еще сто пятьдесят миллионов таких как я. Стало быть, я обязан не только действовать в защиту права и свободы, не только выступать против чеченской авантюры. Я еще и обязан понять, как и почему подобное могло произойти в моей стране, в обновлении общественной жизни которой я принимал активное участие. На мне лежит еще и отдельная ответственность: в течение тридцати лет я публично отстаивал те самые принципы права и свободы, в приверженности которым клянется нынешняя власть. И если народ поверит в то, что демократия – это именно то, что мы имеем сегодня, что чеченская бойня – это естественное явление для правового государства, то Россию ждет нравственная катастрофа.

Я не думаю, что нами правят патологические злодеи и убийцы. Я не думаю, что Президенту Ельцину доставляет удовольствие читать сводки, где сообщается об убитых и искалеченных людях. Я даже не думаю, что министру обороны Грачеву (который как-то назвал меня публично “врагом нации”) доставляет удовольствие беспардонная и абсурдная ложь о чеченской войне перед многомиллионной аудиторией – вроде заявления о готовности решить проблему Дудаева в течение двух часов силами одного десантного полка или вроде сообщений о том, что чеченцы сами себя бомбят с провокационными целями. Я думаю, что эти люди считают себя вынужденными прибегать ко лжи, жестокости и беззаконию во имя неких иных ценностей. В последние месяцы эти ценности, ранее провозглашавшиеся, в основном, националистической оппозицией, стали пропагандироваться и правительственными чиновниками высокого ранга. Все чаще мы слышим от наших лидеров рассуждения о “реальной политике” во имя российской государственности, политике, одушевленной идеями патриотической державности.

Верят ли проповедники державного патриотизма в собственную проповедь? Разумеется, я не могу заглянуть в душу нашим государственным мужам. Однако, имея некоторый опыт отстаивания демократических правовых норм в законотворчестве, я с большой долей уверенности могу сказать следующее.

Первое. Эти люди, большинство из которых формировалось внутри тоталитарной номенклатурно-чиновничьей системы управления, искренне хотят, чтобы новая система управления функционировала эффективно.

Второе. Критерии эффективности они понимают так, как их научили понимать в советское время. Эффективно работающая система – это система, в которой нижестоящие чиновники исправно выполняют приказания вышестоящих, а объект заботы начальства – население – по крайней мере не путается под ногами. Я не потому столоначальник (или Президент), что я способен выполнять данную работу и получил на это общественную санкцию. Наоборот, раз я столоначальник (или Президент), значит, я способен выполнять данную работу и получил на это общественную санкцию. И введение в политический обиход формального элемента демократии – свободных выборов – еще не гарантия изменения этой психологии. Мы все хорошо помним, каким фарсом были выборы в советскую эпоху. Не так уж трудно превратить их в фарс и сегодня. А самый главный элемент демократии – непрерывный и эффективный общественный контроль над властью – в рамки этой психологии вообще не умещается.

Третье. Разумеется, столоначальники, министры и президенты совершенно не склонны к мистическому переживанию национальной, государственной или еще какой-либо идеи, как не склонны были к переживанию идеи коммунистической. Их мироощущение – это то, что они называют “реализмом”, а те, что пообразованнее – “прагматизмом”. Конечно, Конституция, святость прав человека, самоценность личности – это все очень красиво звучит. А вот организуйте мне борьбу с преступностью и коррупцией так, чтобы все было в рамках права! Я своими ушами слышал, как при обсуждении одного из законов депутат бывшего Верховного Совета заявлял: “Защищая права преступников, мы ущемляем права населения, страдающего от преступлений”. Это – типичная логика ведомственной структуры, логика, я бы сказал, естественно возникающая у чиновника, который искренне считает неподконтрольность собственной власти наиболее эффективным способом управления. И вы никогда не убедите его в том, что общественный контроль делает управление более, а не менее эффективным. Не убедите потому, что у вас с ним разные критерии этой эффективности.

Поэтому общественная мораль, основанная на человеческом достоинстве, кодифицированном в системе конституционных гарантий прав и свобод личности, абсолютно неприемлема для такого чиновника. Его ценности должны закреплять его положение, и идея державной государственности России этому вполне соответствует. Выбор этой идеи диктуется не чувством патриотизма, а ощущением целесообразности, “прагматизмом”, который в последние годы так настойчиво противопоставляли праву.

К сожалению, и само общество оказалось не в силах заставить новую власть подчиниться своему контролю. Институты, которые на Западе образуют так называемое гражданское общество – политические партии, независимые профсоюзы, пресса, общественные организации, – в России находятся в зачаточном состоянии. Слишком долго народ был лишь атомизированной массой отдельных индивидуумов, любые связи между которыми контролировались вездесущей властью. Потребность в гражданском обществе – это прежде всего потребность в гражданской ответственности. А у нас в общественной психологии установился совершенно иной стереотип – государства-опекуна, опекающего вверенный его попечению народ. Претензии к коммунистам состояли у большинства населения в том, что опека была деспотической и корыстной. Ну, так давайте сменим плохого опекуна на хорошего, пусть хороший заботится о нас хорошо. Новый оказался едва ли не хуже старого? Ну, что ж, вот к чему приводит ваша демократия и ваша свобода!

В сущности, эта психология – результат глубоко укоренившейся в советском общественном сознании идеи неравенства прав, идеи разделения общества на ведущих и ведомых.

Вот вам и все общественные предпосылки чеченской трагедии. Фактически отказавшись от демократических ценностей, руководствуясь циничной моралью “прагматического государственного интереса”, приняв на вооружение идею “патриотической державности”, новая власть неизбежно должна была попытаться продемонстрировать народу и миру свою силу и правоту своего выбора. Что, казалось, могло стать более удобной демонстрацией силы, как не подавление сепаратистских тенденций на крохотном клочке территории близ южной границы страны? Три года новая власть преодолевала собственную слабость – остаток демократических заблуждений, вырывалась из плена “романтического морализаторства”, как выразился недавно наш министр иностранных дел; вот, наконец, вырвалась. Отсутствие каких-либо попыток урегулировать проблему мирным путем должно было еще раз подчеркнуть решительность новой власти и ее разрыв с “романтическим морализаторством”.

Оглушительный крах чеченской авантюры привел правящие круги в состояние полного замешательства. Именно в те январские дни, когда окончательно обозначился провал блицкрига в Чечне, бывший “романтический морализатор”, а ныне прагматик и реалист, министр иностранных дел России Андрей Владимирович Козырев сказал мне: “Конечно, Вы правы, Сергей Адамович – в Чечне мы вляпались. Но Вы же понимаете, что мы не можем сказать об этом вслух!”.

Ну, а если нельзя вслух сказать правду, то, значит, надо лгать. А поскольку независимые средства массовой информации и общественные организации все-таки существуют в России и заткнуть им рот не удается (хотя мне известно, что такие попытки предпринимались), то надо оболгать и их. Отсюда разговоры о дудаевских миллиардах, пущенных на подкуп прессы, об общественных организациях, занимающихся клеветой на российскую армию, о враге нации Ковалеве, принимающем дудаевские ордена ⁴⁸. А если ложь не срабатывает, надо заставить население принять политику государственного цинизма и аморальности, заставить людей поверить в то, что политика – всегда грязное дело, что цель – величие России – оправдывает средства, что Конституция и права человека – это не более, чем декорация, которую всегда можно отбросить за ненадобностью, если этого требуют интересы государства. Эта проповедь может иметь успех – ведь нас с молодых лет учили двоемыслию и цинизму. Но если она и в самом деле будет иметь успех, это и станет той самой нравственной катастрофой для России, о которой я говорил раньше. Если бы идеологи “прагматизма” лучше знали историю, они бы поняли, что в долгосрочной перспективе политика, основанная на твердых нравственных принципах, политика, ставящая во главу угла человека, его свободу и достоинство, его права, все равно побеждает. Но, может быть, их не очень волнует долгосрочная перспектива?

Лично я надеюсь на то, что, как бы ни повернулись политические события, в России всегда найдется достаточно людей, которые не примут идеологию лжи и цинизма ни под какими лозунгами.

Москва, Кремль.

Б.Н.Ельцину.

А.И.Лебедю.

Г-н Президент! Г-н секретарь Совета безопасности!

На следующий день после официального объявления результатов голосования вы возобновили кровавую кавказскую войну. Ту самую войну, обещание покончить с которой обеспечило вашу общую победу на выборах ⁴⁹.

Лично я с самого начала был убежден, что ваши обещания – ложь, и что план возобновления войны был расписан вами обоими задолго до первого тура голосования. Но страна вам поверила.

Вы оба грубо обманули сорок миллионов избирателей, отдавших вам свои голоса. Не думаю, что это обстоятельство вас волнует.

Вы надолго подорвали в наших согражданах веру в эффективность демократической процедуры. Эта мысль также вряд ли помешает вам спокойно спать.

Но я хотел бы довести до вашего сознания то простое соображение, что, лишив народ веры в демократию, вы одновременно лишаете все ваши посты и полномочия какой бы то ни было легитимности. И если на нашем горизонте вновь замаячит призрак гражданской войны – вам некого будет винить, кроме самих себя.

На прошедших выборах Москва продемонстрировала массовую поддержку Вашей, г-н Ельцин, кандидатуры. Одновременно, с еще большим энтузиазмом, москвичи переизбрали Ю.М.Лужкова своим мэром.

Сегодня в столице совершаются злодейские, бессмысленные преступления. Гремят взрывы.

Я не знаю, кто конкретно стоит за жестокими и трусливыми террористическими актами 11 и 12 июля. ⁵⁰ В высказанной мэром версии, что это – дело рук чеченских боевиков, сильно сомневаюсь. Но, даже если это так, то откровенно расистские требования г-на Лужкова, да и Ваши, г-н Президент, призывы к “зачистке” города, подрывают стабильность и безопасность страны не менее эффективно, чем бомбы террористов. Ваши “чрезвычайные меры” чреваты потрясениями, гибельными для России.

Прошу вас, подумайте об этом, пока не поздно.

Москва, 14 июля 1996 года                          Сергей Ковалев

Москва, август–сентябрь 1996 г.

Глубокоуважаемый Анатолий Борисович!

Это письмо к Вам вызвано моей озабоченностью за будущее мирного процесса в Чеченской Республике.

Я позволю себе поделиться с Вами своими тревогами.

Ни в коем случае нельзя допустить, чтобы нынешнее мирное соглашение постигла участь предыдущих. Шаги, предпринятые А.Лебедем, создали реальные возможности для прекращения войны и выхода на разрешение конфликта мирным путем. Практически А.Лебедь не предложил и не выдвинул ничего нового, что ранее не предлагалось бы противниками этой войны из демократического лагеря. Однако сегодня именно он своими решительными действиями реализовал эти планы. ⁵¹

Является ли А.Лебедь действительным противником разрешения чеченского кризиса силовыми методами? Что является для него побудительными причинами для миротворческой деятельности? Я этого не знаю. Да это и не столь важно. Сейчас ни у меня, ни у моих коллег, занимающихся вопросами чеченского кризиса, нет никаких возражений против нынешних подходов А.Лебедя к вопросам мирного урегулирования войны в Чечне.

Последовательное, честное, если хотите, жесткое отстаивание положений нынешнего мирного соглашения – вот, по-моему, самая разумная и самая выигрышная позиция для политического руководства России. При этом, как мне представляется, было бы весьма полезным четкое официальное заявление федеральной стороны о своих главных приоритетах: гарантиях безопасности отводимых войск во время их вывода; гарантиях безопасности нечеченского населения Чечни; светском демократическом государственном устройстве Чечни, включающем цивилизованное современное законодательство и судопроизводство. Иными словами, главный федеральный приоритет должен иметь выраженную гуманитарную направленность и сохраняться при любых вариантах разрешения проблемы статуса Чечни. Такое заявление могло бы прямо основываться на подписанных А.Лебедем документах, развивая их соответствующие пункты. Этот шаг, несомненно, усилил бы международное доверие к российским мирным намерениям.

Насколько мне известно, мировое сообщество положительно оценивает нынешнее мирное соглашение. Срыв этого соглашения был бы, безусловно, воспринят в неблагоприятном для России свете.

Я понимаю, что успех А.Лебедя вызывает у многих политиков опасения, основу для беспокойства дают большие полномочия, сосредоточенные в руках Секретаря Совета Безопасности. Мне также внушают тревогу многие его качества и как политика, и как человека. Его политические пристрастия мне глубоко чужды. Мне ясно, что и вокруг этих полномочий, и вокруг самой должности Секретаря СБ еще предстоит серьезная борьба. Но, безусловно, никак нельзя допустить, чтобы эти сомнения и эта борьба негативно повлияли на процесс мирного урегулирования в Чечне. Мир на Северном Кавказе – ценность такого порядка, что недопустимо использовать неизбежно возникающие в ходе мирного урегулирования вопросы и даже серьезные затруднения в качестве аргументов в какой бы то ни было политической игре.

Многочисленные нападки с разных сторон на мирное соглашение, сомнения и возражения по поводу его отдельных положений, высказываемые многими политиками, вызывают у меня тревогу.

Будет чрезвычайно печально, если заявления “ястребов”, вроде генерала Шкирко, будут всерьез восприниматься влиятельными политиками. Его утверждение о том, что в Шали, Ведено и Курчалое сепаратисты свергают законные органы власти, арестовывают их глав и создают свои, искажает действительность. Дело в том, что ни в Ведено, ни в Курчалой префекты, назначенные туда Завгаевым, фактически не въезжали, предпочитая оставаться в Грозном. А работали там, по-прежнему, префекты, назначенные дудаевским правительством. В Шали же было двоевластие, при котором опять же реальной властью пользовался прежний префект; после выхода российских войск эта реальность стала явной – действующий префект представился российскому коменданту и занял официальный кабинет. При этом никто завгаевского префекта в Шали не арестовывал. Такова реальность – ее нужно либо принимать, и на ее основе строить политику, либо не желать принимать – и тогда возобновлять войну (чего, по-видимому, и добивается генерал Шкирко).

Самые серьезные опасения у меня вызвало и Ваше высказывание, прозвучавшее на пресс-конференции первого сентября. Я имею в виду Ваши слова о том, что “в основе мирного соглашения безусловно должен лежать принцип территориальной целостности России” (цитирую приблизительно, по памяти). Анатолий Борисович, чем это высказывание отличается от ультиматумов, звучавших раньше из уст других политиков и генералов? То есть – давайте вести переговоры о статусе, но при этом противоположная сторона должна заранее публично отказаться от своего главного лозунга, под которым она вела войну. И это, давайте скажем для себя честно, – в условиях военного поражения России!

Замечу, что партизанскую войну у чеченцев и на чеченской территории выиграть вообще невозможно даже армией, гораздо более боеспособной, нежели наша. Впрочем, я нимало не сомневаюсь, что даже у нашей армии хватило бы мощи для военной победы, но лишь при единственном условии – осознанной и жесткой стратегии геноцида. Я надеюсь, что хоть этот метод для нас табу. Сталин отлично понимал все прелести борьбы с партизанами и потому так широко использовал внезапные, стремительные депортации. Хотел бы верить, что и это теперь табу.

Отложение решения о статусе Чечни на длительный срок – единственный путь, при котором ни одна из сторон публично не признает себя проигравшей, единственный путь, на котором можно мирными средствами удержать Чечню в составе России. А силовые методы – Вы же видите – с треском провалились. И главное – силовые методы все ближе и ближе подходили к упомянутой роковой черте, за которой – геноцид. Не случайно иные из наших военных теперь публично упоминают о тактике “выжженой земли”. Знаете ли Вы, Анатолий Борисович, что российские военнослужащие во время боев в Грозном захватывали больницу, брали медперсонал и больных в заложники, использовали метод прикрытия “живым щитом”? И это был не единичный случай захвата гражданского населения нашими законными вооруженными формированиями – таких случаев было множество. Это не домыслы, это абсолютно достоверные сведения, тщательно проверенные нашей миссией в Чечне! Можно ли с такими вооруженными силами и дальше вести войну? Ответ очевиден.

Педалировать же сейчас вопрос о статусе Чечни – это верный способ сорвать мирные соглашения. Именно это и будут делать и в Москве, и в Чечне сторонники “партии войны”.

И дело чести российских политиков добиться того, чтобы за те годы, на которые этот вопрос отложен, чеченский народ изменил свое отношение к России, чтобы он добровольно предпочел остаться в ее составе. Это будет трудная и долгая работа, но, как мне кажется, выполнимая.

Следует заметить, что в непростых переговорах о статусе Чечни модель ее полного суверенитета – лишь один из равноправных вариантов, который, по очевидным политическим соображениям, неразумно отвергать заранее. Между двумя крайними вариантами имеются промежуточные: например, ассоциированное членство в Федерации. Среди чеченских сепаратистов и сейчас могут найтись партнеры, готовые искать компромиссный путь. В качестве довода я могу сослаться на точку зрения, высказанную мне уже во время войны одним из министров дудаевского кабинета. Он перечислял пункты особых отношений “суверенной” Чечни с Россией: общая армия, совместно охраняемая граница, общая валюта, общий внешнеполитический курс, совместное управление ключевыми отраслями промышленности Чечни – нефтедобыча и нефтепереработка. Разумеется, эти пункты я привожу лишь как готовность достаточно титулованных чеченских политиков искать пути сближения.

Потребуется непростое взаимодействие со всем спектром политических сил в Чечне, от крайних сепаратистов до тех членов завгаевской администрации, которые отказываются поддерживать амбициозные притязания и ультимативные заявления самого Завгаева. Такие люди из завгаевской администрации просили меня помочь им установить контакт с Вами и по моей рекомендации имели встречу с Егором Тимуровичем ⁵². Имеются и другие политики и организации, претендующие на представительство “третьей силы”.

Но это уже предмет не данного письма, а детального анализа и конкретных подробных обсуждений.

Во всяком случае, нам предоставлена уникальная возможность исправить преступные ошибки, сделанные в 1994 году.

Извините меня за некоторую дидактичность.

С надеждой на взаимопонимание

С.Ковалев

Выступление в Комиссии Парламентской Ассамблеи
Совета Европы по чеченской проблеме. Сентябрь 1996 г.

Парламентская Ассамблея Совета Европы создала нашу Комиссию по вполне определенным причинам. И главная причина была такова: членом Совета Европы впервые в истории этой организации стала страна, правительство которой в тот момент вело полномасштабные боевые действия на своей территории – действия, сопровождающиеся массовыми и грубыми нарушениями прав человека ⁵³. Это было смелое и небесспорное решение. Быть может, присутствующие помнят, что на соответствующих слушаниях я выступал за это решение. Одновременно я призывал Совет Европы выработать механизм контроля за действиями российского правительства в Чечне и, если понадобится, оказать необходимое давление на противоборствующие стороны, с тем, чтобы заставить их перейти к цивилизованным способам урегулирования конфликта. Более того, при наличии доброй воли сторон, Совет Европы мог бы оказать консультативную и посредническую помощь в таком урегулировании.

Этого, увы, не произошло. Вплоть до августа нынешнего года события в Чечне развивались так, как будто Россия не является членом Совета Европы, как будто Совета Европы, как и других международных организаций, вообще не существует. Несмотря ни на какие соглашения о прекращении огня, продолжались широкомасштабные боевые действия, гибли люди, попирались элементарные права и свободы граждан. Я не буду пересказывать здесь все данные, собранные российскими и международными неправительственными правозащитными организациями – обществом “Мемориал”, Human Rights Watch/Helsinki, Amnesty International, возглавляемой мною Миссией правозащитных организаций на Северном Кавказе. Доклады некоторых из этих организаций представлены в нашу Комиссию и, я полагаю, было бы уместно и правильно, внимательно изучив их, придать им статус официальных документов Комиссии. Со своей стороны отмечу лишь, что, хотя нарушения норм гуманитарного права и принципов соблюдения прав человека допускались обеими сторонами конфликта, доля вины, лежащая на федеральной власти, неизмеримо больше. Во-первых, масштабы и жестокость нарушений, количество разрушений и жертв среди гражданского населения, вызванных действиями федеральной стороны, многократно превышают последствия любых акций чеченских повстанцев. Во-вторых – и это самое главное, – массовые нарушения гуманитарного права, массовые и грубые нарушения прав человека, практикуемые военными и полицейскими силами, находящимися под контролем международно признанного правительства России, несравненно опаснее по своим последствиям, нежели действия сепаратистов.

Однако я не предлагаю Комиссии превратить слушания в судебное разбирательство. Это было бы уместно сделать намного раньше, когда открытая и честная оценка ситуации могла инициировать решительные действия Совета Европы и, быть может, предотвратить новый виток насилия и новые десятки тысяч жертв. Например, в декабре прошлого года, когда федеральные власти инсценировали так называемые “выборы” в Чечне – откровенную инсценировку, окончательно сорвавшую хрупкое перемирие, достигнутое пятью месяцами ранее ⁵⁴.

Сегодня в Чечне достигнут пусть непрочный, но все же мир. Он достигнут практически без помощи мирового сообщества и международных организаций, за исключением, быть может, посреднических усилий главы миссии ОБСЕ г-на Гульдеманна в течение последних месяцев. Этот мир – будем говорить откровенно – был, к сожалению, и не результатом усилий правительства России как единого целого. Более того, в решающие дни и недели, последовавшие за взятием Грозного сепаратистами, многие российские руководители откровенно дистанцировались от переговорного процесса. А после заключения хасавюртских соглашений первые лица в российской администрации позволили себе ряд двусмысленных заявлений, которые, мягко говоря, идут не на пользу процессу мирного урегулирования в Чечне. На сегодняшний день мир в Чечне достигнут благодаря решительности нескольких политических деятелей, прежде всего – секретаря Совета безопасности России Александра Лебедя и начальника штаба вооруженных сил самопровозглашенной Чеченской Республики Ичкерия Аслана Масхадова. И устойчивость этого мира, и перспективы дальнейшего политического урегулирования конфликта держатся почти исключительно на личном военном и общественном авторитете этих людей.

На мой взгляд, в связи с настоящей фазой чеченского кризиса перед Советом Европы в целом, и перед данными слушаниями – в частности, стоят три основные задачи.

Первая задача – не допустить срыва хасавюртских соглашений. Опыт – в том числе и мой личный опыт участия в переговорах на ранней стадии конфликта – показал, что все предыдущие мирные договоренности срывались, в основном, из-за маниакального стремления федеральной стороны добиться “военного решения”. Я вовсе не хочу сказать, что сепаратисты не давали никакого повода к претензиям в их адрес, но совершенно ясно, что и политическое, и военное руководство чеченского сопротивления было заинтересовано в мире и что при желании и терпении можно было улаживать все возникающие вопросы, не прибегая к возобновлению боевых действий. Объяснения федерального руководства на этот счет не выдерживают никакой критики. Я убежден, что и сейчас в Москве существуют и активно действуют политические силы, стремящиеся возобновить войну под любым предлогом.

Задача Совета Европы – противопоставить этому стремлению твердую и ясно выраженную позицию. Мы должны категорически заявить, что военной альтернативы политическому урегулированию более не существует, и что любая попытка возобновить боевые действия вызовет самые тяжелые политико-правовые последствия для инициаторов. Такое заявление не может расцениваться как вмешательство во внутренние дела России, потому что очевидно: возобновление войны приведет к новым массовым и грубым нарушениям прав человека. Быть может, следует изучить также правовую возможность специальной поддержки хасавюртских соглашений, хотя здесь есть определенные юридические трудности, ибо одна из сторон не рассматривается как субъект международного права.

Вторая задача – поддержать процесс политического урегулирования чеченского кризиса. Я убежден, что существуют три главных принципа, на которых должно строиться такое урегулирование.

Во-первых, никакие ультимативные требования относительно будущего статуса Чечни не могут выдвигаться как предварительное условие переговоров. Сепаратисты не должны требовать немедленного признания федеральным правительством независимости Чеченской Республики Ичкерия. Со своей стороны, федеральное правительство не должно требовать от чеченской стороны априорного признания Чеченской республики неотъемлемой частью Российской Федерации.

Сегодня наиболее разумным выглядит предложение генералов Лебедя и Масхадова “заморозить” этот вопрос на пять лет. Но рано или поздно его придется решать. Важно, чтобы он при этом стал предметом переговоров, а не препятствием к их началу.

Во-вторых, никакие политические силы внутри самой Чечни не должны оказаться вне процесса политического урегулирования. Это относится и к той части чеченского общества, которая находилась в оппозиции к правительству Дудаева-Яндарбиева. Пока речь шла о прекращении огня, можно и должно было вести переговоры лишь с лидерами вооруженного сопротивления; сейчас следует настаивать на демократических принципах определения будущего Чечни, на таких процедурах формирования власти и организации переговорного процесса, при которых политическое меньшинство будет иметь возможность безбоязненно высказывать свое мнение. Так, официально признаваемый федеральной властью так называемый глава Чеченской республики Доку Завгаев превратился в совершенно одиозную фигуру и рассматривается подавляющим большинством населения Чечни как марионетка московских властей; кроме того, его избрание представляет собой несомненную и откровенную фальсификацию народного волеизъявления. Но даже и те деятели, которых российские вооруженные силы так неудачно пытались легитимизировать в качестве “законной власти Чечни” в прошлом декабре, должны иметь возможность проверить свой политический вес в чеченском обществе путем демократической процедуры.

В-третьих, в течение всего переходного периода должны действовать определенные гуманитарные и правовые принципы. Государственное устройство Чечни должно быть светским и демократическим, включающим цивилизованное современное законодательство и судопроизводство. В Чечне должна быть гарантирована безопасность и полнота прав всех категорий населения, включая этнические, религиозные и прочие меньшинства. Иными словами, стандарты соблюдения прав человека должны поддерживаться на международно признанном уровне. Следует приложить усилия к тому, чтобы при любом разрешении вопроса о статусе Чечни эти стандарты были сохранены.

Роль Совета Европы в поддержании этих принципов могла бы быть весьма серьезной, если не решающей. Минимальной формой участия здесь могло бы стать открытие постоянной миссии СЕ в Грозном и организация пунктов наблюдения (быть может, в сотрудничестве с международными неправительственными гуманитарными организациями) в других населенных пунктах Чечни. Совет Европы обязан настаивать на присутствии своих наблюдателей в регионе, не перекладывая эту задачу исключительно на плечи ОБСЕ. В конце концов, именно членство в СЕ накладывает на Россию наиболее далеко идущие обязательства.

И, наконец, третья задача – быть может, самая важная. Не только Совет Европы, но и все мировое сообщество должно извлечь некоторые уроки из чеченской трагедии.

В чем юридические корни этой трагедии? Они – в полной неопределенности, царящей в международном праве, в невыясненности приоритетов норм этого права. Безответственное провозглашение права народов на самоопределение, безо всяких попыток разработать международно признанные процедуры осуществления этого права. И одновременно с этим – признание нерушимости принципа территориальной целостности государств. 80 тысяч жизней унесла эта правовая коллизия в моей стране за последние 20 месяцев. Десятки тысяч жизней уносит она ежегодно в разных концах земного шара – в том числе, и в Европе.

Совет Европы – вероятно, самая “продвинутая” в мире международная организация в части уставных требований к ее членам по соблюдению прав человека. Но пока сохраняется правовая неопределенность, о которой я говорю, ни одна самая благополучная, самая демократическая страна не может быть гарантирована от взрыва неконтролируемого насилия, подобного тому, которое произошло в России и поставило на край пропасти нашу молодую демократию.

Я предлагаю: незамедлительно инициировать разработку в рамках Совета Европы международной конвенции о границах, условиях и порядке осуществления права на самоопределение. Когда проект такой конвенции будет одобрен Парламентской Ассамблеей, его можно будет предложить для ратификации странам–членам Совета Европы.

Лично для меня очевиден и основной принцип подобного соглашения. Он должен основываться, в первую очередь, на безусловном приоритете соблюдения государствами-участниками прав личности. Соответственно, критерием для решения вопроса о правовой возможности самоопределения, о степени этого самоопределения, должен стать уровень реализации прав личности в том или другом статусе.

Я понимаю, что мое предложение, если оно будет принято, повлечет за собою многолетнюю и невероятно сложную работу юристов, политиков, дипломатов. Скорее всего, нынешнее поколение европейцев не доживет до ее завершения. Но если мы не начнем ее сегодня, то наши дети и внуки будут вспоминать о двадцатом веке как о мирном, идиллическом времени по сравнению с наступающим двадцать первым столетием.

Речь на церемонии вручения ордена Чеченской республики Ичкерия “Рыцарь чести”. Москва, январь 1997 г. ⁵⁵

В течение двух с лишним лет я старался говорить об этой войне правду, всю правду и ничего, кроме правды – так, как я ее видел. Я не пытался никому угодить и не искал ни у кого популярности. Хотелось бы верить: сегодняшнее событие означает, что народ Чечни оценил именно это мое стремление к правде и именно из-за этого считает меня своим другом. Поэтому я хочу, чтобы то, что я сейчас скажу, воспринималось как слова друга, а не просто стороннего наблюдателя. И пусть эти слова покажутся кому-то неуместными на торжественной церемонии награждения – моя любовь к Чечне слишком серьезна, чтобы говорить пустые комплименты даже сегодня.

Орден, который мне вручают от имени чеченского народа, называется “Рыцарь чести”. Я хорошо знаю рыцарственность чеченцев и их высокое понятие о чести. Я видел, как в самые страшные дни Грозного чеченские соседи спасали русских стариков и старух от русских бомб и снарядов, делились с ними последним куском хлеба, вывозили русских, оставшихся без крова, в горные села, чтобы спасти их от бомбежек. Почему же теперь, в дни мира, находятся люди, которые безнаказанно отнимают у несчастных их дома и их имущество?

Я не обращаюсь к этим мерзавцам; я знаю, что у уголовников, у мародеров, у трусов, обижающих беззащитных и слабых, – нет и не может быть ни чести, ни рыцарства, ни национальности. Я не обращаюсь к политикам – на собственном опыте я узнал, что во всех странах мира политическим деятелям чаще всего нет дела до страданий и горя других, если это не затрагивает их собственной карьеры. Я обращаюсь к простым чеченцам – и в особенности тем, кто воевал: за что вы воевали? За свои идеалы, за свою честь, за свое национальное достоинство? Или – за своих мародеров? Когда на ваших глазах, рядом с вами, притесняют, а зачастую вытесняют из своих домов ваших соседей, вместе с которыми вы прожили жизнь – разве не ваш долг вступиться за них? Каждый случай, когда кого-то, русского или чеченца – все равно, насильно вынуждают покинуть Чечню – это унижение чести и достоинства чеченского народа. Почему же молчат чеченские старики – они ведь помнят варварскую депортацию 1944 года? Почему молчат чеченские мужчины – они ведь только что показали миру, как можно защищать национальную честь и национальное достоинство?

В последнее время участились случаи похищения людей с целью получения выкупа. Пусть не говорят мне, что это – национальная традиция чеченского народа! Я не верю, что народ, так боровшийся за свою свободу, как это делали чеченцы, настолько не ценит свободу других людей, что делает ее предметом купли-продажи, средством обогащения. В частности, я не верю, что народ, с таким глубоким уважением относящийся к религии, одобряет похищение служителей церкви – ведь это оскорбление не только христианства, но и ислама. Понятно, что в измученной и разоренной войной стране находятся подонки, промышляющие этим гнусным ремеслом; понятно и то, что власти в этих условиях не всегда в силах бороться со злом – но, во имя вайнахской чести и вайнахского рыцарства, не дайте злу укорениться! Помните, что на Чечню сегодня смотрит весь мир – и ни одна танковая атака, ни одна бомбежка мирных сел и городов федеральными силами не принесла вам столько вреда, сколько зверское убийство неизвестными лицами сотрудников Международного Красного Креста в Атагах.

Я рад, что в Чеченской республике на днях состоятся выборы. Кроме всего прочего, я надеюсь, что эти выборы послужат дополнительной гарантией прочного мира на чеченской земле. Но как можно было допустить, чтобы десятки, если не сотни тысяч беженцев из республики оказались лишены возможности участвовать в этом важнейшем для республики событии? Всюду, где жизнь сталкивала меня с людьми Кавказа, – в частности, в лагерях, где я провел семь лет, и в Сибири, где я был в ссылке – я поражался высокому чувству землячества, спайке, объединявшей кавказцев, куда бы их не закинула судьба. Куда делось это чувство, когда принималось решение о невозможности организовать голосование в местах компактного проживания беженцев?

Орденом, который мне сегодня вручают, я был награжден полтора года назад. Тогда я отказался его взять – шла война, и я считал себя не вправе принимать награду от одной из воюющих сторон. Сегодня война закончилась, – я очень надеюсь, что навсегда, – и я с благодарностью принимаю ее. Но, знаете, есть такая фраза: война не окончена, пока не похоронен последний солдат и не вернулся домой последний пленный. Это, конечно, метафора – но в любой метафоре есть доля истины. Я знаю, что руководство Чечни ведет непростые переговоры о возвращении всех насильственно удерживаемых лиц, как с той, так и с другой стороны. Я знаю также, что проблемы, с этим связанные, зачастую осложняются неискренностью и скрытностью федеральных властей. Но я знаю и то, что несчастные матери Чечни и России, ждущие своих сыновей домой, не виноваты в том, что судьбы их детей стали разменной монетой в политической игре. Мне кажется, что во многих случаях народная дипломатия, которую с российской стороны олицетворяет, например, такая замечательная организация, как Комитет солдатских матерей, может сделать больше, чем политики. Свой орден я намерен передать на хранение в эту организацию. Пусть он станет залогом благополучного возвращения всех пленных, и русских, и чеченцев, в их семьи.

И, наконец, последнее. Мои поступки в течение этой войны не были продиктованы желанием поддержать идею чеченской независимости или, наоборот, сохранить целостность Российской Федерации. Меня не слишком волнует вопрос, является ли Чечня частью России или нет. Я полагаю, что и участники переговоров в Хасавюрте поступили мудро, отодвинув этот вопрос на второй план. Придет время – и московские, и грозненские политики будут решать его на основе волеизъявления народа Чечни, по согласованной процедуре, с учетом имеющихся норм международного права.

Но зато я глубоко убежден в другом, а именно: в том, что Чечня является частью Европы. И, стало быть – частью современного цивилизованного мира, который основан на демократических принципах, уважает свободу и достоинство личности, права граждан, защищает свои национальные и религиозные меньшинства, имеет достойное и гуманное законодательство. Народ этой республики кровью и страданиями доказал, что он достоин всех этих благ, без которых невозможно ни процветание, ни прогресс. И те, кто призывает чеченцев к отказу от современных гуманистических и правовых ценностей, вольно или невольно наносят чеченскому народу серьезный ущерб⁵⁶.

Орден, который я сегодня получил, обязывает к откровенности. Надеюсь, что я был с вами достаточно откровенен.

Спасибо за внимание.

Обращение к чеченскому народу. Москва, март 1997 г. ⁵⁷

Мне кажется, что мой посильный вклад в борьбу против войны в Чечне дает мне право говорить с моими чеченскими братьями откровенно.

Мне не дает покоя мысль о том, что сегодня на земле чеченского народа, великой кровью и великими страданиями отстоявшего свое человеческое и национальное достоинство, вновь творится отвратительное насилие. Ни в чем не повинных людей, работа которых состоит в том, чтобы рассказывать миру правду о Чечне, похищают и лишают свободы. И похоже на то, что это делается с простой и гнусной целью: ради наживы.

Особенно омерзительно то, что насилие совершается над журналистами. Я свидетельствую перед вами: в течение двух лет войны эти люди, в подавляющем большинстве, честно и бесстрашно исполняли свой профессиональный долг. В том, что война прекращена, огромная доля их заслуги. Теперь многие из них задают себе вопрос: в этом ли чеченская благодарность и верность друзьям?

Еще в начале войны, исколесивши сотни километров по чеченским дорогам, говоря с тысячами чеченцев, – ополченцами, крестьянами, старейшинами, – я поверил в вайнахскую честь и вайнахское рыцарство, существующие безотносительно к начальству, его возможностям и намерениям. Разве я ошибся?

Никто и никогда не поверит в то, что в небольшой стране какие-то бандиты могут воровать и прятать людей так, чтобы об этом не знали жители соседних сел, их родственники, главы родов. Может быть, вас запугали? Но разве вайнахи умеют трусить?

Речь идет о чести вашего народа. Сегодня на Чечню смотрит весь мир. И те мерзавцы, которые перед всем миром втоптали в грязь имя чеченца – худшие ваши враги, чем летчики, бомбившие ваши города, и омоновцы, стиравшие с лица земли ваши села.

Неужели народ, два года противостоявший вооруженной до зубов армии великой державы, не в состоянии самостоятельно разобраться с горсткой негодяев?

Я не могу в это поверить.

Сергей Ковалев

Предисловие к книге В.Курочкина.⁵⁸

Чеченская война не ушла в прошлое. Болезненная память о ней не оставляет нас. Война возвращается: телекадрами разрушенного Грозного, взрывами на вокзалах российских городов, похищениями людей, новыми опасными рецидивами противостояния. Чечня – контрастная фотография, образ времени. Чечня – символ нашей нестабильности и разобщенности. И одновременно Чечня – это испытание на гражданскую зрелость и человеческую вменяемость.

Погибшие, раненые, искалеченные, беженцы – страшный итог этой войны. Но есть и другой список – погибших иллюзий. И на первом месте в нем стоит престиж нынешней российской власти. Конечно, к осени 1994 года мало кто обольщался по поводу этой власти: на ее счету уже были повальная коррупция, выстрелы по Белому дому и многое другое. Но то, что она способна развязать кровопролитную войну на территории собственной страны – этого никто не мог ожидать.

Другое отрезвляющее открытие: ничтожно малой оказалась возможность общества влиять на политику государства. Ведь вроде бы прошли в стране демократические реформы; вроде бы действовала свобода слова (единственная из свобод, не дарованная сверху, а завоеванная нами самими); вроде и парламент мы избирали по демократическим правилам. Да и сам Президент со всеми его министрами и помощниками – разве не плод нашего демократического волеизъявления? И все же мы не сумели остановить преступные действия власти. Не сумели, хотя непопулярность чеченской войны с самого начала была настолько очевидна, что казалось – вот-вот сейчас они, в Кремле, поймут, в какую чудовищную авантюру ввязались, и немедленно прекратят кровопролитие. Ничего подобного. Понадобилось два года бойни и реальная угроза потери власти, чтобы заставить наших правителей отказаться от этого безумия.

Третье, что нам пришлось осознать и принять, – это иллюзорность наших надежд на солидарность западных демократий с демократией российской. Энергичное и своевременное давление лидеров Запада на российское правительство, несомненно, смогло бы помочь нам остановить катастрофическое развитие событий и тем самым повысить шансы на успех демократических преобразований в стране. Да, для этого Клинтону, Колю, Миттерану, Мейджеру пришлось бы проявить толику политического идеализма и альтруизма, отказаться от узко понятого прагматизма, от избирательного отношения к нарушениям прав человека в зависимости от сиюминутных конъюнктурных предпочтений. Да, скорее всего, Россия, последовательно осуществляющая демократические и либеральные реформы, стала бы более сильным, более независимым – но ведь и более надежным и предсказуемым партнером! Но руководители западных держав предпочли ограничиваться ни к чему не обязывающими выражениями “озабоченности”, одновременно заверяя российское правительство в невмешательстве во внутренние дела. Как будто массовые убийства могут в конце XX столетия оставаться чьим-либо внутренним делом! Увы, нам, по-видимому, следует отказаться от наивных упований на западных политических деятелей и впредь полагаться лишь на себя самих и на наших единомышленников в среде международной демократической общественности.

И, в конце концов, остановила войну все-таки Россия. Остановила своим упорным нежеланием поддаваться “патриотическому” и шовинистическому психозу, нагнетавшемуся высшими государственными чиновниками. Комитеты солдатских матерей, десятки и сотни активистов правозащитных организаций, десятки и сотни журналистов, которых не удалось ни купить, ни запугать, – это ведь тоже Россия. И то небольшое, но все же заметное число политических деятелей, парламентариев (к их числу относится и автор этой книги), то активное меньшинство, которое упорно и настойчиво убеждало в своей правоте наше “молчаливое большинство”, – это тоже Россия. И эта Россия сделала все, что было в ее силах.

Остановив войну, мы сумели остановить процесс дискредитации всей системы демократических ценностей. Но какой ценой? И не оказался ли нанесенный ущерб непоправимым для дела создания гражданского общества в нашей стране? Один из доступных способов воспрепятствовать этому – попытаться честно ответить на два вопроса: как эта война стала возможна? И как не допустить ее повторения?

Для тех, кто ищет ответы на эти ключевые вопросы российской современности, рассказ Виктора Курочкина – из разряда обязательного чтения. Никакие абстрактные рассуждения не заменят здесь живых свидетельств тех, кто был не просто очевидцем, но активным участником происходящего.

В декабре 1994 года депутат Совета Федерации Курочкин впервые в жизни оказался на Северном Кавказе. В течение следующих двух лет побывал там множество раз. По числу дней, проведенных в Чечне, он, вероятно, превзошел большинство думцев и сенаторов. Он был свидетелем многих важных событий чеченской войны.

Журналист по профессии, Курочкин был на этой войне не просто очевидцем; он помогал правозащитникам и, самое главное, пытался наладить миротворческий процесс – выступал в качестве посредника между противоборствующими сторонами, бессчетное число раз пересекая линию фронта, разделявшую федеральные войска и боевиков Ичкерии. Возвращаясь в Москву, отстаивал каждое слово в резолюциях парламента, не упускал ни единого шанса еще раз напомнить о Чечне. Как назвать эту добровольно взятую на себя работу, требовавшую не только упорства, но и риска? Он был парламентером на этой войне, хоть и не ходил с белым флагом.

Когда-нибудь записки Виктора Курочкина, возможно, станут простой мемуаристикой, интересной прежде всего историкам. Но это время, время спокойного и аполитичного чтения свидетельских рассказов о чеченской войне, наступит, похоже, не скоро. Слишком трагичны были эти события, чтобы о них быстро забыли. И слишком глобальными могут оказаться последствия.

И все же... Если мерить темпы эволюции нашего общества опытом двух трагических войн – афганской и чеченской, то прогресс очевиден. В 1980-е гг. те, кто открыто противостоял организаторам и вдохновителям афганской войны, отправлялись в тюрьмы и ссылки. В 1990-е гг. их последователи уже имеют возможность противостоять войне гласно, легально, в парламенте. То, что на российской политической арене появились, закрепились и не хотят с нее уходить демократические, либеральные и одновременно прагматичные и жесткие политики – это несомненное достижение. Это не оправдание и не компенсация за многочисленные промахи и ошибки реформаторов, но в этом есть надежда на неповторение таких страшных катастроф как чеченская война.

The New York Review of Books. July 17, 1997.

Итак, это произошло. В Москве Президенты Ельцин и Масхадов торжественно подписали договор “О мире и принципах взаимоотношений между Российской Федерацией и Чеченской республикой Ичкерия”⁵⁹.

Высокие договаривающиеся стороны – именно так они себя именуют – заявили о стремлении “прекратить многовековое противостояние”, “установить равноправные отношения”, построенные на “общепризнанных принципах и нормах международного права”. Курсив мой и, мне кажется, он необходим. Термины, употребленные в Договоре, звучат совершенно недвусмысленно и могут значить лишь одно: Россия признала, что а) Чечня никогда не входила в ее состав добровольно; б) чеченцы всегда сопротивлялись российскому владычеству, и в) сегодня Москва официально рассматривает Ичкерию как независимое государство.

Само слово “независимость”, в полном соответствии с прошлогодними Хасавюртскими соглашениями, в тексте Договора отсутствует. Это, наверное, правильно: в Хасавюрте Лебедь с Масхадовым договорились отложить окончательное решение о статусе Чечни до конца 2001 г., и незачем дразнить гусей прямо сейчас. Но уже ясно, что это окончательное решение (если, разумеется, не произойдет ничего экстраординарного) всего лишь закрепит де-юре фактическое признание Москвой независимости бывшей российской провинции.

Пора подводить предварительные итоги чеченского кризиса – самого важного события в истории новой России.

Главное, конечно, – это зафиксированный в первой статье Договора категорический отказ как от применения силы, так и от угрозы ее применения при решении любых спорных вопросов. Если абстрагироваться от непредсказуемости российской политики и представить себе, что Кремль (и Грозный, кстати) будут придерживаться старого доброго принципа “договоры должны соблюдаться”, то, можно считать, что опасность возобновления войны отодвинулась на задний план.

А коль скоро с войной покончено, то самое время попытаться ответить на те вопросы, которые неизбежно встают по окончании любой войны.

Во имя чего ее начинали, и какими соображениями обосновывалась необходимость ее ведения?

Какие цели ставили перед собой воюющие стороны, и каких результатов они достигли?

Кто победитель в этой войне, и кто – проигравший?

Каковы дальнейшие перспективы развития ситуации – для обеих сторон?

Попытаемся ответить на некоторые из этих вопросов.

Официальный Кремль неоднократно заявлял, что решился на применение силы, чтобы:

- ликвидировать нелегитимный и недемократический режим генерала Дудаева;

- не допустить отделения Чечни от России;

- восстановить правопорядок и пресечь криминальный беспредел в республике;

- защитить права человека (в частности – права русскоязычного населения Чечни);

- предотвратить возникновение на Северном Кавказе опасного очага исламского фундаментализма.

Что ж; из этих задач частично удалось выполнить лишь одну. Хотя режим Дудаева и не был ликвидирован, зато был ликвидирован сам мятежный генерал. Пришлось, правда, заодно умертвить еще сотню тысяч людей или около того – но кто об этом сегодня вспоминает?

Что и говорить, легитимность дудаевского режима в самом деле была достаточно сомнительной – он ведь силой разогнал Верховный Совет республики. И, хотя в устах Ельцина данное соображение звучало, как бы помягче сказать, слегка гротескно, само по себе оно не теряло от этого силу. Вот только к чеченским обстоятельствам 1994 года оно плохо применимо.

В 1995 году в Чечне должны были состояться выборы. Кстати, к этому времени популярность Дудаева в республике сильно пошатнулась. Экономические трудности, с которыми он не мог и не умел справиться, противоречия в правящей верхушке, недовольство ряда тейпов (кланов) его кадровой политикой, традиционное недоверие чеченцев ко всякой “государственной” власти (особенно той, что рядом, в Грозном) – все это лишало генерала политической перспективы. Так что стоило чуть-чуть подождать, и Москва имела бы в Грозном легитимного партнера по переговорам. И, весьма вероятно, не строптивца Дудаева. Такому развитию событий могло помешать только одно: прямое вмешательство России. Дудаев немедленно превратился в символ национального сопротивления, а после своей гибели вообще стал народным героем.

Нельзя сказать, чтобы Москва в ходе военных действий игнорировала проблему легитимности. Чеченскому народу предлагались все новые и новые правители, один другого легитимнее и краше. Последним из них стал Доку Завгаев – бывший партийный лидер советской Чечено-Ингушетии. В декабре 1995 г. он, под покровительством Центризбиркома и Верховного Суда России (и, увы, при полном молчании и самоустранении миссии ОБСЕ), бесстыдно объявил в республике “выборы”; разумеется, 95% населения оказались его, Завгаева, сторонниками. И никто не удивлялся. А в августе 1996 г., в дни последнего штурма Грозного масхадовскими ополченцами, он публично заявлял: “ничего особенного не происходит – так, случайные перестрелки”. И вот тут все заудивлялись – надо же, какой лжец!

Вот такую легитимность предлагали Чечне московские власти. Почему-то она чеченцам не понравилась, и они предпочли считать легитимными январские выборы 1997 года, на которых уверенно победил лидер чеченского сопротивления Аслан Масхадов. Автор этих строк присутствовал на этих выборах в качестве наблюдателя. Многое в них кажется мне, мягко говоря, не вполне согласующимся с демократическими принципами – в первую очередь, конечно, фактическое отстранение от участия в них десятков, если не сотен, тысяч беженцев, находящихся за пределами республики. Но где в мире можно соблюсти безукоризненно корректную электоральную процедуру в стране, буквально испепеленной войной? Может быть, в Боснии? Во всяком случае, то, что я видел, убедило меня: жители Чечни, принимавшие участие в выборах, верили в их честность, а власти, в свою очередь, старались сделать все как можно лучше. И те, и другие понимали: они страхуют себя от новой войны. И, кажется, оказались правы.

Вторая задача, которую ставили перед собой кремлевские стратеги – сохранение Чечни в составе России. Что ж, два с половиной года назад эта задача была вполне выполнимой. Даже после начала военных действий не только простые чеченцы, но и члены дудаевского кабинета рассказывали мне о том, какой они видят “независимость” своей республики: общая с Россией валюта, общее обеспечение безопасности (включая армию и охрану внешней границы), единое гражданство, совместная внешнеполитическая деятельность, интегрированная с Россией экономика и т.п. Кое-какие атрибуты независимости чеченцы хотели все же оставить – например, изображение волка в своем гербе... Если же говорить серьезно, то до войны Чечня, возможно, согласилась бы на такой суверенный статус, который не очень отличался от нынешнего статуса Татарстана. А ближе к концу войны уже Москва была согласна на любой, гораздо более высокий, чем предполагалось чеченскими лидерами в 1994 г., уровень самостоятельности для Чечни – лишь бы “в составе Федерации”; лишь бы сохранить лицо. Поздно: уникальная историческая возможность – узаконить на демократической основе вхождение в состав России самого непримиримого из горских народов Кавказа – исчезла под грохот бомб и ракет. Боюсь, что на этот раз навсегда.

Третья причина, выставлявшаяся официальной пропагандой в качестве casus belli – это необходимость уничтожить “чеченскую мафию”, база которой, как заявлялось, находится в Грозном. Не берусь рассуждать, насколько верным было это утверждение, а также насколько эффективен способ борьбы с преступностью посредством авиации, дальнобойной артиллерии и систем залпового огня. Надеюсь только, что Ельцин не начнет таким образом бороться с преступностью в самой России. В Чечне же результаты этой борьбы федеральных войск налицо: к традиционным видам преступности прибавились терроризм и похищение людей с целью выкупа.

Ну, а что касается прав русскоязычного населения (той его небольшой части, которая не погибла под русскими бомбами и не бежала, бросив свои дома, в Россию), то здесь теперь остается только надеяться на то, что у Масхадова найдется достаточно силы и разума, чтобы остановить криминальный беспредел, от которого горстка беззащитных стариков страдает сегодня неизмеримо больше, чем до войны. Кстати, глядя на то, как обращаются в России с беженцами, трудно представить себе, что кто-то сумеет превзойти российское правительство и его миграционные службы по части массового и грубого нарушения прав русскоязычных уроженцев Чечни. Да, по правде говоря, только ли Чечни?

Наконец, об угрозе исламского фундаментализма. Дудаев и вправду пытался еще до войны что-то говорить о шариате. Но Дудаев много чего говорил в своих выступлениях. А вот если бы до войны он на деле попробовал ввести в Чечне шариат, я бы ему не позавидовал. Даже сейчас я сильно сомневаюсь в успехе подобных новшеств. Ведь и Шамиль в свое время в этом не преуспел. Горцы-вайнахи привержены адатам – обычному праву, основанному на традиции; их исламизм ни в какой степени нельзя назвать фанатическим. Особенно если учесть множество различий в религиозных традициях внутри самого вайнахского народа, традиций, восходящих к тому или иному вероучителю прошлого или даже позапрошлого столетия.

Но за время войны среди лидеров чеченского сопротивления стало принято подчеркивать свою приверженность исламу – одному из символов сопротивления. Поначалу это вызывало улыбку: например, демонстративное, подчеркнутое благоговение, которое бывший Генеральный прокурор и министр юстиции Ичкерии Имаев выказывал при мне по отношению к своей “любимой книге” – сборнику речей и проповедей имама Хомейни. Творения идейного лидера шиитов – настольное чтение правоверного суннита! Что уж говорить о рядовых чеченцах!

Сегодня уже не до смеха. Публичная порка и побивание камнями, введенные в уголовный кодекс республики. Призывы к джихаду бывшего комсомольского функционера, а ныне полевого командира, Салмана Радуева (он мучительно и неприкрыто завидует своему более храброму и удачливому сопернику на ниве террора – Шамилю Басаеву, и мечтает переплюнуть последнего хотя бы в благочестии). В Чечне, а теперь уже и в Дагестане, появились невиданные там доселе ваххабиты. Все это – плоды войны. Я не сомневаюсь, что Масхадов хочет строить светское государство, функционирующее по демократическим правилам. Он мне сам это говорил – с глазу на глаз. Но даже он уже избегает говорить об этом вслух.

Итак, поводы к войне и ее результаты связаны между собой простым соотношением. Большинства призраков, тревоживших воображение кремлевских политиков, до войны на самом деле не существовало. Война вдохнула в них жизнь, и они стали явью. Все, чего боялись (или делали вид, что боялись) в Москве в 1994 г., сбылось: и выход Чечни из состава России, и всплеск исламского фундаментализма, и волна криминального насилия в регионе, и беззащитность перед нею остатков русскоязычного населения республики. И все это Москва сотворила сама, своими руками, развязав войну.

Для того, чтобы ответить на вопрос, кто же победил, а кто проиграл в этой войне, нам придется отбросить те перечисленные мною выше демагогические аргументы, которые наши “ястребы” приводили поначалу в обоснование своей точки зрения (чем дольше шли боевые действия, тем реже они обращались к этим аргументам – кому охота выглядеть полным идиотом). Надо обратиться к истинным причинам событий.

Сразу оговорюсь: я не могу быть экспертом в том, что касается гипотез об “экономических” причинах конфликта. Таких гипотез множество: желание замести “московский след” некоторых банковских афер, связанных с Чечней; сшибка интересов при выборе маршрутов, по которым будет транспортироваться каспийская нефть; и т.д., вплоть до версии о “списании” на военные потери вооружения, незаконно проданного российскими генералами в Германии при выводе оттуда наших войск или о “международном сионистском заговоре”. В эти гипотезы свято верит большинство чеченцев; мелькают они и на страницах российской прессы (точнее, мелькали – до тех пор, пока не прекратились военные действия и российское общество не постаралось забыть о Чечне, как о страшном сне). Некоторые из этих версий звучат вполне правдоподобно; иные выглядят как типичные “сказки и легенды народов Кавказа”. Но, в любом случае, подобные причины не могут не быть вторичными, производными от главного: состояния России накануне войны.

В 1994 году правительство и Президент резко поменяли курс развития страны. Была остановлена экономическая реформа, повернуты вспять политические и правовые преобразования. Из двух тенденций, – демократической и антидемократической, – боровшихся друг с другом после Августа 1991 года, победила та, что представляла косный и реакционный государственный аппарат, при старом режиме называвшийся “номенклатурой”. Конечно, это была уже не прежняя партийная номенклатура: марксистско-ленинская риторика была списана ею в утиль, что позволило примкнуть к правящей элите многим политикам, делавшим карьеру на риторике демократической. Но демократическая процедура, демократические методы управления страной были равно чужды и новой, и старой номенклатуре. Это сказывалось во всем, но в первую очередь в двух вещах: в резком усилении тенденции власти к закрытости при принятии решений и в столь же резком увеличении веса силовых структур. Последнему обстоятельству очень способствовал переворот сентября-октября 1993 г., предпринятый, по иронии истории, в защиту демократии.

И в общественном сознании ценности свободы, казалось, отступили на задний план перед страстным стремлением к “наведению порядка в стране”. Новый демократический порядок еще не был создан, и поэтому демократия в восприятии многих ассоциировалась с беспорядком и нестабильностью. Неудивительно, что возрастала популярность идеи “державности”, которая способна возродить величие России, подорванное “демократами”. Российская традиция “державных ценностей” на самом деле состоит в сакрализации государственной власти – “священного наследия, завещанного нам предками”, Иваном Грозным, Петром Первым и Иосифом Сталиным. Государство – это апофеоз русского национального духа, и потому интересы общества и личности должны быть безоговорочно подчинены государственным интересам. Само же оно должно находиться, по возможности, вне общественной критики (которая по определению оказывается “антипатриотической”) и полностью – вне общественного контроля.

Понятно, что подобная идеология целиком отвечает интересам многочисленного и сильного класса государственных чиновников (не следует путать русских чиновников с западными “менеджерами” – это совсем другой социальный тип); чиновничество, номенклатура и являются основным ее источником. Но идея “державности” легко находит отклик и у некоторых интеллигентов-"почвенников", и у ряда финансовых баронов, связанных сегодня с номенклатурой полукриминальными отношениями, и у тех капитанов производства, которые предпочитают оставаться жрецами Государственной Целесообразности, а не просто самостоятельными предпринимателями. И, увы, она достаточно популярна среди т.н. “простых людей”, привыкших к патернализму власти, особенно – среди тех, кто пострадал от экономического хаоса и неурядиц.

Поначалу команда реформаторов, сколоченная Ельциным в 1991 г., противостояла подобным настроениям аппарата и части населения. Но к 1994 г. большинство реформаторов, под давлением того же аппарата, было вытолкнуто из правительства. Многие же из тех, кто остался, решили, что делать политическую карьеру удобнее и проще, приняв сторону аппарата. Сам Ельцин, похоже, долго колебался, прежде, чем порвать с демократией. С одной стороны, он, вероятно, пытался переиграть национал-коммунистическую оппозицию в парламенте и в стране, перехватывая ее лозунги (и напрасно: чем дальше он дрейфовал в сторону оппозиции, тем радикальнее становились лозунги последней и тем непримиримее – ее критика в адрес Президента и правительства). С другой стороны, ему самому, с его непреодоленным партийно-аппаратным прошлым, многие взгляды “державников”, по-видимому, были далеко не чужды.

Развязкой этих колебаний и стало решение об образцово-показательной акции по наведению порядка, защите достоинства российского государства и национальных интересов в одной отдельно взятой республике. “В течение двух часов, силами одного парашютно-десантного полка”, как сказал бывший министр обороны Павел Грачев.

Меня иногда спрашивают: “Ну, ладно, г-н Ковалев, Вы оказались правы в Ваших оценках перспектив силового разрешения чеченского кризиса. Ну, а если бы Вы ошиблись? Если бы в самом деле удалось решить проблему за короткое время, малыми силами и малой кровью? Одобрили бы Вы такое решение?”. Я обычно отвечаю, что этого не могло быть, что эту проблему так решить было невозможно, и что нет смысла обсуждать невозможные гипотезы. И тогда меня обвиняют в том, что я уклоняюсь от ответа, или, хуже того – что я внутренне всегда был на стороне Дудаева, но не решаюсь сказать это прямо и честно.

На самом деле, мне кажется, что я отвечаю по существу. Ведь в этом и состоит специфика неповоротливого и неумного монстра, именуемого традиционным российским государством. Оно в принципе не умеет оценивать ситуацию адекватно, потому, что оно может питаться только мифами и, в определенном смысле, само является мифом. Оно в принципе не может обойтись без применения силы, потому что его суть – это обожествленная, надличная сила, оторванная от силы общества; сила не малая и не большая, а та голая сила, которой оно в данный момент располагает. Оно не умеет решать проблемы бескровно, ибо кровь – его любимая пища. Более того, оно вообще не умеет решать проблемы. Оно умеет их только создавать. Кавказские войны – и первая, и вторая – это не просто свидетельство бездарности российской государственности; сам факт их возникновения есть ее неизбежный результат.

Этот-то монстр и потерпел поражение в Чечне. Мне больно думать о тысячах русских солдат и офицеров, погибших, покалеченных, плененных в этой войне. Мне больно думать и о тысячах чеченских мальчишек-ополченцев, погибших в боях против армии моей страны или уничтоженных ОМОНом в фильтрационных лагерях. Особенно больно думать о десятках тысяч гражданских жертв войны, о сотнях тысяч беженцев, мыкающихся сейчас по России без крова и помощи. Но поражению монстра я рад.

Кто стал победителем в войне? Военную победу одержали силы чеченского сопротивления. Собственно, они победили уже в первые три недели, когда гигантская военная машина России в кровь сбила себе кулаки о дымящиеся обломки Грозного. Это неслыханное унижение великой державы стало решающей моральной победой чеченцев. И даже если бы их после этого раздавили, физически уничтожив боеспособную часть населения, для истории именно они остались бы победителями, подобно тому, как для истории именно Биафра осталась победительницей в войне с Нигерией – что бы ни говорили историки.

Но чеченцев не раздавили. Они одерживали победу за победой и завершили войну победоносным штурмом Грозного. Военная победа за ними. Но стал ли победителем чеченский народ?

Боюсь, что здесь все не так просто.

Нет ничего опаснее военной победы. И Чечня не стала исключением из правила.

Несколько месяцев назад я выступал в чеченском парламенте. Говоря о введенных незадолго перед этим в уголовный кодекс республики Ичкерия телесных наказаниях, я попытался воззвать к чеченскому чувству чести и собственного достоинства. “Волк, легендарный прародитель вайнахского народа, – сказал я, – символ вашей стойкости. Но поротый волк – это уже не волк. Это – дворняжка”. Я был готов к тому, что меня немедленно пристрелят или, по крайней мере, побьют. Ничего подобного: несколько смущенных улыбок в зале и полное молчание. Они, в большинстве своем, были согласны со мной; но они боялись сказать об этом вслух. Поротый волк – не волк; испуганный чеченец – не чеченец.

Чеченские лидеры боятся. Они боятся противостоять террору, который никогда не воевавшие бандиты развязали против беззащитных русских – ведь их могут обвинить в недостатке национального чувства и в “пророссийских настроениях”. Они боятся выступить против исламизации страны – ведь их могут обвинить в недостатке благочестия и в “прозападных симпатиях”. Они боятся принять действенные меры против уголовников, похищающих журналистов ради выкупа – их могут обвинить в отсутствии внутричеченской солидарности.

“Герой Буденновска” Шамиль Басаев, человек действительно храбрый, боится “героя кизлярского родильного дома”, выродка и труса Радуева, которого он мог бы раздавить как вошь. Правительство Ичкерии нянчится с Радуевым, то объявляя его душевнобольным (что, впрочем, похоже на правду), то робко грозя ему пальчиком. Вожди Сопротивления боятся своего народа и, кажется, друг друга; народ начинает бояться своих вождей. Ночь после битвы принадлежит мародерам. Умиротворяя Радуева и ему подобных, подлаживаясь под них, Масхадов рискует потерять весь свой заслуженный авторитет и вымостить дорогу к власти в Ичкерии – подонкам.

Чечня получила свою независимость. Но сражались чеченцы, прежде всего, за свободу. Вот свободу они сейчас и могут запросто потерять.

Такова возможная цена военной победы.

Мне жаль чеченцев. Я люблю этот народ, доверчивый, талантливый, артистичный, по-детски жестокий и по-детски тщеславный, народ поэтов, торговцев, землепашцев и рыцарей. Я боюсь за их несравненное чувство собственного достоинства, за их врожденное стремление к свободе. Мало осталось на Земле народов, которым удалось так бережно сохранить все эти древние добродетели в своей культуре, в своих традициях, в своем быте. Но культура складывается тысячелетиями, а разрушить ее можно в один момент.

Я люблю чеченцев и надеюсь, что им удастся преодолеть нынешний социально-психологический кризис, вызванный войной и победой. Но Россия волнует меня все-таки больше.

Если говорить о России, которую “потерял” г-н Говорухин, или г-н Зюганов, или г-н Жириновский – то да, конечно, проиграла.

Проиграла ли та Россия, которую, начиная с первых робких горбачевских деклараций, пытаются вырастить наши реформаторы из зерен, там и сям разбросанных по нашей истории, а более всего – по нашей культуре? Россия Пушкина, Герцена, Сахарова? Россия как часть великой европейской цивилизации и Россия как необходимый элемент, без которого никогда не возникнуть новой, общечеловеческой цивилизации? Еще не знаю, но неуверенно надеюсь, что выиграла.

Трижды в истории России проигранные войны влекли за собой либеральные политические реформы внутри страны. Крымская война 1850-х гг. привела к падению крепостного режима, реформе судопроизводства, армии, местного самоуправления, ослаблению цензурных ограничений; японская война 1904–1906 гг. – к значительному ограничению самодержавия, укреплению гражданских свобод и внедрению начатков демократического правления; афганская война 1980-х – к горбачевской перестройке. Каждая такая реформа приближала страну к магистральной дороге общественного прогресса. И каждый раз она наносила удар по существовавшей в России с незапамятных времен системе всесильной государственной власти, опирающейся на мощный и многочисленный бюрократический аппарат.

Чеченский кризис показал полную практическую несостоятельность системы управления, основанной на державности, в условиях открытого общества, рыночной экономики, политической свободы, партнерства с Западом. Стало быть, одно из двух: либо меняться самим – но это означает новую, и на этот раз решительную и последовательную реформу во всех сферах управления и конец всевластия старого бюрократического аппарата. Либо выдираться из окружающей реальности, и, в частности – по возможности восстанавливать “железный занавес” и возвращаться к государственной шизофрении.

Сейчас у меня возникает робкая надежда, что страна все же выберет для себя первый путь.

Само подписание договора с Ичкерией означает победу трезвости над шизофренией. Но есть и другие знаки перемен, которые могут, при определенных обстоятельствах, стать решающими.

Почти полностью обновился кабинет министров и президентская администрация. Там почти не осталось людей, которые несут прямую ответственность за кавказскую бойню (кроме министра внутренних дел Куликова и, разумеется, самого Президента). Почти не осталось представителей старой советской номенклатуры и т.н. “свердловской мафии” – людей, которые были обязаны своими высокими постами только одной добродетели: личной преданности главе государства. Может быть, после истории с генералом Коржаковым Ельцин, наконец, понял, что нет в политике ничего менее надежного, чем личная преданность? Дай-то Бог.

В правительство вновь пришли люди с репутацией реформаторов: Чубайс, Немцов, Уринсон. Заговорили о втором этапе реформ. Что отрадно: на сей раз реформы обсуждаются публично и открыто, общество имеет возможность узнавать правду о положении страны и о предлагаемых путях выхода из кризиса. Разумеется, реформаторов немного; разумеется, они разобщены и слабы; разумеется, речь, в основном, идет лишь об экономической, а не о серьезной правовой реформе, и уж тем более не о главной реформе – реформе управления.

Кажется, поуменьшилось количество державной и антизападной трескотни в речах первых лиц государства. Кажется, спадает антиНАТОвская истерия: с Североатлантическим блоком даже подписан договор. (Я вовсе не считаю, что в истории с расширением НАТО Запад вел себя на сто процентов правильно и разумно; но мы говорим сейчас о России.)

Вспомнили о правах человека – конечно, в привычной советской манере: Президент провозгласил в России “год прав человека”, по случаю юбилея Всеобщей декларации. Что ж, от этих людей и юбилейное “мероприятие” – благо. Глядишь, и о заброшенной судебной реформе когда-нибудь вспомнят.

Конечно, это далеко еще не победа демократии.

Те общественные силы, которые один раз уже загнали страну в грязь и кровь чеченской войны, никогда не смирятся со своим поражением, ибо поражение означает для них неизбежное исчезновение с арены отечественной истории. И у них еще достаточно сил и в оппозиции, и внутри самой власти. Тому пример – недавняя история с Белоруссией, когда мы чуть было не оказались нечувствительно в одном государстве с г-ном Лукашенко. Я говорю сейчас не о плюсах и минусах интеграции с Белоруссией вообще, и даже не об антидемократическом и антилиберальном характере режима Лукашенко в частности, а именно о келейном, закрытом, секретном способе принятия решения об объединении. Вот так же мы и войну с Дудаевым начинали.

Нельзя забывать о том, что у наших державников и националистов есть мощные союзники и на Западе. Совсем недавно, например, г-н Киссинджер заявил, что России нечего лезть в Европу, – “пусть остается в Азии”. Можно только гадать об истинной мотивации подобной геополитической доктрины. Но, несомненно, политика ведущих стран Запада, в той мере, в которой она определяется этими и подобными высказываниями сторонников тезиса о “лишней стране”, внесла огромный вклад в несчастное развитие событий в России, приведшее к чеченской войне. Геополитический расизм, исходит ли он от г-на Жириновского или от его американских единомышленников, может принести лишь один плод – Россию, превращенную в огромный и опаснейший для всего мира источник нестабильности.

Все те симптомы оживления демократических тенденций, о которых говорилось выше, все еще очень и очень слабы. Затушить их – большого ума не требуется, да и существуют они пока что больше в виде деклараций. В сущности, и сам договор о мире между Россией и Ичкерией – это тоже не более чем декларация о намерениях. Обеим сторонам предстоит еще разработать конкретную процедуру окончательного урегулирования. Если бы я был безудержным оптимистом, то сказал бы, что эта процедура должна быть основана на принципах права и демократии, на приоритете прав человека. Но если бы дело сводилось только к тем или иным разумным шагам власти, я не рискнул бы высказать даже сдержанно оптимистический прогноз. Сейчас она ведет себя разумно, а завтра опять взбесится и захочет мяса. И, собственно говоря, кто ей помешал продолжать пожирать страну дальше? Совесть, что ли, взыграла? Или патроны кончились? И то, и другое маловероятно.

Кто помешал вести эту войну дальше, до последнего чеченца, до последнего русского солдата, – тот эту войну и выиграл.

Кто же все-таки выиграл эту войну?

В газете “Известия” Отто Лацис высказывает лестное для меня мнение: “Победила партия мира, в которой первыми выступили Сергей Ковалев и другие демократические политики”. Получается, что выиграл войну Ковалев. В каком-то смысле это совершенно не так. Например, я никак не могу считать своей победой достижение Чечней государственной независимости. Вопреки распространенному убеждению, я никогда не ратовал за государственную независимость Чечни – или против нее. Мне, честно говоря, довольно безразлично, будет ли Чечня находиться в составе России, или станет частью Канады, или так и останется вольной Ичкерией. Лишь бы стрельбы не было. Пожалуй даже, при других обстоятельствах, мне было бы приятнее, чтобы она осталась в составе России. Но при одном обязательном условии: это должна быть демократическая и свободная Чечня в составе свободной и демократической России. Или – не в составе; при этом условии суверенитет – дело третьестепенное.

Разумеется, эту войну выиграл не Ковалев “и другие демократические политики”. Во всяком случае, не они одни. Войну выиграли те десятки – всего лишь десятки – общественных организаций по всей стране, которые с первого дня событий подняли свой голос против мясорубки. Их увидели и услышали немногие, может быть, всего тысячи наших сограждан. Но среди этих тысяч нашлись сотни – всего лишь сотни – людей, которые день за днем, месяц за месяцем выходили на митинги и пикеты. И их убежденность производила впечатление на наше “молчаливое большинство”.

Такова наша арифметика.

Войну выиграла свобода слова. Те десятки – всего лишь десятки – честных журналистов, которые, несмотря на правительственное давление, продолжали рассказывать и показывать правду о Чечне сотням тысяч читателей и десяткам миллионов телезрителей. Они вынуждены были транслировать не только правду, но и официальную ложь. Но ведь исходная посылка для доказательства необходимости свободы слова в том и состоит, что мы уже большие. Мы – взрослые и умеем отличить правду ото лжи.

Мы оказались слишком усталыми, задерганными и разочарованными, чтобы в первые же дни чеченской авантюры потрясти Москву полумиллионной демонстрацией, как это было в январе 1991 года, после событий в Вильнюсе. Цена нашей гражданской пассивности – сто тысяч трупов на Северном Кавказе. Но мы оказались достаточно трезвыми, чтобы не дать заморочить себе голову.

В 1996 г. наиболее чутким политикам, претендовавшим на власть, было уже ясно: страна не поддержит никого, кто не пообещает прекратить кровопролитие. У “ястребов” нет будущего. Именно тогда Ельцин сделал несколько демонстративных движений в сторону мирного урегулирования. Именно тогда Лебедь, человек, по-видимому, не лишенный политического чутья, поманил – только поманил – избирателей обещанием немедленного мира. И те избиратели, что не поверили Ельцину, поверили Лебедю.

Конечно, мы еще очень наивны. Никто из людей, знающих российскую политическую элиту, не поручился бы, что предвыборные обещания будут хоть как-то выполняться. И военная победа Масхадова в августе прошлого года могла стать прелюдией не к Хасавюртским соглашениям, а всего лишь к новому, еще неслыханному кровопролитию. Но в ходе выборов при власти оказалось немало тех, кто просчитывает свою политическую карьеру на несколько шагов вперед. Вот эти-то люди и поставили последнюю точку.

В сущности, это ведь и есть демократия: общество располагает механизмами, с помощью которых оно может заставить власть делать то, что оно требует, а не то, что ей, власти, хочется.

Чеченский кризис был первой серьезной битвой за демократию в России. Сказать ли, что наше новорожденное, очень слабое, больное, неуверенное в себе гражданское общество выиграло этот бой? Пожалуй, это было бы слишком смелым утверждением. Но все же оно этот бой не проиграло. Мир на Северном Кавказе – это, наверное, максимум того, чего мы в силах добиться сегодня. Но это, конечно, много меньше того, что мы должны сделать, чтобы выиграть будущее для России.

Сумеет ли деморализованная, разобщенная, еще неопытная, но уже уставшая от самой себя демократия выдержать натиск консолидирующейся реакции и одержать решающую победу в этой борьбе? Впереди еще много битв.