Выступление на ежегодном Сахаровском конгрессе
“Мир, прогресс, права человека”. Москва, 21 мая 1995 г.

Я буду говорить обо всех нас, здесь присутствующих или отсутствующих. Я хочу спросить всех – и себя, в первую очередь: что мы сделали с сахаровским наследием? Как распорядились свободой, в завоевании которой Андрей Дмитриевич сыграл такую огромную роль?

Трагизм нынешнего положения вещей – вовсе не в том, что кому-то что-то непонятно, что кто-то добросовестно заблуждается в оценке сегодняшней ситуации. На самом деле все вс прекрасно понимают. Нужно быть очень уж, мягко говоря, недалеким человеком, чтобы не видеть маразма нынешней власти, апатии и разочарования общества, нарастающего раздражения народа. Нужно очень не хотеть видеть, чтобы не увидеть в потоках крови, заливающих сегодня несчастную Чечню, образ нашего недалекого будущего.

И если кавказский апокалипсис обернется всероссийской катастрофой – кто будет в этом виновен? Власть, не потерпевшая над собой даже тени общественного контроля? Власть, замахнувшаяся на многое, но бросившая решение важнейших задач в самом начале пути? Власть, развязавшая на части собственной территории кровавую войну против собственного народа?

Но власть есть власть, она никогда и нигде не была склонна к вегетарианству; а в России – в особенности. И если мы плохо выучили азы исторического опыта – то кто в этом виноват, если не мы сами? И к лицу ли нам теперь вставать в позу оскорбленной невинности и кричать о преданной демократии? Кто позволил ее предать, если не мы?

В таком случае, может быть, мы и виноваты? Мы не сумели установить постоянный контроль над властными структурами. Мы позволили пробраться к вершинам власти жуликам и демагогам. Мы спокойно и привычно-равнодушно выслушиваем беспардонное вранье, исходящее от первых лиц государства – не сомневаясь притом, что имеем дело со лжецами и мерзавцами.

Недолго пробыв народом, мы вновь рискуем превратиться в “население”. А с населением, в отличие от народа, действительно можно сделать все, что угодно. Можно заставить бездумно бубнить слова о державности и государственности, пренебрегая истинным величием России – ее культурой и милосердием.

Можно позволить испохабить помпезными и безвкусными торжествами единственный подлинно национальный праздник, достойный этого имени. ³⁷ Можно заставить армию стереть с лица земли полумиллионный российский город. Наверное, после этого несложно отправить ее и на завоевание Цейлона и Мадагаскара. И, повторяю, в этом будет виновен каждый из нас: вы, я, бесчисленные “они” за стенами этого зала.

Но почему же наш народ, всего четыре года назад выходивший на мощные манифестации, собиравшие в одной Москве сотни тысяч людей, одушевленных гражданским чувством, народ, за три августовские ночи сломавший хребет старейшей тирании планеты, почему же он в одночасье превратился в “население”? Да, народ сейчас разочарован. Но нужно уж совсем плохо думать о нашем народе, чтобы сказать, что он разочаровался в идеалах демократии и свободы. Не в идеалах он разочаровался, а в практической деятельности тех, кто обязан был воплотить эти идеалы в повседневную практику общественной жизни. То есть, в нас с вами – политиках и общественных деятелях так называемого демократического направления.

И немудрено ему было в нас разочароваться. Мы не выдержали ни одного испытания, не сумели ответить ни на один вызов времени. Мы проиграли власть, отдав ее негодяям и циникам. Мы проигрываем войну с войной, не сумев достаточно внятно и решительно объяснить людям, чем грозит России кавказский пожар. Мы проиграем реформу, если будем думать, что новые правители готовы легко расстаться с распоряжением собственностью – экономической основой власти.

Нет ничего зазорного в проигрыше, если он – результат непреодолимых обстоятельств, коренящихся в окружающей нас реальности. И было бы немудро бить себя в грудь и каяться, сбрасывая со счетов обстоятельства.

Но никакие обстоятельства не снимают с нас нашей личной ответственности за происходящее в стране. Обстоятельства не могут служить оправданием для серьезного политика или общественного деятеля. Нет оправдания нашему дилетантизму, нашей нерешительности, нашей неспособности преодолеть разногласия в собственных рядах.

И здесь я опять хотел бы вспомнить об Андрее Дмитриевиче Сахарове. Андрей Дмитриевич был не только человеком мысли. Он был еще и человеком действия, человеком поступка. И, быть может, правильнее всего предположить, что сегодня он говорил бы не о том, что было упущено, а совсем о другом. Он говорил бы нам о том, что необходимо совершить в ближайшем будущем, о поступках, на которые надо решиться. Он говорил бы о том, что надо сделать, чтобы выиграть.

Что мы сегодня еще можем выиграть? Перед нами, в недалеком будущем – еще одно испытание, еще один шанс, который история дает российской демократии. Я имею в виду декабрьские выборы в Федеральное Собрание и июньские выборы Президента.

Политологи, прогнозисты, печать практически единодушно говорят: “нет”. Спорят уже не о том, быть ли России свободной, а о том, какие формы примет грядущая несвобода.

Установится ли в стране власть так называемых “прагматиков”, то есть, людей, которые лучше нас с вами знают, что нужно народу – хлеб, кров, спокойствие и немного легкой музыки. Свобода и права личности – это изобретения оторванных от народа интеллигентов, и народу, разумеется, не нужны.

Или к рулю вернутся испытанные наши рулевые, которые поднимут над Россией знамя пролетарской державности. Возможно, это будет даже не совсем привычное для нас знамя: например, с одной стороны это будет ностальгический алый стяг, а другую сторону полотнища раскрасят в еще более ностальгические черно-желтые цвета³⁸.

Возможно, бразды правления перейдут к развеселой компании геополитиков, чьим основным занятием будет отправка воинских эшелонов на юг, а вагонзаков – на север. “Прагматики” в этом случае будут, видимо, налаживать железнодорожное сообщение.

Разумеется, есть прямой резон поверить политологам и журналистам. Их прогнозы дают нам прекрасную возможность слегка отдохнуть и провести оставшееся время в разных приятных занятиях. Например, поразбираться, наконец, какая из многочисленных политических группировок, называющих себя “демократическими”, особенно демократическая. Пообличать друг друга перед избирателями. Это тоже очень удобно, потому что налицо – разделение труда. Партия X объяснит избирателю, почему ему нельзя голосовать за партию Y, а партия Y возьмет на себя аналогичные хлопоты в отношении партии X. Все при деле, и избирателю все понятно. И прогнозистам спокойнее.

Я хотел бы обратиться к нашим политическим лидерам, к тем, кто присутствует в этом зале и к тем, кого здесь сегодня нет. К тем, кто скорее всего будет баллотироваться в будущий парламент. Я говорю сейчас не как политик, причастный к одной из группировок, а как избиратель Ковалев. И смею думать, что выражаю мнение большинства моих слушателей. Я адресуюсь в равной степени к Григорию Явлинскому, Егору Гайдару, Владимиру Лукину, Юрию Черниченко, Элле Памфиловой, Льву Пономареву, Борису Федорову, Борису Золотухину, Ирине Хакамада, Владимиру Лысенко и многим другим.

Я хочу сказать вам: тому, чем занимаются сейчас демократические партии и движения, есть только одно название – отступничество. Отказываясь от действенного сотрудничества, ставя во главу угла второстепенные разночтения в политических установках, а то и чисто личностные разногласия, вы отступаетесь не просто от идеи, за которую боретесь. Вы предаете своего избирателя, который искренне не может понять кардинальной разницы в ваших программах, хотя бы потому, что кардинальной разницы между вашими программами нет.

Я совсем не хочу упрощать ситуацию – многие противоречия между демократическими группировками вполне достойны обсуждения. Но обосновывать, вопреки очевидности, свою личную или партийную политическую игру волей избирателей – категорически неуместно.

Я думаю, в этой стране есть немало людей, которые проголосовали бы за Сахарова. Разумеется, эти люди ни при каких условиях не пойдут голосовать ни за Зюганова, ни за Жириновского, ни за Рыбкина. Но за расколотых демократов они тоже не пойдут голосовать. Останутся дома. И вы должны знать, что это вы лишаете их выбора, самих себя – политического будущего, а демократию – надежды. Вы, возможно, наберете свои пять избирательных процентов, но демократия, к сожалению, не бывает пятипроцентной. Она или есть, или ее нет.

А мы? Мы, демократические избиратели? Теперь, недовольные склоками между политиками-демократами, мы собрались отойти в сторону, чтобы, не дай Бог, не испачкаться. Будем сидеть дома, сложа свои чистые руки. И по уши в дерьме.

Не пора ли демократической общественности прямо, конкретно и поименно потребовать от своих политических лидеров реальных и срочных шагов, направленных на согласование предвыборных действий, а в конечном счете – на создание единого демократического предвыборного блока со всеми вытекающими отсюда последствиями: гласным определением общих политических приоритетов, составлением общего федерального списка кандидатов в депутаты, согласованием кандидатур по одномандатным округам, выработкой соглашения о совместной работе в будущем парламенте?

Наследство Сахарова – неделимо. И это не просто фраза. Это политическая реальность. Она диктует вам, уважаемые демократические лидеры, единственную возможность. Эта возможность – объединение. Как и все, что связано с именем Сахарова, это – поступок. Поступок, требующий – и я это прекрасно понимаю – не только политического, но и просто человеческого мужества. Однако в этом и только в этом – наш единственный шанс.

Хочу напомнить, что Андрей Дмитриевич всегда выигрывал свои бои.

Известия, 24 января 1996 г.

Уважаемый господин Президент!

Последние шесть лет я считал своим долгом всемерно содействовать той политике, которую, со всеми оговорками, можно было назвать “демократическим преобразованием России”. Долгое время эта политика прочно связывалась с Вашим именем. Вы были главой государства, идущего по демократическому пути, а поначалу даже считались лидером демократов. Пока Вы оставались в рамках этого курса, я считал себя Вашим соратником, а в тех случаях, когда Ваши шаги расходились с общим направлением движения или резко замедляли его темп – лояльным оппонентом.

Дорога России к свободе не обещала быть легкой. Многие трудности были очевидны заранее, многие возникали неожиданно. Для их преодоления всем нам – власти, обществу, каждому человеку – приходилось принимать непростые, и даже трагические, решения. Главное, что страна ожидала от Вас, это воли к изменениям и честности. Особенно – честности. Избирая Вас, Россия видела перед собой не только политика, готового ломать старое государственное устройство, но и человека, искренне стремящегося изменить самого себя, свои взгляды, пристрастия, властные привычки. Вы убедили многих – и меня, в том числе – что гуманистические и демократические ценности могут стать для Вас основой жизни, работы, политики. Мы не были слепыми; мы видели все обкомовско-цекистские стереотипы, сохранявшиеся в Вашем поведении. Но ведь, в конце концов, вся Россия, как человек, подверженный тяжкому пороку, боролась сама с собой. Даже не любя Вас – Вас понимали.

Однако за последние годы Вы, продолжая в каждом публичном выступлении заверять слушателей в своей незыблемой приверженности демократическим идеалам, стали – сначала медленно, а потом все более круто – менять курс руководимой Вами государственной политики. В настоящее время Ваша администрация пытается повернуть страну в направлении, прямо противоположном тому, которое было провозглашено в августе 1991 года. Это приводит меня к необходимости публично обозначить свою позицию.

Не буду поминать все Ваши многочисленные ошибки и просчеты; на это найдется тьма охотников. Дело не в конкретных провалах, а в их причинах: принципиально неверном выборе приоритетов и критериев в государственной политике.

Начиная, по крайней мере, с конца 1993 года, Вы последовательно выбирали не те решения, которые укрепляли бы силу права в демократическом обществе, а те, которые возрождали тупую и бесчеловечную мощь государственной машины, стоящей над правом, законом, людьми. Ваши враги утверждают, что Вы делали это для укрепления своей личной власти. Но, даже если это не так, дело от этого не меняется.

В трагические дни осени 1993 года я, не без серьезных внутренних сомнений, решился Вас поддержать; я не снимаю с себя ответственности за эту поддержку. Я полагал, что применение силы было в тот момент роковой необходимостью перед лицом грозившей вот-вот вспыхнуть гражданской войны. Я и тогда понимал, что октябрьские события могут привести к тому, что верховная власть начнет воспринимать насилие как удобный и привычный инструмент для разрешения собственных трудностей. Но надеялся на другое: на то, что, преодолев кризис легитимности и создав для России исходную правовую базу, правительство и Президент приложат все усилия для укрепления законности и порядка, для мирного и свободного развития страны. Очень многое в выборе этой альтернативы зависело лично от Вас, Борис Николаевич. Я верил, что Вы выберете второй путь; я не снимаю с себя ответственности за публичное выражение этой веры в Вас, Вашу честность и мужество.

Конституция 1993 года наделяет Президента огромными полномочиями, но и возлагает на него огромную ответственность, а именно: быть гарантом прав и свобод граждан, обеспечивать их безопасность, охранять закон и порядок в стране. Как Вы распорядились этими полномочиями? Как Вы поступили с возложенной на Вас ответственностью?

Вы фактически остановили судебную реформу, которая должна была сделать правосудие по-настоящему независимым от других ветвей власти. Вы открыто стали проповедовать принцип: “пусть пострадают невинные, лишь бы наказать виновных”.

Вы громогласно объявили стране о начале борьбы с организованной преступностью. Для этого Вы дали огромные, выходящие за рамки права и закона, полномочия силовым структурам. Результат? – преступники по-прежнему гуляют на свободе, а законопослушные граждане, так и не обретя безопасности, вынуждены терпеть еще и произвол людей в мундирах.

Вы заявили, что Ваша цель – сохранение и укрепление территориальной целостности Федерации. Результат? – бездарная и позорная гражданская война, вот уже больше года полыхающая на Северном Кавказе.

Под видом укрепления обороноспособности России Вы пресекли все попытки военной реформы, которая дала бы России эффективные и современные Вооруженные Силы. Результат? – идущая полным ходом ремилитаризация страны, военный бюджет, вновь ложащийся тяжелым грузом на нашу экономику, очевидная неспособность и некомпетентность многих высших чинов военного командования. И, наконец, сама армия – нищая, голодная, плохо вооруженная; но при этом раздутая до неприличия, да еще комплектуемая насильно за счет отмены отсрочек и освобождений, принятых во всех цивилизованных странах, где еще сохранилась воинская повинность. Десятки тысяч молодых людей всеми силами уклоняются от службы в этой армии, как от худшей напасти; сотни тысяч других ежегодно насильно отправляются в эту школу бесправия, унижений и насилия.

Вы говорите об открытой политике, о гласности и публичности – и одновременно подписываете секретные Указы, касающиеся важнейших государственных дел, создаете закрытые советы и комиссии, засекречиваете все больше сведений о работе правительства, о положении в стране. Механизм принятия решений в президентской администрации стал почти столь же келейным, как это было во времена Политбюро ЦК КПСС. Не секрет, однако, что Вы, как и вся пирамида созданной Вами исполнительной власти, в своих решениях все больше опираетесь на спецслужбы, на их систему закрытой информации. Быть может поэтому Вы отказались от кардинальной перестройки органов безопасности; а ведь у Вас было уже немало поводов понять, что политический сыск, ради которого создавалось большинство этих структур, и на котором воспитывались многие из “профессионалов”, до сих пор в них работающих – не лучшая база для создания дееспособной системы, своевременно и объективно обеспечивающей руководителей страны необходимой информацией.

Ваша кадровая политика с каждым днем определяется все более отчетливо. В первое время в Вашей “команде” было немало людей компетентных и бескорыстных. Но с самого начала Вы не избегали держать в своем окружении и тех, чьим единственным достоинством была личная преданность Вам. Постепенно этот партийно-советский принцип стал главным критерием Вашего отбора сотрудников; люди же, не обладавшие этим свойством в должной мере, удалялись из Вашей администрации и из других правительственных структур. Сегодня их остались считанные единицы. Еще хуже то, что даже в узком кругу “без лести преданных” доверенных чиновников происходит своего рода естественный отбор: наиболее успевают в карьере те из них, кто, очевидно для всей страны, преследует свой личный, корыстный, и хорошо еще, если не криминальный, интерес. Теми же, кто на Вашей службе не наживал ни каменных палат, ни казны, ни чинов и орденов, Вы жертвовали в первую очередь: сначала с сожалением и внутренней борьбой, а теперь уже и с легкостью. Результат? – вглядитесь в лица своих сегодняшних соратников. Если Вы еще не вычеркнули из памяти свой собственный краткий опыт опального борца со всевластным и бездушным бюрократическим аппаратом и не стали смотреть на окружающее взглядом партийного секретаря провинциального обкома, внезапно получившего резкое повышение по службе, то Вы перестанете удивляться, почему страна не доверяет Вашим ставленникам, а, следовательно, и Вам.

Впрочем, Вы, а вслед за Вами и все высшие государственные чиновники, не заботятся об общественном мнении. В моменты кризисов, вместо открытых и честных объяснений, Вы и назначенные Вами руководители государственных ведомств потчуют нас такой откровенной и беспомощной ложью, что просто оторопь берет. Хрупкий мост доверия между обществом и властью, с трудом наведенный вопреки столетней традиции, снова разрушен.

Все то, о чем я говорил выше – неспособность, лживость и трусость Вашей администрации, – нашло свое высшее выражение в чеченской войне, которая была развязана при Вашем личном участии спустя всего год с небольшим после октябрьских событий в Москве, которые, как многие (и я в том числе) надеялись, поставили точку в кровавой истории войны российской власти против собственного народа. Пренебрежение правом, попрание Конституции, деморализация и развал армии, вопиющая некомпетентность спецслужб, бездарный карьеризм верхушки ведомственных структур, неуклюжая и циничная ложь, озвучиваемая первыми лицами государства – все это в полной мере проявилось в Чечне. Но в этом кризисе ярко проявилось и еще одно свойство воссоздаваемого Вашей политикой режима – полное пренебрежение к человеческой жизни как таковой. Два-три десятка тысяч людей – мирные жители, боевики, российские солдаты – погибли: ну и что? Мы даже не знаем в точности, сколько их было. Кровь всегда ценилась дешево в России, особенно при большевиках. Но Вы внесли новую, “демократическую” струю в эту позорную отечественную традицию. Вы попытались оплатить этой кровью свою избирательную кампанию. Не думаю, что этот взнос будет принят народом.

Последний эпизод чеченской драмы – события в Первомайском ³⁹. Позорный провал операции Вы не постеснялись публично назвать “решающей победой в борьбе с терроризмом”. Неужели Вы полагаете, что хоть кто-нибудь Вам поверил?

Понимали ли Вы и те недоумки, которые подтолкнули Вас к чеченской войне, что пролитая кровь взойдет нетерпимостью, местью, ложью, насилием? И что эта зловредная поросль заглушит и то полезное, что Вы сделали для России?

Я далек от того, чтобы возлагать всю вину только на Вас. Тоталитарный строй, которому был нанесен серьезный, но, возможно, не смертельный удар, защищает себя традиционными методами самосохранения: воспроизводством кризиса, развращением населения, подменой общественных ценностей. Ваша личная вина в том, что Вы не только не воспрепятствовали этим тенденциям, но стимулировали их. Быть может, Вы думаете, что строите Великую Россию во благо ее граждан? Нет, Ваша сегодняшняя политика способна лишь в кратчайшие сроки воссоздать государство, открытое для бесправия. Иными словами, Вы восстанавливаете старое сталинско-брежневское болото, только коммунистическая фразеология пока что заменяется антикоммунистической риторикой. Ваши преемники и этот недостаток исправят.

Ваша личная трансформация уже завершилась.

Вы начали свою демократическую карьеру как напористый и энергичный борец с официальной ложью, а заканчиваете ее как слабый и безвольный рупор циничных и корыстных лжецов из Вашего окружения. Вы клялись построить государство народа и для народа, а выстроили чиновничью пирамиду над народом и против него. При этом Вы, отказавшись от демократических ценностей и принципов, не переставая, поминали демократию, так что иной наивный человек и сейчас думает, что в Кремле у власти находятся “демократы”. Ваша политика скомпрометировала само слово “демократия”, и если демократии в России суждено жить – она будет жить не благодаря, а вопреки Вам.

В августе 1991 года Вы – уверен, искренне – оплакивали троих погибших молодых людей. Они погибли, защищая свою страну, жители которой захотели стать гражданами, а не рабами. Вы изменили их памяти. Сколько слез Вам понадобилось бы сегодня, чтобы оплакать всех тех, кто погиб по Вашей вине, защищая нескольких бездарных или корыстных чиновников от заслуженной отставки?

Для меня лично горько и то, что Вы предали самого себя. Я верил (и продолжаю верить), что даже секретарь обкома способен стать человеком. В какие-то периоды мне казалось, что Вам это почти удалось. Но Вы отказались от этой возможности – а ведь могли.

Вы сделали свой выбор. Скоро и мы будем выбирать. Сегодня Вы выставляете себя единственной альтернативой Зюганову и Жириновскому. Напрасно: родственных черт между вами больше, чем различий. И если нам придется выбирать между вами, наше свободное волеизъявление будет более всего похоже на выбор криминальной “крыши”. Некоторые отдадут свой голос тому из вас, от кого будут ожидать чуточку меньше поборов и опасностей. Я органически не приемлю ни “красных”, ни “коричневых”. Но и за Вас голосовать не стану. И другим порядочным людям не посоветую.

Я считал своим долгом оставаться, хотя и “на общественных началах”, на своих постах внутри органов государственной власти до тех пор, пока этот статус позволял мне хоть в чем-то, хотя бы в отдельных случаях, противостоять антиправовым и антигуманным тенденциям в государственной политике. Быть может, и сейчас эти возможности не до конца исчерпаны. Но я не могу больше работать с Президентом, которого не считаю ни сторонником демократии, ни гарантом прав и свобод граждан моей страны.

Уведомляю Вас, что с этого дня я больше не являюсь ни Председателем Комиссии по правам человека при Президенте РФ, ни членом Президентского Совета, ни членом прочих президентских структур.

Думаю, что Вы не будете сожалеть о моем уходе. Я тоже.

Сергей Ковалев, депутат Государственной Думы

Выступление перед членами германского бундестага.
Бонн, февраль 1996 г.

Я благодарен за предоставленную мне возможность изложить здесь свои взгляды относительно развития событий в России и мое видение тех проблем, которые встают в связи с этим перед Западом: его политиками, его средствами массовой информации, его общественным мнением.

Я не буду тратить время на то, чтобы пересказывать вам сегодняшние российские политические реалии – полагаю, что члены Комиссии по иностранным делам бундестага и без меня неплохо осведомлены о положении дел в моей стране. Поэтому остановлюсь лишь на одном аспекте российской ситуации: отношениях между Россией и западными демократиями.

Не скрою, что, с моей точки зрения, современная Россия не является еще в полной мере ни демократической, ни свободной. Более того, за последние годы направление развития новой российской государственности стало заметно отклоняться от идеалов правового государства, экономического либерализма и политической свободы. И, с точки зрения формальных критериев соблюдения прав человека, недавнее решение Совета Европы о принятии России в эту влиятельную международную организацию может быть подвергнуто серьезной критике. Я, тем не менее, считаю это решение правильным.

Парламентская Ассамблея, по существу, заявила, что единая Европа не желает больше быть праздным зрителем той борьбы вокруг ценностей гуманизма и свободы, которая столь драматически развертывается сегодня в моей стране. Официально признав Россию неотъемлемой частью Европы, Ассамблея тем самым обязала ее правительство привести свою внутреннюю политику в соответствие с этими ценностями. Было провозглашено и намерение создать механизмы контроля за выполнением Россией своих обязательств. Но не менее важно другое: приняв Россию в Совет Европы, страны Запада решились, наконец, взять серьезную ответственность на себя.

Пару месяцев назад один известный американский политолог ⁴⁰печатно определил Россию как “лишнюю страну”. В сущности, эта точка зрения симметрична позиции таких российских изоляционистов, как Владимир Жириновский. Отрадно видеть, что Совет Европы, по крайней мере, не придерживается подобных взглядов.

Если говорить честно, это решение несколько запоздало. Года три-четыре назад очень многие в России с надеждой и доверием смотрели на Запад, который был, в их представлении, идеалом свободы и демократии. Разумеется, в этом взгляде было очень много наивной идеализации западного образа жизни, до тех пор неизвестного большинству наших граждан. Но был в нем и порыв к свободе и единству с Европой, от которой нас насильственно отгородили. К сожалению, излишняя осторожность и медлительность западных правительств в отношениях с Россией, известная отстраненность от российских дел привели к массовому разочарованию и росту изоляционистских, а то и антизападных настроений.

К слову сказать, Германия – одна из немногих стран, которая проявила настоящую заинтересованность в наших проблемах и немало сделала для сближения с Россией в целом ряде областей.

Но поймите меня правильно: я вовсе не призывал и не призываю к безоговорочной поддержке России. Моя позиция сводится к известной формуле Андрея Дмитриевича Сахарова, высказанной им еще в первые годы перестройки: поддержка и давление. Поддержка – энергичная и быстрая – любым шагам, направленным на развитие права и свободы. Давление – энергичное и бескомпромиссное – в ответ на действия, идущие вразрез с демократическими ценностями. Недопустима лишь безразличная отстраненность.

Очень часто эта отстраненность мотивируется национальными интересами страны. Мне представляется, что если национальные интересы рассматривать достаточно широко и в долговременной перспективе, то они диктуют прямо противоположную политику – политику строительства единого и свободного мира, в котором человечество сможет эффективно справляться с глобальными проблемами современности.

Я приведу лишь один хорошо известный вам пример. В конце 1980-х гг. существовал примерный паритет в объемах экспорта оружия в третьи страны между СССР и странами Запада. В настоящее время экспорт оружия из России сократился вчетверо и составляет 2 млрд. долларов в год. А экспорт из западных стран возрос вдвое и составляет 16 млрд. долларов. Уверены ли вы, что эта политика действительно соответствует национальным интересам западных стран? Оружие ведь стреляет, рано или поздно! Например, 5 лет назад это оружие – и советского, и западного производства – палило по солдатам западных армий в Заливе. А в России “двойной стандарт” по отношению к экспорту оружия вызывает раздражение и укрепляет позиции националистов-антизападников.

Я хотел бы сказать еще несколько слов, которые, на мой взгляд, могут внести уточнения в то представление о России, которое складывается сейчас на Западе.

Прежде всего, Россия продолжает оставаться нестабильной страной. В этом, по-видимому, никто не сомневается. Показательны в этом плане прошедшие парламентские выборы. С одной стороны, сам факт проведения этих выборов работает на политическую стабилизацию в стране. С другой – результаты этих выборов вновь внушают тревогу за ее политическое будущее.

За рубежом часто рассматривают в качестве гаранта стабильности и реформ нынешнего Президента России. К сожалению, сегодняшняя политика Президента не дает оснований для такого оптимизма. Я вовсе не зачеркиваю то положительное, что было сделано при нынешней администрации. Но вынужден с сожалением констатировать, что в последние годы эта администрация проявляет растущую склонность к разрешению проблем страны при помощи насилия. Чеченская война – не первый сигнал, свидетельствующий о наличии такой тенденции. Но кризис в Чечне был не только индикатором этого процесса, но и катализатором его. После Чечни антидемократические, антиправовые тенденции стали набирать силу в обществе. Ни к какой стабильности это, разумеется, не приведет и привести не может. Я уже не говорю о том, что чеченская война колоссально подорвала позиции самого Ельцина и – в меньшей степени – возглавляемого им правительства. Сегодня этот президент лишился поддержки демократических сил, но не приобрел и поддержки национал-патриотической и коммунистической оппозиции, на что, по-видимому, рассчитывал.

Поэтому отождествление Ельцина с демократией и реформой, распространенное на Западе, глубоко ошибочно. Корни этой ошибки – в постоянном катастрофическом отставании западных экспертных оценок от хода событий в России. А результат ее – постоянная и незаслуженная этой администрацией мягкость оценок, даваемых ее ошибочным и прямо преступным шагам ответственными государственными деятелями западных стран. Более того, нерешительность, чтобы не сказать резче, европейской дипломатии иногда оборачивается прямым попустительством преступлениям.

Поразительный пример, о котором мне уже приходилось публично говорить – поведение миссии ОБСЕ в Грозном. Я имею в виду последний эпизод, когда в начале декабря сотрудники миссии, ссылаясь на то, что там небезопасно, попросту покинули город. Это могло бы навести на нехорошие подозрения относительно их мужества и верности профессиональному долгу, если бы я не был уверен в справедливости иных, худших, подозрений: зная о задуманной федеральными властями широкомасштабной фальсификации под названием “выборы в Чеченской республике”, дипломаты ОБСЕ сочли за благо удалиться со своего поста, чтобы не ставить себя в неловкое положение и не смущать федеральное правительство.

Общепризнанно, что именно фарс “выборов” резко обострил обстановку в Чечне и стал одной из причин трагедии в Кизляре и Первомайском. Ответственность за кровь невинных жертв лежит, конечно, прежде всего, на боевиках Радуева и на федеральных силовых структурах. Но только ли на них?

Я не хочу сказать, что западные лидеры утаивают от правительства России свое и своих народов отношение к событиям в Чечне. Мне известно, что практически все они выразили это отношение в личных беседах с российскими руководителями. Но в публичных оценках они крайне осторожны, и осторожность эта намного превышает требования дипломатического этикета. Причина все та же: публично критикуя Ельцина, мы подрываем позиции демократии и стабильности в России.

Да ничего подобного! Пора понять, что сегодняшний Ельцин давно порвал с демократией. Его политика стала одним из самых серьезных источников нестабильности в нашей стране.

А кстати: если бы он в самом деле был тем, за кого его принимают за рубежом, – это давало бы ему право десятками тысяч уничтожать граждан своей страны при помощи авиации и артиллерии? Вы требуете от России честной, прозрачной и предсказуемой политики по отношению к Западу; но ведь и мы хотели бы ожидать от вас подобной же честности, открытости и прозрачности по отношению к себе.

Все сказанное прекрасно иллюстрирует еще одну мысль, которую мне хотелось высказать: и поддержка, и давление должны быть адресными, а адреса как того, так и другого должны быть точными. Иначе очень скоро немецкие марки будут стрелять в новых региональных конфликтах на территории Российской Федерации.

Я хотел бы закончить свое выступление одним замечанием. И вы, и я – парламентарии. Вы прекрасно знаете, что политические оценки из уст членов парламента часто выражают не столько его искреннее мнение, сколько ту политическую игру, которую он ведет. У себя на родине я активно участвую в политической борьбе. Я – один из лидеров партии “Демократический выбор России”, вставшей в оппозицию к президентской политике по ряду ключевых вопросов, а недавно объявившей о полном отказе от его поддержки на будущих выборах. Мой личный разрыв с президентской администрацией наметился еще более года назад и был окончательно закреплен моим открытым письмом Борису Ельцину, опубликованным в России несколько дней назад. Вы вправе упрекнуть меня в предвзятом отношении и в политической тенденциозности.

Что ж – я не прошу, чтобы мне верили на слово. Проанализируйте внимательно ситуацию в целом и убедитесь в моей правоте либо неправоте. Я ведь не призываю вас к агрессивному и враждебному тону по отношению к нынешнему российскому правительству. Я лишь полагаю, что если западные страны заинтересованы в предсказуемости и стабильности российской политики, то их собственная политика в отношении России должна последовательно выступать в защиту права и против политики крови.

Это должна быть честная, открытая, твердая и последовательная линия.

Прием России в Совет Европы дает вам новые важные ориентиры и механизмы для проведения этой линии.

Выступление на форуме “Культура и права человека”,
организованном Берлинской Академией художеств.
Берлин, май 1996 г.

Позвольте для начала, по необходимости коротко, изложить мою точку зрения на положение с правами человека в России.

Конституция Российской Федерации провозглашает свободу и права человека высшей ценностью и основной целью существования нашей государственности. Однако целый ряд принятых за последние два года политических решений, постановлений, законов и ведомственных актов, исходящих от высшей государственной власти, определенно и недвусмысленно направлены против этого принципа. Даже беглый обзор ситуации заставляет думать, что речь идет не о случайных ошибках, а о новом курсе государственной политики – причем далеко не только в области прав и свобод граждан.

Я сознательно не стану касаться в этом выступлении массовых убийств в Чечне, продолжающихся уже полтора года. Ложь и насилие, ежедневно порождаемые беззаконной чеченской войной, невозможно обозначить невыразительным словом “нарушение”. Продолжение этой войны – не нарушение прав человека, а преступление против человечности. И жертвами этого преступления становятся не только жители Чечни всех национальностей, и не только российские солдаты и офицеры, гибнущие в чеченской мясорубке. Жертвой в первую очередь является молодая российская демократия, против которой, по моему убеждению, и ведется эта война. Поэтому давайте говорить о России.

Не буду вдаваться в подробности; просто перечислю ряд обстоятельств.

Полностью свернута демократическая судебная реформа, концепция которой несколько лет назад была принята парламентом и утверждена президентом.

Под предлогом борьбы с преступностью продолжаются небезуспешные попытки придать новому российскому законодательству не правозащитный, а репрессивный характер. Количество запретов расширяется, а меры наказания ужесточаются.

В нарушение обязательств, взятых на себя Россией при приеме в Совет Европы, резко возросло количество приводимых в исполнение смертных приговоров – ну, об этом, наверное, подробно будет говорить Анатолий Игнатьевич Приставкин.

Условия содержания в местах лишения свободы – ужасающие. Ежедневно и ежечасно самым жестоким образом попираются права и достоинство военнослужащих. Старослужащие помыкают новобранцами, офицеры – солдатами, генералы – офицерами. Армия, за редкими исключениями, превратилась в одну огромную лагерную зону. А военная реформа, как и судебная, практически остановлена.

(Справедливости ради, надо заметить, что несколько дней назад Президент издал два Указа: один, повелевающий все же начать военную реформу и завершить ее к 2001 году, и второй, указывающий на необходимость ограничить применение смертной казни. Вообще-то наш Президент издает много Указов, и иные из них даже исполняются. Не знаю, к какой категории будут относиться эти два, но, как говорится, спасибо хоть за намерения. Вообще, если бы выборы происходили каждый месяц, – цены бы нынешнему Президенту не было!)

Возвращаюсь к теме.

Катастрофическим является положение сотен тысяч беженцев и вынужденных переселенцев. Особенно возмутительно издевательство правительственных чиновников над последней категорией лиц: беженцы – это, все же, граждане других государств. А бесправие вынужденных переселенцев, т.е. людей, которым пришлось из-за вооруженных конфликтов переехать из одной части России в другую – привилегия, по-моему, только нашей страны.

Военнослужащие, заключенные, беженцы – это, в определенном смысле, особые, социально уязвимые, категории. Но некоторые массовые нарушения права касаются всего населения.

Так называемые “задержки” в выплате зарплат бюджетникам, пенсий, социальных пособий – не что иное, как грубейшее нарушение договорных отношений между государством и гражданами. Исправить его, защитить право, восстановить социальную справедливость, помочь миллионам бедствующих людей – можно лишь при условии, что в конфликте между государством и личностью последняя не на словах, а на деле является равноправной стороной. У нас, увы, это пока не так. К сожалению, большинство еще не понимает, что между речами о “державных ценностях” и “величии русской государственной идеи”, которые так полюбили в последнее время произносить первые лица нашей страны, и многомесячной невыплатой зарплаты – прямая и непосредственная связь.

Другой пример – судьба принятых законов и вынесенных судебных решений, обеспечивающих гражданам Федерации свободу выбора места жительства, или попросту, – отменяющих разрешительный характер прописки. Этот пережиток крепостничества, возрожденный Сталиным перед началом террора, за последние семь лет отменялся трижды – и все без толку. Региональные органы власти и правоохранительные ведомства попросту саботируют эти решения.

* * *

Возрастание уязвимости, зависимости, бесправия граждан коррелирует с возрастанием могущества чиновников, ведомств, властей.

Опять-таки под предлогом “борьбы с преступностью” резко расширены “законные” возможности милиции, прокуратуры, ФСБ. Некоторые из этих возможностей выходят далеко за рамки допустимого в правовом государстве.

Возвращается закрытость и неподконтрольность работы российских государственных учреждений. Старая советская мания “секретности”, овладевшая правительством, Думой, администрацией Президента, министерствами и ведомствами, вновь оправдывается ссылками на “интересы государственной безопасности”. Не только спецслужбы и т.н. “силовые” министерства, но и другие, вполне гражданские, ведомства все чаще закрываются от общественности грифом “государственной тайны”. На языке Конституции России это называется нарушением права граждан на информацию.

В этот печальный пейзаж органически вписываются новые тенденции во внешней политике. С одной стороны – сближение с диктаторскими и авторитарными режимами (Белоруссия, Китай, Куба, некоторые государства бывшей советской Средней Азии). С другой стороны – возрождение конфронтационных элементов в отношениях со странами демократического Запада. Разумеется, нам объясняют, что это делается, дабы соблюсти российские государственные интересы. Позвольте не поверить.

Завершает картину фактический паралич государственных институций, специально призванных защищать гражданскую свободу: президентской Комиссии по правам человека и службы Уполномоченного по правам человека.

Нет ничего удивительного в том, что на этом фоне периодически возобновляются попытки преследования граждан по политическим мотивам (последние примеры – арест активиста экологического движения Никитина по обвинению в “выдаче государственных тайн” и дело, возбужденное против лидера радикальных демократов Новодворской за ее публикации, в которых якобы оскорбляется национальное достоинство русского народа). Нет ничего удивительного и в том, что под угрозой оказалась основа основ общественной свободы – свобода слова. Очевидное давление оказывается на печать, радио и, в особенности, на телевидение. Правда, я не могу с уверенностью утверждать, что власти пытаются ввести цензуру на средства массовой информации. Боюсь, дело обстоит гораздо хуже: в преддверии выборов руководители масс-медиа фактически добровольно, хотя и не без подсказки со стороны правительства, согласились на самоцензуру – так сказать, в интересах общественного блага и в порядке заботы о будущем демократии.

И вот тут я полагаю уместным перейти к проблеме “интеллигенция и права человека”.

* * *

Разумеется, я буду говорить не о той части творческой интеллигенции, которая считает свободу, демократию и права человека сатанинской выдумкой Запада или изобретением, разработанным жидо-масонами специально, чтобы погубить Россию. С этими людьми – а их, к стыду нашему, немало – нет смысла спорить, да и неинтересно.

Я не хочу также говорить об откровенных апологетах антидемократических взглядов: о довольно известном поэте-пародисте, который требовал от российских демократов сгонять своих противников на стадионы по образцу Пиночета. ⁴¹ Или об еще более известном режиссере, опубликовавшем в газете призыв ко введению практически бессудных расстрелов⁴². При всей их известности, по-настоящему значительными художниками они все же, слава Богу, не являются, а в демократы попали по недоразумению. У нас ведь кто не коммунист и не националист тот уже демократ.

Я имею в виду настоящих художников, писателей, ученых, актеров и так далее, искренне разделяющих идеи свободы и достаточно умных и зорких, чтобы видеть происходящее. Сегодня большинство из них активно поддерживает идею переизбрания нынешнего президента на новый срок.

Я благодарен судьбе и устроителям этого форума, что они свели меня здесь с Анатолием Игнатьевичем Приставкиным – одним из тех, о ком я говорю. Мы, наконец, получили возможность поспорить публично. Заочная дискуссия уже имела место: недели три тому назад Анатолий Игнатьевич вместе с Булатом Шалвовичем Окуджавой выступили в газете с заявлением в поддержку Ельцина, а я ответил им открытым письмом. Правда, мое письмо газеты отказались печатать – маленький штрих к тому, о чем я только что говорил.

Боже меня упаси подвергать сомнению искренность тех, кто сегодня агитирует нас голосовать за Ельцина. Поверьте, что и я искренне пытаюсь разобраться в их мотивах. Анатолий Игнатьевич многократно и публично протестовал и против войны в Чечне, и против варварского расширения смертной казни. И он же, вместе с одним из самых достойных и почитаемых людей в России – Булатом Окуджавой – призвал поддержать на выборах человека, несущего персональную ответственность за десятки тысяч смертей.

Я позволю себе предположить – и Анатолий Игнатьевич меня поправит, если я неправ, – что он и его единомышленники опасаются прихода к власти сил коммунистического реванша, после чего со свободой в стране будет покончено всерьез и надолго. Это опасение резонно, хотя логика моих оппонентов и небезупречна – я мог бы возразить, что именно антилиберальная, антиправовая политика нынешней власти создала, создает и будет создавать опасность реванша. Но я не хочу затевать здесь политическую дискуссию. Я хотел бы оспорить сами мировоззренческие основания подобной логики. В основе этой логики лежит глубочайшее и, видимо, уже неискоренимое убеждение нашего поколения, что свобода всецело и исключительно зависит от того, какое правительство будет у власти. Это типично российская патерналистская психология, имеющая глубокие корни в нашей истории. Она связана с тем, что в течение столетий в России не существовало гражданского общества, да и сейчас оно только начинает зарождаться. Общество как бы не верит самому себе, сомневается в своей силе и своих возможностях. Именно поэтому выборы президента представляются многим выбором из двух зол – и выбрать, разумеется, следует меньшее зло. Но штука в том, что оба зла мыслятся заданными заранее, извне – т.е. сами условия игры, как бы не зависят от нас. Некая абстрактная сила, вне нас стоящая, под названием “власть”, несколько лет назад разрешила нам участвовать в политической игре. Она же, эта сила, предлагает нам альтернативы – а уж мы, по совести, выбираем наименее противную. Но ведь это не так!

Мне уже приходилось говорить о российских демократических лидерах, что они очень хорошо умеют считать шансы и совсем не умеют их создавать. Это же замечание можно отнести и к интеллекту нации – ученым, и к совести нации – писателям. Это – подспудный результат все той же патерналистской психологии, результат многовекового отчуждения власти от общества.

Кто-то, кажется, Сахаров, определил диссидентскую активность 1960–1970-х гг. как “осуществление законных прав и свобод личности явочным порядком”. Добавлю со своей стороны, что, на мой взгляд, другого способа быть свободным человеком просто не существует. Из всего спектра демократических прав и свобод в России за 10 лет реформ укоренилась и объективно способна выстоять в любых неблагоприятных политических обстоятельствах лишь одна – свобода слова. Было бы желание носителей этой свободы – журналистов и писателей. И это неслучайно – это та свобода, которую общество взяло само, ни у кого не спрашивая, это право, не дарованное Горбачевым или Ельциным, а завоеванное в борьбе. Неужели Булат Окуджава думает, что он меньше сделал для российской свободы, чем Горбачев? Неужели Анатолий Приставкин считает, что его личная позиция и поступки менее значительны для России, чем Указы президента Ельцина или президента Зюганова? Я так не считаю.

Я уповаю на иное понимание права и свободы, также присутствующее в русской культуре. Это понимание выражено в стихах, сочиненных ровно 160 лет тому назад, стихах, которые Андрей Дмитриевич Сахаров считал лучшим “правозащитным” текстом, написанным на русском языке. Я имею в виду знаменитое стихотворение Пушкина “Из Пиндемонти” (“Не дорого ценю я громкие права...”):

...Иные, лучшие, мне дороги права;
Иная, лучшая потребна мне свобода:
Зависеть от властей, зависеть от народа –
Не все ли нам равно? Бог с ними. Никому
Отчета не давать, себе лишь самому
Служить и угождать; для власти, для ливреи
Не гнуть ни совести, ни помыслов, ни шеи...
<...>
– Вот счастье! Вот права!

И я надеюсь, что в конечном счете российская творческая интеллигенция рано или поздно вернется к Пушкину. В том числе и мои оппоненты.

Весна 1997 г.

Как во времена ордынских ханов, Сурет Гуссейнов выдан головой своему могущественному врагу – Гейдару Алиеву. Так накануне встречи двух президентов Борис Ельцин бил челом своему, якобы младшему, партнеру по СНГ и по добыче каспийской нефти. Возможно, Алиев пожалует нас за это еще несколькими процентами акций консорциума.

Гуссейнова ждет камера смертников в бакинской тюрьме, а если приговор не будет приведен в исполнение – бессрочное заточение в условиях, в которых сошел с ума экс-министр сельского хозяйства Азербайджана Музамиль Абдуллаев и за год стал тяжелым инвалидом экс-министр обороны Рагим Казиев. Их обоих Россия выдала Алиеву еще раньше.

Действительно ли Сурет Гуссейнов, бывший соратник президента Алиева, приведший его к власти и сделанный им за это премьер-министром, а потом поднявший против него мятеж – преступник? Сегодня это не имеет значения. Важно другое: правительство Российской Федерации вновь разменивает справедливость и правосудие на деньги, нефть и сиюминутные политические дивиденды.

Это далеко не первый случай попрания в России права убежища, охранять которое считает делом чести каждая цивилизованная страна. Мы выдаем политических беженцев – коммунистов, националистов, демократов – направо и налево по очень сходной цене. Германии, Северной Корее, Таджикистану, Узбекистану, Азербайджану...

Почему Лукашенко до сих пор не потребовал к себе на суд и расправу неугодных ему корреспондентов НТВ и “Известий”? Мы бы доставили их в Минск на телеге, связанными, и обменяли на два вагона картошки.

Национальный позор.

Только этим словом можно назвать случившееся.

“Известия”, 14 апреля 1998 г.

Что представляет собой современная российская демократия?

Становимся ли мы, наконец, свободными людьми?

Соблюдаются ли сегодня в России права человека?

Годятся ли вообще для нашей страны сами эти концепции: свобода, демократия, власть закона, права человека?

Сейчас многие задаются этими вопросами. Меня они занимали всегда. Когда-то этот интерес привел меня в тюрьму; позже – на высокий государственный пост. Тогда кое-кто недоумевал: что, собственно говоря, общего имеет защита прав человека с государственной политикой? Власть и права человека – две вещи несовместные, разве не так? Что же делает во власти этот правозащитник?

В государственной иерархии я был едва ли не единственным человеком с диссидентским прошлым. Диссидент, пошедший не просто в политику, а во власть! Хорошо ли это? Правильно ли? Не обзавелось ли новое начальство собственным ручным правозащитником? Ведь очевидно же, что, предложив человеку с моей биографией высокий пост, оно пытается таким способом улучшить свой имидж, подчеркнуть решительность разрыва с советским прошлым. Помню, как во время государственного визита в США в 1992 г. Президент Ельцин буквально указывал пальцем на меня и М.М. Молоствова: смотрите – при коммунистах они сидели в тюрьме, а сейчас – члены моей делегации. Какой еще демократии вам не хватает, господа американцы?

Иллюзия насчет “ручных правозащитников” развеялась, по-моему, довольно быстро. Права человека, как и осетрина, бывают только первой свежести – или же никакой; поэтому у правозащитника, занимает он государственный пост, или нет, не существует выбора. Его дело – бороться с нарушениями прав человека. Выбор стоит перед самой властью. Или она достаточно мудра и сильна, чтобы понимать необходимость и полезность самоограничения, – и тогда она содействует становлению демократических институтов, развитию общественной свободы. Но в этом случае она должна быть готова к самой жестокой критике; в том числе, и изнутри себя самой. Или же власть по-прежнему воспринимает права человека как товар “на экспорт”. Тогда пусть не обижается, что люди, всерьез относящиеся к демократическим ценностям, не желают играть роль муляжей в витрине российской демократии. На это и без нас находятся охотники.

Естественно, довольно скоро от одних постов меня отставили, с других я сам ушел. Я и сейчас думаю, что поступал правильно: и тогда, когда “пошел во власть”, и тогда, когда оттуда ушел. И то, и другое было на пользу свободе, демократии и правам человека.

Впрочем, как только я написал последние несколько слов, в ушах зазвучали раздраженные голоса:

– Никак, Сергей Адамович, Вы опять собираетесь рассказывать нам про свободу и демократию? Вы и Вам подобные уже однажды заморочили нам головы этими пустыми словами. Толкались мы на митингах под вашими знаменами, “Долой КПСС!” кричали. А что теперь кричать – “караул”?

– Не кажется ли Вам, что пора признать: попытка ввести в России демократические и либеральные нормы общественной жизни по западному образцу – позорно провалилась.

– Свобода превратилась во вседозволенность; естественно, что в стране правят бал уголовники и вообще люди, не отягощенные никакими моральными предрассудками. Кто смел, тот и съел – вот формула нынешней российской свободы. Правда, при коммунистах вас, диссидентов, сажали в тюрьму, – а теперь этого, как правило, не делают (иногда, кажется, все же сажают, но теперь пытаются маскировать политические преследования хоть каким-нибудь липовым уголовным обвинением – как в случае с капитаном Никитиным). Но пусть даже Вы и ваши друзья получили право диссидентствовать, сколько вашей душе угодно: по телевизору, в газетах, на уличных митингах. Наконец-то вас не хватают, не тащат на Лубянку, не гноят в лагерях. Поверьте, мы рады за вас (хотя, скорее всего, вас не сажают просто потому, что никому вы не интересны – ни правительству, ни КГБ). Однако стоит ли это завоевание – личная свобода Ваша и Ваших друзей-правозащитников (шире – интеллигентов) – утрат, понесенных ста пятьюдесятью миллионами человек?

– Демократия? Посмотрите на наши демократически избранные парламенты, членом которых Вы неизменно оказываетесь! Вам, кажется, не нравился Съезд народных депутатов 1990–1993 гг.? А Дума 1993–1995 гг. Вам больше понравилась? А нынешние наши народные избранники? Брежневский Верховный Совет хотя бы не претендовал на роль главного цирка страны, а лишь на роль декорации в общем цирке.

– Равенство? Оно обернулось тягчайшим неравенством, и не только имущественным, что на Вашем любимом Западе принято считать нормой, – но и правовым, и социальным. Раньше у нас бесправны были все, кроме начальства; теперь бесправны все, кроме начальства, миллионеров и бандитов. И разница между этими тремя категориями стремительно исчезает.

Уделом большинства в Вашей “новой России” стала нищета, беспросветная и безнадежная борьба за выживание. Ничтожное меньшинство, правда, ездит отдыхать на Гавайи, покупает квартиры на авеню Фош и вообще наслаждается всеми благами свободы на доступном ему уровне понимания.

Культура вырождается, наука разваливается, уровень образования упал катастрофически. “Освобождение духа”, которое сулили нам Вы и Ваши демократы, не состоялось.

– Все это – Ваших рук дело, С.А., и Ваших единомышленников. Только не начинайте нам рассказывать, что лично Вы ставили перед собой совсем другие цели, что изо всех сил боролись против такого развития событий, которое привело к нынешнему положению вещей – и, стало быть, не несете за него ответственности. Возможно, лично Вы – честный человек. Но, если так, то как честный человек, Вы должны признать, что цели Ваши были иллюзорны и завели Россию в тупик хуже прежнего, а Ваша борьба велась негодными средствами, раз мы пришли к чему-то, противоположному Вашим идеалам.

Эти реплики уже довольно давно звучат в моем сознании. Нет, это не раздвоение личности. Отдельные пассажи подобных обвинительных речей мне приходилось слышать въяве – и довольно часто. В магазине, в метро, от случайного попутчика в поезде. И – в газетах, по радио, по телевидению. И – от старых знакомых, например (не раз), от коллег по прежней научной работе. И даже от некоторых сотоварищей по прошлой диссидентской борьбе.

И, самое главное, многое из сказанного выше не раз возникало в моих собственных размышлениях.

Та система ценностей, которую я защищал всю свою жизнь, сейчас слишком многими – и далеко не худшими – людьми ставится под серьезное сомнение. Я же по-прежнему остаюсь убежденным сторонником либеральных, демократических взглядов, основанных на концепции прав человека. Простая добросовестность требует объяснить – почему. Ведь во многом (прежде всего, в оценке текущей ситуации) я согласен с моими воображаемыми собеседниками. Увы, все, или почти все, сказанное выше, – правда.

Но это – не вся правда. И у меня есть что возразить моему оппоненту.

Да, многие политики из числа тех, что произносили и произносят те же слова, что и я, оказались лгунами, ворами или напыщенными дураками. Да, наши августовские демократические кумиры сразу после победы не нашли себе лучшего занятия, как собирать друг на друга чемоданы компромата; а затем, отталкивая друг друга локтями, демонстрировали их перед телекамерами. Омерзительное зрелище, – хотя и не хуже того равновесия страха, которое наступило после “разделения властей”, проведенного на московских улицах в 1993 г. с помощью танков и гранатометов.

Но ведь это делали наши лидеры! Наши – в том смысле, что это мы с вами привели их к власти! Ибо правовая основа для функционирования в России демократических механизмов создана, причем это случилось не сегодня и не вчера. Уже семь лет мы всенародно и свободно выбираем главу государства, – но почему-то каждый раз разрываемся между Ельциным и Зюгановым, а не между Гавелом и, допустим, Линкольном. Что, среди ста пятидесяти миллионов человек нельзя найти одного порядочного, честного, энергичного и способного? Конечно, можно – просто мы не ищем.

Свобода союзов в России реализована еще раньше – Законом об общественных объединениях. Как мы воспользовались этой свободой в сфере политики? Создали эффективные и сильные политические партии, отражающие плюрализм мнений в обществе? Нет, – поддержали (в том числе и собственной пассивностью) возрождение компартии и усиление “либерал-демократов” Жириновского. И нечего на Думу пенять, коли рожа крива.

В России нет демократии? Ошибаетесь. Просто российская демократия (как и положено любой демократии) в точности отражает уровень российского демократического сознания. Механизмы политической демократии, пусть несовершенные, существуют, – увы, мы не умеем ими пользоваться. Какие мы с вами демократы, такая у нас с вами и демократия.

Да, наша гласность, наша свобода печати скуплена на корню разными финансовыми магнатами. И хорошо еще, что разными, иначе вообще не было бы никакого отличия от главлитовских времен. А так в прессе Березовского и Гусинского можно ругать Потанина и Чубайса, а в газете, принадлежащей Потанину, – поливать Березовского и Гусинского. И Президента можно критиковать (только не во время предвыборной кампании). Одна беда – нормальным людям это все совершенно не интересно. Что нам до того, что в прессе и на телевидении высказываются разные точки зрения, если они, в основном, купленные? Нам нужно, чтобы журналисты писали правду, а не заказные статьи. И нам, в общем-то, все равно, кто заказчик – ЦК КПСС или банкир Х.

Но ведь давным-давно принят – и действует! – Закон о средствах массовой информации, реализующий то, о чем мы мечтали десятилетиями – свободу мнений. Государственной цензуры над СМИ действительно больше нет. Я не хочу сказать, что все положения этого Закона реализованы полностью (притчей во языцех стала подконтрольность местных изданий и телеканалов региональным властям); но, насколько мне известно, давление центральной власти на общероссийские газеты, радио- и телевизионные кампании не таково, чтобы нельзя было ему сопротивляться. Иными словами, значительная часть российских СМИ работает в условиях относительной свободы. Во всяком случае, эта свобода никак не меньше той, которую “явочным порядком” отстаивали диссидентские машинописные журналы в 1960–1970-е гг. Ну да, мы платили за это лагерными сроками, – но нам и в голову не приходило ограничивать независимость наших суждений. Сейчас, после отмены цензуры, вся пресса, от “Известий” до “Завтра”, получила уж во всяком случае не меньшую свободу, чем та, которую самим своим существованием утверждал самиздатский правозащитный бюллетень “Хроника текущих событий”. Но востребована ли эта свобода – обществом и самими СМИ?

К сожалению, свобода – это еще не независимость. Оказалось – и на демократическом Западе об этом уже давно знают – что свобода печати, радио, телевидения включает в себя и свободу журналиста продаваться тому покупателю, которого он сочтет для себя более выгодным. Ну, и что – это разве значит, что на Западе нет свободных масс-медиа? Есть, конечно; просто там научились строить отношения творческих коллективов с “хозяевами” таким образом, что последние (в разной степени, разумеется) стараются без особой нужды не вмешиваться в дела первых. Попросту говоря, им это невыгодно, поскольку у желтой прессы – свои читатели, а у независимых изданий – свои. Кто, какие законы мешают нашему журналистскому цеху отстаивать подобную независимость? Что, разве это невозможно?

И что сделали мы, российские граждане, – не для того, чтобы поддержать журналистов в их попытках бороться за свое профессиональное достоинство (таких попыток, увы, крайне мало), а для того, чтобы независимость СМИ стала одним из общественных приоритетов?

Свобода средств массовой информации, как и любая другая свобода, осуществляется лишь постольку, поскольку она востребована обществом. То есть опять-таки нами, уважаемые сограждане.

Да, права человека в России грубо и откровенно попираются всеми, кто хочет и имеет возможность (деньги или власть, или и то, и другое) их попирать.

Кощунственно даже говорить о “праве на жизнь” (первом и главном из провозглашенных некогда прав личности), когда еще не осела земля на могилах ста тысяч убитых во время “наведения конституционного порядка” в Чечне. Но и со многими другими правами дело обстоит не лучше. Московский милиционер, проверяющий документы у “лица кавказской национальности”, вряд ли слышал что-нибудь о “свободе от национальной дискриминации”, – а если слышал, то, точно, не поверил. А уж слова Конституции о том, что “достоинство личности охраняется государством”, для шахтеров, падающих в голодные обмороки на работе и возвращающихся к своим семьям в день получки с пустыми карманами, звучат и вовсе издевательски. Равно как и утверждение о равном праве на защиту закона. Пожалуй, для банкира, у которого угнали “Мерседес-600", и бандита, у которого угнали ”Джип-Чероки", милиционеры и в самом деле будут стараться с равным усердием: в одном случае им светят неофициальные наградные в несколько тысяч долларов, а в другом их могут снять с довольствия. А вот что, вам, читатель, скажут в отделении, когда у вас уведут ваш старенький “Москвичок” (если, конечно, он у вас есть) – это вы, наверное, лучше меня знаете.

О неприкосновенности частной жизни, тайне переписки, телефонных переговоров и тому подобных приятных вещах и говорить нечего. Ведь если видеопленки со сценами купания в бане членов правительства демонстрируют по телевидению, а записи их телефонных переговоров печатают в газетах, то, значит, кто-то эти сцены снимал, а разговоры – подслушивал. Интересно, кто? Впрочем, не интересно; всякому ясно, кто в нашей стране имеет такую возможность.

Стоит ли продолжать? Про свободу выбора места жительства? Про право на экономическую инициативу? На социальное обеспечение? На защиту от безработицы? На охрану здоровья? На доступ к культурным ценностям? На суд присяжных? На возмещение ущерба, нанесенного действиями государства? И так далее.

Все это так. И все же нельзя винить в нарушениях прав человека исключительно правительство. Сами по себе права человека – не более чем политическая доктрина, хоть бы их “гарантировали” тридцать Конституций и сто международных пактов. “Все это, видите ль – слова, слова, слова”. Права человека воплощаются в политическую практику и повседневную жизнь людей при одном непременном условии: они должны быть правильно поняты не только властью, но и обществом.

Увы, наше общество еще очень далеко от этого правильного понимания. В самом деле: подавляющее большинство москвичей поддерживает на выборах так называемые демократические партии и блоки. И это же подавляющее большинство (кажется, называлась цифра 89%) одобряет действия мэрии по очистке столицы от кавказцев и прочих расово и географически неполноценных граждан Федерации. И никто, кроме горстки правозащитников, не желает понять, что демократия несовместима ни с какой дискриминацией, что приезжие (или, как теперь говорят, “иногородние”) имеют ровно столько же прав поселиться в Москве, как и коренные ее жители, что надо, в конце концов, выбирать: или этнические чистки, или демократия.

Еще один пример. Мы точно знаем, что имеем право на защиту закона от преступных посягательств. И мы возмущены коррупцией, поразившей властные структуры, в том числе – правоохранительные органы.

Но в то же время подавляющее большинство моих сограждан горячо одобряет антиправовые меры, предпринимаемые властью в рамках так называемой “борьбы с преступностью”. Единственное, чем мы недовольны, – это излишней мягкостью этих мер. Спросите людей на улице – девять из десяти скажут вам, что нечего миндальничать с преступниками, что надо ужесточить наказания, устрожить режим в лагерях, расширить применение смертной казни. И решительно исключить всякие “паньски вытребеньки”, вроде доступа адвоката к задержанному сразу после задержания, и прочие процессуальные завитушки. Адвокат вообще для нас фигура подозрительная – защищает права преступников, да еще за деньги. А разве у преступников могут быть права?

И никто (не только власть, но и, в еще большей мере, общество) не желает понимать, что права человека потому так и называются, что ими обладает каждый человек, от рождения и до смерти, независимо от того, что он совершил и насколько он полезен (или вреден) для общества. Что как только мы начинаем делить людей по “сортности” – тут же права человека и кончаются. Любого человека, а не только “выбракованных особей”. Что этот подход дает возможность власти и ее конкретным представителям самим проводить выбраковку, по своим собственным критериям, совсем не обязательно совпадающим с вашими. И не извольте обижаться, любезный соотечественник, если вы шахтер, которому месяцами не отдают заработанного, – это делается “в силу экономической необходимости”. Точно так же, как вы, по соображениям социальным, гигиеническим и Бог весть еще каким, одобряете депортацию вшивых бомжей из больших городов. А вот в глазах правительства вшивый бомж (в экономическом смысле) – это Вы, работник неперспективного предприятия, сохранять которое, с точки зрения высших государственных интересов, нецелесообразно. Что ж, вы сами разрешили правительству руководствоваться соображениями целесообразности, а не права.

А сотрудник правоохранительных органов руководствуется собственными представлениями о целесообразности. Он не церемонится с задержанными, и вы это одобряете. Но с чего вы взяли, что в данной ситуации он будет задерживать тех, кого считаете нужным задерживать вы? Он будет поступать так именно с теми, с кем он может не церемониться: ни банкир на “Мерседесе”, ни бандит на “Джипе” к этой категории, разумеется, не относятся. А вот лично Вам, читатель, может и не повезти.

И когда правоохранительные органы позволяют себе переступать через право – коррупция, то есть сращивание их с преступным миром, становится неизбежной. Кто подсматривал за банными развлечениями моего однофамильца с девочками? Мафия или спецслужбы? А кто вбросил видеопленку с компроматом в прессу? Спецслужбы или мафия? А сам бывший министр юстиции Ковалев, кто он такой – член правительства или “друг друзей” солнцевской группировки? Уже и не разобраться.

Я вас не убедил? Вероятно, не убедил; но помните, во всяком случае, что я вас предупреждал.

И еще одно. В демократическом обществе граждане должны быть готовы не только пользоваться благами свободы, но и отстаивать ее от посягательств. Вроде бы мы это уже научились делать (вспомните митинги 1989-го, демонстрации 1991-го, две августовские ночи у Белого дома). А потом, как-то внезапно, разом, разучились.

Большинство моих соотечественников не одобряло чеченскую войну – это, несомненно, так.

Но неужели никто не понимал, что если бы в декабре 1994 на улицы столицы вышла бы хотя бы половина тех, кто сделал это в январе 1991, – никакой войны бы вообще не было, она завяла бы на корню.

Вышли сотни. А потом на пикеты стали выходить десятки. Вы проходили мимо этих пикетов, одобрительно кивали головами – и шли дальше по своим делам. И война шла дальше. Та война, которая всерьез и надолго (надеюсь, что не бесповоротно) подорвала надежды на возрождение России.

В чем дело? Вам лень было потратить один-два выходных, чтобы вытащить свою страну из выгребной ямы?

Нет, конечно. Вы и сами не можете внятно объяснить, почему вы не сделали в 1994 году, то, что делали в 1991-м. Самое большее, чего я добился бы, приставая к вам с этим вопросом, это неопределенных фраз, вроде: “Хватит, надоело!”, “Довольно митинговой активности”, “Все равно ничего не изменится”.

Кажется, я догадываюсь, что вы имеете в виду.

Те митинги 1989–1991 гг., которые вам так надоели, – не помните ли вы случайно, под какими лозунгами они проходили? Если нет, я напомню.

В 1988 году, на многотысячном митинге, проходившем в одном приволжском городе перед XIX партийной конференцией, ораторы один за другим решительно заявляли, что ныне правящий секретарь обкома – плохой и реакционный человек, который саботирует перестройку и гласность, не говоря уже об ускорении. И митинг столь же решительно и единодушно потребовал: “Дайте нам другого, хорошего секретаря обкома!”

Кажется, эта формула в столь определенном виде встречалась все же сравнительно редко. Но, похоже, именно она предельно лаконично выражает основные чаяния и надежды молодой российской демократии в первые годы перестройки.

Увы, не только в первые годы.

Сами лозунги вскоре сменились на иные, по видимости, более радикальные. Например: “Долой КПСС!”. Долой-то оно долой, кто же спорит? Но попробуйте честно вспомнить, что персонально Вы имели в виду, скандируя вместе с толпой эти шесть слогов?

Если честно, то Вашу мысль, скорее всего, можно выразить примерно следующими словами:

“Раньше у нас было очень скверное правительство, коммунистическое. Оно никому не давало свободы, и, наоборот, всех сажало в лагеря. Теперь мы это плохое правительство свергнем, и на его место посадим новое правительство – антикоммунистическое. Оно нам даст вдоволь свободы, демократии и прав человека. Оно будет править нами по справедливости, и все у нас в России станет хорошо”.

Разве не так?

Ну, может быть, кое-кто еще вдобавок думал: “И с продуктами полегче будет. Вон на Западе, говорят, одной колбасы по двадцать сортов в каждом магазине и каждый работяга на своей машине ездит. Это потому, что у них демократия. Наступит у нас демократия – и у меня будет собственная машина: не йАудик, так йЖигульк”.

Нет, я вовсе не считаю, что Вы, читатель, думали лишь о колбасе и машине. Я вообще не считаю, что большинство думало о колбасе (хотя и в этом нет ничего дурного или унизительного). Я уверен, что большинство думало в первую очередь о свободе и справедливости. И еще – о новом правительстве, которое нам эту свободу и справедливость подарит.

Вот эта, последняя, мысль и была нашей общей и, возможно, фатальной ошибкой.

Мне, право, неловко повторять азбучные истины, хорошо знакомые каждому грамотному человеку. О том, что свободу никто подарить человеку не может. И что никто не может помешать человеку быть свободным, если он решился принять на себя эту обременительную ношу (кажется, именно эту простую мысль выражают слова о “неотъемлемости” основных прав человека). О том, что справедливости не ждут от начальства. В нашем несовершенном мире справедливости требуют и добиваются всеми возможными законными способами. О том, что “демократическая власть” – это вовсе не то же самое, что “хорошая власть”. Демократическая власть – это всего лишь власть, назначаемая народом, подотчетная народу и контролируемая народом. Она может быть хорошей, плохой или средней, – но она такая, какой ее выбрали мы с вами. Иными словами, мы с вами – это и есть демократия, как бы некоторых из нас не тошнило от этого слова. Вы желаете разочароваться в демократии? – пожалуйста. Но только имейте в виду: это Вы в себе разочаровались, в своей способности быть гражданином, в своем умении разумно пользоваться свободой, в своих силах, которые необходимы, чтобы нести ответственность за все, происходящее в нашей стране.

Боюсь, что именно это и происходит сегодня с моими соотечественниками. Они долго ждали от новой власти справедливого и разумного управления страной, вместо того, чтобы потребовать этого от нее. Теперь они ждать устали.

Мы просили новый обком? И нового первого секретаря во главе?

Мы получили все то, что просили.

Сентябрь 1998 г.

Экономический кризис вызовет – уже вызывает – огромное оживление политической реакции. Основная масса наших сограждан глубоко убеждена в том, что в нашей стране существуют всего две политические силы – “демократы” и “коммунисты” (некоторые еще назовут “патриотов”, но последние в целом более или менее ассоциируются с “коммунистами”, – и это, в общем, правильно). Нынче у власти “демократы”: Ельцин, Гайдар, Явлинский, Черномырдин – кому какая разница. Именно они довели Россию до ручки. Стало быть, всех их надо гнать в шею.

Вообще-то, людей, которые полагают, что сегодняшний политический режим – это и есть демократия, не следует высокомерно третировать. С ними можно и должно спорить, их необходимо настойчиво и долго переубеждать – главным образом, объясняя им, что такое настоящая демократия. Но в данной статье я не ставлю перед собой такую задачу. Я обращаюсь если не к своим единомышленникам, то, по крайней мере, к людям, которые говорят на одном со мной языке и понимают, что Черномырдин – это одно, Гайдар – другое, а Явлинский – третье. Если мы не хотим окончательной политической катастрофы, то мы должны разобраться в том, что произошло со страной.

Одно очевидно: самые грандиозные за последние триста лет усилия модернизировать Россию в политическом, социальном, экономическом отношениях пошли прахом. Огромные жертвы, которые (поначалу – с пониманием и терпением) приносил народ, оказались, по видимости, напрасными.

Давайте, прежде всего, спросим себя: кто все-таки виноват в случившемся?

Нынче принято отмахиваться от этого традиционного русского вопроса. Нам говорят: сейчас не время для разборок. Иногда эта позиция небескорыстна, ибо ее защищают те самые люди, которым в первую очередь хочется задать вопрос об их персональной вине. Но дело даже не в этом: просто, не разобравшись в опыте последних семи лет (а не только последних двух месяцев), мы не сумеем найти правильных ориентиров на будущее.

Итак: кто виноват? Начнем с конца, т.е. с собственно кризиса.

Я не экономист и не берусь судить об экономических проблемах. Вроде бы, дело все началось с заявлений правительства Кириенко об отказе государства платить проценты по своим долгам, оформленным так называемыми ГКО; кроме того, правительство на три месяца запретило банкам выплачивать долги внешним кредиторам. Эти заявления будто бы и стали толчком, приведшим к обвалу.

Зачем же злодей Кириенко так нехорошо поступил со страной? Наверное, он просто очередной “мальчиш-плохиш”, макроэкономист, монетарист, рыночник и пожиратель детей?

Да нет. Все гораздо проще: у правительства не оказалось денег, чтобы расплатиться по очередным долгам. Вот оно и сказало кредиторам: не будем платить. Плохо? Конечно, ужасно. Может быть, все же лучше было бы сделать так, как советовал Сорос, человек, который в этом деле кое-что смыслит, да и к России относится хорошо: провести осторожную девальвацию рубля, допустить скрепя сердце некоторую контролируемую инфляцию, добиться новых крупных международных займов – и попробовать подешевевшими денежками расплатиться с кредиторами. Наверное, есть и другие, более хитрые и менее болезненные способы, известные ученым экономистам: всякие там жесткие привязки рубля к доллару, валютные комитеты и прочие премудрости, в которых автор этой статьи вовсе не разбирается. Очень может быть, что Кириенко выбрал не лучший путь, – и, значит, он виноват.

Но почему вдруг у правительства не оказалось денег, вот что интересно?

А вот за ответом на этот вопрос уже можно и не обращаться к экономистам. У нас нынче каждый ребенок знает, что такое “пирамида ГКО”. Попросту говоря, правительство (не кириенковское, а еще предыдущее) поступило с участниками биржевой игры так, как г-н Мавроди поступал со своими вкладчиками: продажей новых бумаг расплачивалось по обязательствам предыдущих. А чтобы перевесить боязнь новых игроков, все повышало и повышало проценты выплат. Только черномырдинская пирамида была на много порядков больше, чем мавродиевская. И то сказать: еще в древнем Египте знали, что величие державы определяется высотой ее пирамид.

Что ж: когда пузырь лопнул, кто-то из участников биржевой игры (те, кто успел вовремя сбыть с рук свои бумаги) нажился, кто-то разорился, кто-то (большинство) оказался на грани разорения.

Но позвольте задать наивный и, конечно же, безграмотный вопрос. Всем известно, что больнее всего кризис ударил по старушкам-пенсионеркам, по врачам, учителям и прочим бюджетникам, словом – по малоимущим гражданам. Лично у вас, читатель, много знакомых старушек поместило свои сбережения в ГКО или играют на валютной бирже? У меня – ни одной. Как же так получилось, что именно они-то и пострадали больше всех?

Да ведь нам же объяснили: коммерческие банки покупали “сверхдоходные” ГКО, а правительство, чтобы расплатиться по возникающим обязательствам, вынуждено было выпускать новые бумаги – и так далее, начинай сначала.

Ладно. Попробуем потянуть ниточку с этой стороны.

Виноваты банки. Зачем они играют в азартные игры с государством – тем более, с нашим? Вот автор этой статьи тоже не удержался недавно, ввязался в жульническую лотерею на улице, – и кончилось тем, что проиграл все свои деньги. Но все ж таки свои проиграл, не чужие. А банки? Они и свои деньги проиграли, и наши, и еще ненароком рубль обвалили.

Правда, говорят, что банки не так уж виноваты, что государство навязывало им эти злосчастные ГКО чуть ли не силой.

Наверное, и это справедливо.

И все же: как быть с бабушками-пенсионерками?

А о бабушках, в конце концов, государство должно заботиться.

Позвольте. Но государство как раз и выходит главным жуликом в этой жульнической игре!

Уж не говорю о том, что все последние годы именно государство беспрерывно обжуливало этих самых пенсионеров, учителей, врачей, военнослужащих и прочих бюджетников, месяцами задерживая им зарплаты и пенсии.

Ах, нет, – учителям и врачам полагается выплачивать деньги из местных бюджетов, а Пенсионный фонд вообще негосударственный.

Ну, да. И Сбербанк у нас теперь тоже имеет статус не государственного, а коммерческого банка. Да и ЦБ, как известно, независим от правительства. Будто бы!

Ладно, допустим. А что, разве кто-то освободил государство от обязанности следить за выполнением законов? А разве невыплата зарплаты не является вопиющим нарушением закона? Почему же око государево не видело этих вопиющих нарушений, а карающая десница власти не опускалась на головы виновных?

Опять наивный вопрос. Выплаты и не могли производиться вовремя – такого количества денег в стране просто не было. Власть это понимала и потому была снисходительна.

А почему в стране не было денег?

А потому, что черномырдинская пирамида – опять начинай сначала.

Что-то концы с концами в этой экономической логике не сходятся. Во всяком случае, я ее понимать отказываюсь.

Когда предприятие объявляет себя банкротом, его ликвидируют, а имущество описывают и продают с торгов. Бывало в старину, что владелец такого предприятия пускал себе пулю в висок. После него оставалась записка, что-нибудь вроде: “Невольно обманувши доверие достойных людей, вверивших мне свои деньги, и, не имея иной возможности смыть пятно со своего доброго имени, ухожу из сей юдоли скорби”. И неоплаченные долги, разумеется, после него тоже оставались.

А когда банкротом объявляет себя государство?

Оказывается, в этом случае оно первым делом начинает призывать своих кредиторов (т.е. нас – ведь это мы являемся кредиторами государства) еще пуще и без оглядки ему доверять.

Взять хотя бы замечательную в своей наивности идею Центробанка: предложить вкладчикам шести крупнейших коммерческих банков добровольно перевести свои вклады в Сбербанк, т.е. предоставить право впредь распоряжаться их деньгами тому самому государству, которое несет основную долю ответственности за произошедшее. Инициаторы этой идеи вполне серьезно ожидали, что народ с облегчением и радостью кинется отдавать свои вклады в распоряжение правительства; боялись только, как бы в толчее кого-нибудь не задавили. Воистину, безгранично доверие родной власти к нам, неблагодарным.

А чтобы уж никаких колебаний у людей не возникало, ЦБ даже поначалу хотел запретить поименованным шести банкам выдачу денег по частным вкладам – даже если они на это готовы.

То есть: не волнуйтесь, граждане, родное правительство готово полностью взять на себя заботу о ваших деньгах.

Шутники.

Доверие – ключевое понятие в современной демократии. “Правительство народного доверия” (конечно, не в том смысле, который вкладывает в это выражение Г.А.Зюганов) – это в определенном смысле и есть демократия. Смысл представительной демократии именно в том и заключается, что граждане доверяют управление страной своим представителям. Народ передает власть, суверенным носителем которой он является, людям, которых он счел достаточно честными и компетентными, чтобы ее осуществлять в течение определенного периода. Механизмом этой передачи власти являются всеобщие выборы. Это – азбука демократии.

Но для России представительная демократия – совершенно новая форма правления. Про коммунистические правительства Ленина, Сталина, Хрущева, Брежнева и т.д., вплоть до Горбачева, можно сказать все что угодно. Можно спорить о том, правили ли они страной эффективно или неэффективно, проводили ли необходимую социально-политическую модернизацию или завели Россию в исторический тупик; можно даже оспаривать утверждения о том, что коммунисты удерживали свое господство над страной с помощью жестоких террористических методов управления (и сегодня находятся люди, которые с пеной у рта отрицают сам факт сталинского террора!). Лишь одно утверждение невероятно настолько, что даже Анпилов не осмелится его произнести: что бразды правления были вручены этим правительствам народом.

Аппаратные клики, сменявшие друг друга у власти в течение многих десятилетий, никем, кроме самих себя, не были уполномочены править Россией. Именно поэтому, а не только и не столько в силу своей революционной генеалогии, ни большевиков, ни уничтоживших большевиков коммунистов, нельзя рассматривать иначе, чем узурпаторов.

Горбачевская перестройка была отчаянной попыткой модернизации существовавшего режима. И составной частью ее стал ряд действий, направленных на легитимизацию этого режима, получение от народа мандата доверия на дальнейшее управление страной. Все мы помним, чем это предприятие закончилось. В конце 1991 г. и “всенародно избранный” Съезд народных депутатов СССР, и “законно избранный” этим Съездом Президент СССР ушли в политическое небытие вместе с самой аббревиатурой.

На долю России остались другие легитимно избранные институты власти: ее Президент, ее Съезд и Верховный Совет. А после того, как первый разогнал последних, явилась Дума – наш долгожданный российский парламент.

Что ж, и выборы Президента в 1991 и 1996 гг., и выборы Думы в 1993 и 1995 гг. проходили в относительно свободных условиях и без очень уж грубых нарушений и подтасовок. К ним можно предъявить много серьезных претензий, особенно – к организации предвыборной агитации в 1996 г.; но сказать, что в условиях большей корректности расклад сил во власти и дальнейший ход событий серьезно изменился, я бы не рискнул. Ну, может, Зюганова бы выбрали, а не Ельцина; ну, наверное, в этом случае сегодняшняя катастрофа разразилась бы на два года раньше – какая, в сущности, разница?

Я, конечно, не забываю о прямых фальсификациях, вроде организации “выборов” 1995 г. в Чечне, или – на региональном уровне – возмутительных историй с отстранением неугодных кандидатов на выборах мэров в Нижнем Новгороде и, совсем на днях, во Владивостоке. Эти фальсификации чрезвычайно опасны в качестве правового и политического прецедента, особенно первая, совершенная с прямым участием судебной власти. Но все-таки на федеральном уровне эти фальсификации заметным образом пока не сказываются.

Что же, следовательно, нынешний политический режим имеет легитимное основание?

Увы, да. Президент Ельцин, который управлял страной до середины сентября нынешнего года и де-юре продолжает ею управлять, получил на это законный мандат народа в июле 1996 г. Парламент, который, кажется, прочно перехватил у Ельцина бразды правления несколько недель назад, получил аналогичный мандат еще в декабре 1995 г.

Иными словами, Россией правят люди, которым российские граждане в большинстве своем доверяют?

Самый короткий анекдот. Абсурдно даже произносить нечто подобное.

Сложилась парадоксальная ситуация: всеобщее недоверие к власти, осуществляемой по мандату народного доверия.

Может быть, доверие имело место в прошлом, но за короткий срок – два-три года – было утрачено?

Может быть. Хотя лично я, честно говоря, сомневаюсь и в массовом доверии образца 1995 г. к депутатам Думы, и в теплых чувствах народа к Б.Н.Ельцину в 1996 г. Но что вы скажете о хозяине, который нанимает для управления предприятием двоих управляющих (к тому же враждующих между собой) и вскоре с удивлением обнаруживает, что оба – бездарности и жулики, а предприятие разворовано? Кто в этом виноват – приказчики или сам хозяин?

Это мы с вами так замечательно распорядились нашим капиталом, и винить в этом надо не механизмы демократии, а самих себя. Конечно, сделать это психологически нелегко; гораздо легче считать себя жертвой чьего-то заговора или обмана. На самом же деле мы стали жертвами самообмана.

Да, скажут мне многие, Вы правы. Но почему Вы считаете нас дураками, а себя самым умным? Что, мы не знали, что голосуем на выборах за лгунов, жуликов и мерзавцев? А что нам было делать, если приходится выбирать, например, между Зюгановым и Ельциным? Пожалуйста, можем в следующий раз проголосовать за Зюганова. Вам это больше понравится?

Нет, мне это совсем не понравится. Но гораздо больше мне не нравится то, что мои сограждане постоянно ставят себя в ситуацию ложного выбора между секретарем обкома и работником аппарата ЦК КПСС. Я не хотел бы настаивать на исходном духовном и идейном родстве обоих: я не сторонник люстраций, а из жизненного опыта как такового можно – теоретически – делать самые разные выводы. Да и разница между тем и другим очевидна: один сумел консолидировать вокруг себя новую властную элиту, а другой на первых порах опоздал на уходящий поезд (правда, сейчас он этот поезд догнал и довольно уютно в нем расположился). Но так ли существенна эта разница для нас с вами?

Оставим, однако, до поры до времени вопрос о ложности выбора и сосредоточимся на том факте, что именно таким этот выбор представляется многим моим соотечественникам. Что это значит?

Да очень просто: это значит, что в восприятии большинства власть как была, так и осталась в руках партийно-советской номенклатуры, слегка разбавленной молодыми технократами. Сама же эта номенклатура раскололась на две соперничающие между собой фракции: одна пользуется в общении с народом более современным “демократическим” языком, а другая – более привычным державно-патриотическим жаргоном.

Единственная новация состоит в том, что в своей борьбе обе группировки апеллируют к мнению нации.

Так что горбачевская перестройка в определенном смысле удалась: именно прежняя партийно-советская элита, точнее – определенная ее часть, получила легитимную власть. Другая часть, так называемая оппозиция, вероятно, получит ее столь же легитимным путем на следующих выборах. И, если у нее хватит ума, скорее всего не станет так уж сильно давить тех, кто займет место оппозиции, чтобы не потерять недавно обретенное право на политическое существование.

В самом деле: а как же демократы? Я имею в виду не тех “демократов”, которые получаются простым вычитанием КПРФ из политического спектра, а общественных деятелей действительно демократической ориентации: Григория Явлинского, Егора Гайдара, Ирину Хакамада, Бориса Федорова и пр. То есть тех, кто никогда не был причастен к старой номенклатуре. Или тех, чья причастность к ней была эпизодической и не повлияла на их политическое мышление. Или даже тех, кто при старом режиме был близок к верховной власти, но своими действиями в течение последних десяти лет сумел подтвердить свой разрыв с прошлым (этих людей считанные единицы, но они есть – А.Н.Яковлев, например).

Замечу к слову, что не только причастность человека к номенклатуре не определяет стопроцентно его политической ориентации, но и непричастность: В.В.Жириновский, например, не принадлежал ни к партийной, ни к советской, ни к хозяйственной элите, однако его самоопределение как “либерал-демократа” можно смело отнести на счет гипертрофированного чувства юмора этого политика.

Говоря о демократах, я имею в виду политиков, разделяющих базовые ценности современной демократии: общественную свободу, базирующуюся на гражданских правах; порядок, поддерживаемый разделением властей и абсолютным приоритетом закона перед “политической целесообразностью”; верховный суверенитет народа над государственной властью. Проще говоря, я имею в виду тех политиков, которых называют демократами интеллигентные люди.

Как утверждение, что политическая элита страны осталась прежней, соотносится с наличием в ней вышеназванных политических лидеров и государственных деятелей?

Мне, конечно, тут же возразят: а где вы видите реальное влияние этих политиков на государственные дела? Разве что Гайдару удалось “порулить” несколько месяцев в 1992 и несколько месяцев – в 1993 гг. Разве что Чубайсу с Немцовым в 1997 г. дали возможность заткнуть несколько наиболее опасных дыр в экономике, после чего тут же отодвинули на вторые роли. После же формирования правительства Примакова в федеральной исполнительной власти было ликвидировано даже символическое присутствие людей с демократическими убеждениями.

Это, конечно, так. С представителями демократических партий и движений Ельцин поступил в точности так, как в 1920-е годы большевики поступали с “буржуазными спецами”: им выделяли некие узкие участки в народном хозяйстве, а после того, как они выполняли свою работу, выкидывали на помойку или объявляли вредителями. Так и с нашими демократами. Будем называть вещи своими именами: их использовали.

Но почему демократические партии и движения, которым в 1990–1993 гг. Ельцин был обязан своими первыми успехами, фактически отказались от политической власти, предоставив распоряжаться ею старым проверенным обкомовским кадрам? От неуверенности в себе?

Да, отчасти именно от этого. Но еще и потому, что ими (по правде сказать, нами) не была сформулирована четкая политическая альтернатива обкомовской политике лидера нашей демократии. Считалось, что он, лидер, старый тертый калач, лучше справится с чисто политическими задачами, чем “молодые реформаторы”. И последние радостно занялись учреждением в России рыночной экономики. А первый – укреплением собственной власти по рецептам, которые он выучил еще в Свердловске.

Грамотные молодые экономисты всерьез верили в то, что бытие само определит сознание, рыночная экономика сама раскрепостит инициативу масс и сама собой породит “средний класс”, а уж этот средний класс обеспечит себе соответствующую “надстройку” в виде политической демократии. А обкомовские кроты рыли и рыли землю вокруг Кремлевского холма. Незаметно, как и положено кротам истории.

Года через три-четыре ребята спохватились: что-то не то у нас выходит. И маржа есть, и биржа есть, и дилеры, и киллеры – все как в Чикаго. А счастья как не было, так и нет. Между прочим, и с экономикой что-то не то получается. Вот, зарплату шахтерам выдать не можем, а на месте среднего класса – болото, а из болота олигархи какие-то вылезли и смотрят на нас внимательно и неприветливо.

Другие экономисты, те, которые в стороне стояли, хихикают в кулак и говорят: “Мы же с самого начала толковали, что вы все неправильно делаете: сначала биржу учреждаете, а потом маржу. А надо наоборот: сначала – маржу, а потом уже биржу”. Или, может, сначала биржу, а потом спаржу.

Слово за слово, одни демократы ушли в непримиримую оппозицию к другим демократам, а те в ответ – в конструктивную оппозицию к первым. А кроты все роют и роют, аж Кремль качается.

К сожалению, никто не учил наших демократов правилам приличия. Например: профессиональные споры ведутся в академических институтах, а не в присутствии ста пятидесяти миллионов посторонних людей, которым эти экономические материи сугубо неинтересны.

А что им интересно? А им интересно, чтобы в стране был какой-никакой порядок. Чтобы чиновники-ворюги знали свое место и воровали хотя бы с оглядкой (о том, чтобы в России чиновники вообще не воровали, уже лет двести никто не мечтает). Чтобы в стране было равенство: не социальное – дураков больше нет, а равенство граждан в правах. Чтобы начальство не смело унижать людей, пользуясь тем, что оно – начальство, банкиры – пользуясь тем, что они банкиры, а бандиты – тем, что они бандиты. Чтобы государство смотрело на своих граждан не как на докучных насекомых, путающихся под ногами каждый раз, когда оно, государство, решает свои важные державные задачи (например – наводит конституционный порядок в мятежной провинции), а прислушивалось бы к их мнению. Чтобы лидеры страны не врали на каждом слове, а хотя бы через два раза на третье. Чтобы граждане имели возможность знать о том, как принимаются важнейшие правительственные решения, чтобы свободно обсудить их между собой и решить – голосовать ли на следующих выборах за тех или этих. Чтобы права человека не просто декларировались на каждом шагу, а реально соблюдались и защищались – в том числе и государственными органами, и судами.

И, разумеется, чтобы в магазинах было достаточно товаров по доступным ценам, а детские пособия и пенсии не задерживались бы месяцами.

Вот что на самом деле интересно нашим согражданам. Во всяком случае, тем из них, кто голосовал бы на выборах за демократов без кавычек. Я уверен, что даже сегодня таких нашлось бы не так уж и мало. Но при единственном условии – если бы демократы сумели представить единую демократическую альтернативу как нынешней власти, так и ее комунно-патриотическим оппонентам. Иными словами, сформулировать внятную и честную политику.

До сих пор политика демократических партий и движений избытком честности и принципиальности не страдала. Приведу простой пример: игры вокруг объединения демократов перед выборами 1995 и 1996 гг.

Почему Г.А.Явлинский отказался на этих выборах от объединения с “выбороссами” Гайдара? Я участвовал в переговорах и могу засвидетельствовать: главным аргументом “яблочников” против объединения было следующее соображение. Гайдар непопулярен, ибо в бытность свою премьером принимал непопулярные меры. Следовательно, объединение с Гайдаром оттолкнет некоторых из тех, кто в противном случае проголосовал бы за “Яблоко”. В частности, уйдут к конкурентам голоса колеблющихся – тех умеренных “патриотов” и сторонников “рыночного социализма”, которые не хотели бы голосовать за коммунистов и жириновцев, но уж за Гайдара точно не проголосуют. Так что лучше выступить раздельно – в сумме две крупнейшие демократические партии получат больше голосов.

Думаю, что это был неверный расчет – в нем не учитывались голоса тех, кто готов был проголосовать именно за демократическое объединения, а видя, что демократы расколоты, просто не пришел к избирательной урне. В нем не учитывалась и возможность, что ДВР не пройдет пятипроцентный барьер, и голоса нескольких миллионов избирателей демократической ориентации послужат укреплению фракций КПРФ и ЛДПР (что и случилось; боюсь, что это последнее обстоятельство не слишком огорчило некоторых лидеров “Яблока” – еще бы, они ведь стали ведущей партией демократии). Но я думаю, это еще был и аморальный расчет. В самом деле, пусть даже он был арифметически безукоризнен, и объединенные демократы завоевали бы в Думе еще меньше мест. Но разве количество мест, завоеванных в парламенте, стоит дороже, чем честность перед избирателями и перед самими собой?

Я говорил тогда, что эта арифметика безнравственна. И слышал в ответ: “Ну, Сергей Адамович, сразу видно, что Вы не политик”.

Да. В этом понимании слова “политика” я – не политик.

Но даже если мерить политику меркой успешности – где сегодня находится наша страна? Это, что ли, успех демократической политики?

Аналогичные, и еще большие, упреки я могу предъявить и собственной партии – ДВР. Как, например, можно было поддержать на президентских выборах человека, лично ответственного за чеченскую войну?

И опять меня убеждали: это выбор политический, Ельцин – наименьшее зло, если он проиграет, в стране начнется экономический хаос, и все то положительное, что было сделано в экономике за годы реформ, разрушится. Вы, С.А., ведете себя как чистоплюй, а не как ответственный политический деятель.

Мне было очень стыдно; я почти почувствовал себя чистоплюем, а не ответственным политическим деятелем; но переступить через себя – не мог. Ну, не может демократическая политика быть безнравственной и циничной! Не должны демократы играть в игры по чужим правилам. Не имеют права.

Сегодня все то, чем нас пугали в 1996 г., – налицо. Экономический хаос налицо, и все то положительное, что было сделано в ходе реформ – и не только в экономике, – вот-вот прикажет долго жить. И это сделал не Зюганов. И даже не Ельцин. Это сделали демократические лидеры, оказавшиеся совершенно неспособными создать в стране мощную политическую силу, способную воспрепятствовать подобному финалу.

Возможно, еще и сейчас не поздно преодолеть раскол и объединить усилия, выступив с четкой и внятной совместной программой защиты демократических общественных ценностей. Но, кажется, для наших демократов любая катастрофа – лишь повод для выяснения отношений. Я уже устал призывать к объединению всех демократических сил перед лицом общей угрозы. Наверное, я больше не буду заниматься этим безнадежным делом.

Да, а что же экономические реформы?

Говоря о бесплодно растраченных усилиях последних семи лет, не забыл ли я, что это годы великих преобразований в экономической сфере? Ведь за это время мы отказались от изжившего себя государственного управления экономикой, легализовали частную инициативу и утвердили право частной собственности!

Разве этого мало? Ведь уже два года назад некоторые политики провозгласили, что экономические преобразования необратимы. Государственному социализму пришел конец, и никакой Зюганов его уже не восстановит.

Что же, попробуем оценить качество наших экономических реформ. И Бог с ним, с кризисом; в конце концов, говорят, что это был просто несчастный случай: просто упали цены на нефть, да тут еще азиатские фондовые рынки затрещали – вот России и пришлось туго. И перестаньте спрашивать про старушек; Вы же сами прекрасно понимаете, что это чистой воды демагогия. Лес рубят – щепки летят. Ну, не доживут Ваши старушки до всеобщего расцвета, ну, в конце концов и мы с Вами не доживем – но наши внуки еще увидят небо в алмазах. Мы заложили фундамент капитализма в России; достраивать его придется следующим поколениям.

Интересно, на какие шиши наши внуки будут строить капитализм? Это социализм можно было строить за бесплатно (точнее – оплачивать кровью своей и чужой), а для строительства капитализма денежки нужны. А денежки-то мы и просвистали – и те немногие, что были, и те, что заграница нам дала. Больше в ближайшие два-три столетия не даст.

И захотят ли еще наши внуки достраивать этот самый капитализм? Не боитесь ли вы, господа оптимисты, что наши же дети успеют им кое-что рассказать о капитализме по-российски – с рэкетирами из министерств и сборщиками налогов от группировок, ведомственными киллерами и банкирами в законе?

Право частной собственности? В самом деле, неплохое право. Это ведь не юридическая норма, а одно из прав человека, зафиксированных в самом одном из первых документов либеральной демократии – французской Декларации прав человека и гражданина. Сегодня оно рассматривается как часть более широкого права – права любого человека пользоваться плодами своего труда, свободы от произвольного отчуждения имущества в пользу государства.

Вот и расскажите про это право тем, кто месяцами не получает честно заработанных денег. Или тем, кто в одночасье лишился своих сбережений в результате государственных махинаций с ценными бумагами.

Отказ от государственного управления экономикой? Поговорите на эту тему с г-ном Маслюковым, а то и самим премьер-министром. А потом уже заявляйте о “необратимости перемен”.

Раскрепощение частной инициативы? Это вы “челноков” имеете в виду? Такая частная инициатива была и до всякого капитализма, когда торговцы, чтобы закупить и выгодно продать свой товар, вынуждены были самолично отправляться в опасное путешествие, платить бесконечные пошлины разномастным феодалам, подвергаться нападениям разбойников. А по возвращении быть готовыми к тому, что местный владетельный князек, у которого опустела казна, возьмет да и отберет себе три четверти всей выручки.

Но челноки – это, в общем, так, мелочь. Наверно, настоящие русские капиталисты – не они, а “красные директора” заводов, в одночасье сделавшиеся их фактическими владельцами? Те, кто, ставши владельцами предприятий, с величайшей готовностью присоединяются к забастовкам своих рабочих и вместе с ними гневно требуют выплаты задолженности по заработной плате – у государства, которое, строго говоря, ни к этому заводу, ни к этой зарплате уже не имеет никакого отношения. Иногда, правда, этому предприятию не платят за отгруженную продукцию; бывает, что неплательщиком оказывается правительство. Впрочем, того, что есть, как правило, хватает если не на директорскую дачу, то на зарубежные поездки во всяком случае.

До такого капитализма за рубежом никто еще не додумался, хотя о партнерских отношениях между трудом и капиталом там знают не понаслышке.

Или, может быть, рыночные отношения в России зарождаются в банках и финансово-промышленных группах? Ну, олигархи, ну, дурно воспитаны, ну, “заказывал” банкир Березовский убийство банкира Гусинского начальнику президентской охраны Коржакову. Может, Коржаков все наврал. А если не наврал – ну и что? В Европе, чай, тоже основатели промышленных и банковских империй не бойскауты были. А у нас почти бойскауты – комсомольцы. Вот обучат они своих детей в Гарварде – те, глядишь, совсем бойскаутами станут. А пока потерпим.

И вообще, наши банкиры – потрясающие альтруисты. Вот заговорили в правительстве Примакова о национализации крупных банков. Нет ничего удивительного в том, что данное правительство балуется с подобной идеей. Неудивительно и то, что данную идею поддерживают коммунисты, – она согласуется и с их идеологией, и с их экономическими теориями. Удивительно другое: ежели СМИ не врут, то национализацию приветствуют некоторые “олигархи” – то есть те самые проклятые буржуи, собственность которых и предполагается национализировать!

Вот такие у нас бескорыстные капиталисты. Вот такой у нас самокритичный капитализм.

Да бросьте! Нет у нас никакого капитализма – ни бандитского, ни олигархического, ни какого-нибудь другого. Экономический строй, сложившийся в Российской Федерации в течение семи лет экономической реформы (и до некоторой степени, в результате ее) – не капитализм. Это невиданный до сих пор в мировой истории строй, который я бы назвал так: приватизированный социализм. Или сокращенно – “приват-социализм”.

Приват-социализм – это такой строй, при котором крупному – гм, термин “собственник” не очень уместен; ладно, назовем это существо “приват-директором” – так вот, крупному приват-директору предоставляется в полное (и практически бесконтрольное) пользование с правом продажи, передачи, наследования, залога и т.д. кусок бывшей государственной собственности вместе со всеми социалистическими отношениями: производственными, административными, интимными и прочими. Сам кусок может быть любым. Например: завод. Или зверосовхоз. Или министерство. Или отделение милиции. Или академический институт. Или армейская дивизия. При этом все, что удается из этого куска выжать, принадлежит приват-директору лично; все, кроме самого куска. Это значит, что он не может, если даже захочет, выдрать свой объект из-под опеки соответствующих министерств и ведомств: пусть только попробует! Впрочем, кому надо пробовать – ведь приват-директор не несет решительно никакой ответственности за происходящее во вверенном ему куске социализма. Напротив, государство продолжает поддерживать его своими ресурсами, даже если тот за эти ресурсы систематически не платит. Налогов, как правило, он тоже не платит: от налоговой службы его всегда отмажет то ведомство, которое его, как бы помягче сказать, курирует. Оно же и ресурсы обеспечит, и беспроцентные кредиты, и бартер. Ведь чиновник тоже давно приватизировал свое ведомство на тех же самых основаниях и теперь хочет получить масло на свой кусок хлеба. Оба приват-директора кровно заинтересованы друг в друге.

Но приват-директор совершенно не заинтересован ни в том, чтобы данный фрагмент ушедшей великой эпохи превращался во что-то более современное (например, в нормально работающее капиталистическое предприятие, приносящее прибыль владельцу и акционерам), ни в том даже, чтобы сохранять внутри него кое-какие прежние правила: например, привычку дважды в месяц платить сотрудникам зарплату. С какой стати платить – ведь я эти деньги выкладываю все равно что из собственного кармана. Уйдут? Да куда они денутся с моего градообразующего предприятия – все равно в нашем Урюпинске другой работы нету.

Не ругайте “молодых реформаторов” – они хотели вовсе не этого. Они играли как умели. Они хотели как лучше. Нет, правда, я лично знаком со многими из них, и убежден, что это – знающие, честные и бескорыстные (уже вижу кривые усмешки на лицах примерно трех четвертей моих читателей – но это, ей-Богу, так) экономисты. Беда их – и наша! – только в том, что они слишком экономисты. Они напрочь забыли, что сами по себе экономические преобразования, не подкрепленные и, отчасти, не предваренные всеобъемлющей и радикальной правовой и политической реформой, бесполезны.

Но кое о чем забыли и приват-социалисты, от Березовского до Зюганова (последний ведь тоже приватизатор – он приватизировал державно-патриотическую идеологию государственного социализма последних десятилетий советской власти). Все они пользовались ресурсами социалистического государства, забыв о том, что эти ресурсы на пороге XXI века уже далеко не безграничны.

И первым иссяк ресурс, называемый доверием граждан. Он иссяк, по правде сказать, уже давно, в эпоху так называемого развитого социализма. Но в 1991 г. режим выпустил новые краткосрочные облигации, под заманчивыми названиями: “демократия”, “права человека”, “законность”, “процветание” и т.п. Фишки эти были, увы, плохо обеспечены твердой валютой права и золотом действий. И по истечении семи лет пирамида доверия, выстроенная режимом, рухнула.

Сегодняшний кризис не имеет ни чисто экономического, ни даже не экономико-политического характера. Это, прежде всего, кризис доверия.

Обанкротилась не национальная экономика. Обанкротилась новая российская государственность. Более того, обанкротилась вся властная элита, порожденная этой новой государственностью.

Ведь сам курс национальной валюты – это, не в последнюю очередь, показатель доверия граждан своему государству. И августовские события показали лучше всяких выборов, каким кредитом доверия пользуется современная российская государственность у своих граждан.

Очень точно сказал недавно Борис Федоров по поводу кризиса в одном из своих телевизионных интервью: “Население проголосовало рублем”. Он только забыл добавить, что голосовало оно не против тех или иных правительственных мер (ясно же, что население в целом не очень-то разбирается в котировках ценных бумаг), а против сложившегося способа управления страной. Оно проголосовало против того типа отношений между гражданами и государственной властью, которое навязывалось России новым (а в значительной части своей – старым) политическим истеблишментом.

Поэтому сегодня мы подводим итоги целому периоду русской новейшей истории.

И раз так, то мы просто обязаны перейти от абстрактных категорий к конкретным действующим лицам, учреждениям и социальным группам, чтобы понять степень их ответственности за печальный итог этого периода.

О некоторых уже шла речь выше: Кириенко, Черномырдин, банкиры, демократические политики. Пойдем выше.

Ответственен ли за нынешнее положение вещей Президент Ельцин?

Да, разумеется. И его персональная вина за происходящее – больше и тяжелее, чем у любого другого политика.

Во-первых, хотя бы потому, что именно Президент является главой исполнительной власти – и, стало быть, несет всю полноту ответственности за деятельность этой власти. Отправить премьера в отставку, назначить нового, через четыре месяца прогнать и его – дело нехитрое. Но нелепо считать, как это, кажется, считает наш Президент, что грехи уволенного премьера автоматически списываются с исполнительной власти. Они все равно остаются на том человеке, который возглавляет исполнительную власть, будучи уполномочен на это народом.

Во-вторых, по Конституции, Президент России – не только высший чиновник исполнительной власти, но и глава государства. Это значит, что именно он в первую очередь отвечает перед гражданами России за все, что происходит во всех ветвях государственной власти. Поэтому любые попытки ссылаться на то, что парламент-де мешает Президенту и правительству управлять страной, стоят не больше, чем рубль по курсу ММВБ. Плохому танцору, как известно, может помешать все, что угодно. Да, большинство нашей нижней палаты не привыкло прислушиваться к доводам разума. Ну, что ж: это ведь не вчера выяснилось; и, ей-Богу, у Президента и его советников было достаточно времени, чтобы выработать принципиальную и последовательную политику по отношению к Думе, а не метаться из одной крайности в другую.

Когда корабль разбивается о скалы, бессмысленно говорить о вине непрофессиональных боцманов и недисциплинированных матросов. Морской закон прост и справедлив: за крушение всегда отвечает капитан.

Но это – сухая теория. А все-таки: в чем конкретно состоит вина гражданина Ельцина Б.Н., ныне занимающего пост Президента Российской Федерации, в крушении новой российской государственности? Не ответственность, а именно вина?

Возможно, мои слова прозвучат неожиданно грубо (а уж феминистки точно объявят против меня крестовый поход), но главную вину Ельцина я вижу в его немужском поведении. Или, если уж называть вещи совсем своими именами – в трусости и привычке ко лжи (что по большому счету одно и то же). И эти свойства нашего Президента проявились далеко не сегодня.

Не требуется никакой особенной смелости для того, чтобы влезть на БТР и объявить оттуда о начале всеобщей эры свободы и процветания. Смелостью было бы сказать прямо тогда же, сразу после подавления августовского путча правду: что испытание свободой – тяжкое испытание, что испытание это только начинается, что самое трудное – впереди. И что если мы хотим начать жить достойно, свободно и по совести, то должны пройти через все эти трудности.

Что, Борис Николаевич не понимал всего этого? Наверняка понимал, как любой нормальный человек. Просто сработала обкомовская привычка врать и сулить народу молочные реки с кисельными берегами. Другое дело, что в условиях демократии вранье не может быть бесконечным. Сегодня продолжать врать по-прежнему уже невозможно, а как врать по-новому – еще не придумали. И Президент все чаще прибегает к глубокомысленному молчанию.

Какое все это имеет отношение к сегодняшнему экономическому кризису? Самое прямое.

Я знаю, что лишь ничтожное меньшинство моих соотечественников разделяет мое мнение о первом правительстве Гайдара как о героической команде профессионалов, спасшей Россию от голода и разрухи страшной зимой 1991/92 гг. И я не собираюсь здесь отстаивать это свое (сознаю, весьма спорное) суждение. Но я знаю другое: к этому же меньшинству относился и Президент России Б.Н.Ельцин. И сдал он Гайдара Верховному Совету в декабре 1992 г. не потому, что разуверился в его экономической программе, а лишь потому, что поддался напору хасбулатовской оппозиции. Он попросту испугался за свою власть и за свою популярность в народе. Думаю, именно этот шаг заложил первые кирпичики в фундамент экономической катастрофы 1998 г.

В мае 1993 г. референдум продемонстрировал ясную волю народа к продолжению реформ. Но Президент не решился открыто пойти с народом, открыто порвать со старой советской политической и хозяйственной номенклатурой, выходцем из которой он оставался, во всевластие которой продолжал верить, привычки и навыки которой оставались и его собственными привычками и навыками. Он испугался собственной победы, которая требовала от него решительных действий, – и не предпринял ничего. Робость Президента обернулась для нас октябрьской кровью, крахом цивилизованного парламентаризма в России и укреплением реакционного национал-коммунистического большинства в нижней палате.

Новые настроения в политической элите России, все более отчетливый ее поворот от курса на демократического развития к замшелым идолам державности и патриотизма, еще больше напугали Ельцина и его советников. В этой ситуации была выбрана наихудшая из возможных стратегий: перехват лозунгов у оппозиции. Исполнительная власть из последних силенок принялась изображать из себя Медного Всадника, оставаясь по существу гипсовым муляжом. Кульминацией этой политики стал декабрь 1994 г.

Личная вина Президента в развязывании бездарной и преступной войны не вызывает сомнений, кажется, ни у кого. А вот о мотивах этого самоубийственного шага, по-моему, мало кто задумывается. Я убежден: Президент попросту струсил перед державниками-"патриотами" и решил показать себя большим патриотом и государственником, чем Жириновский и Зюганов вместе взятые. Мне кажется, он довольно быстро понял, во что вляпался. Что же помешало ему быстро и решительно вытащить страну из кровавой авантюры, им самим инициированной (в 1996 г. Лебедю хватило на это полутора месяцев, – а ведь генерал тоже не сразу решился противопоставить себя “ястребам”, в первые дни своего пребывания на посту секретаря Совбеза он даже прикрывал их действия и заявления)? А вот это самое и помешало: он попросту не решался признать собственный катастрофический промах. И опять-таки оставалось только врать. Что такое было правительственное вранье в период чеченского конфликта, никому напоминать не надо – все помнят.

Сегодня для преодоления кризиса необходимо, прежде всего, доверие народа государственной власти. В Южной Корее, например, именно призыв президента Кима к доверию и национальной консолидации, услышанный населением, позволил стабилизировать экономическое положение. Но кто сегодня в России отважится призвать народ еще раз довериться государству? Какому государству? Государству своекорыстному, государству трусливому, государству лгущему и стреляющему? Государству, которое олицетворяет и которое по Конституции возглавляет Борис Николаевич Ельцин – Президент, как нынче принято выражаться, действующий, хотя неизвестно, что хуже – его действия или его бездействие?

Что касается действий и высказываний Президента в самое последнее время, то нельзя не признать за ним удивительную способность одним мановением пера вводить страну в оторопь. Я не берусь судить о том, действительно ли нужно было в марте отправить в отставку правительство Черномырдина, – но поступить с ним так, как это было сделано, не удостоив страну ни малейшим объяснением причин отставки, мог, конечно, никакой не Президент России, а только секретарь Свердловского обкома КПСС.

Возможно, экономическим советникам Президента уже тогда стала ясна опасность продолжения правительственных махинаций с ГКО, приведших, в конце концов, к августовскому обвалу. Но почему же Президент не мог сказать об этом открыто (конечно, не взваливая всю вину лично на В.С.Черномырдина, а публично приняв положенную по Конституции часть ответственности на себя)? Ведь насколько легче было бы работать “пожарной команде” Кириенко после такого прямого и мужественного шага! Нет, Ельцин промолчал. Почему? Боюсь, ответ на этот вопрос слишком очевиден.

И, наконец, последние шаги Бориса Николаевича, граничащие уже не с преступлением, а с безумием: капитан сам направил судно на скалу. Еще в середине августа Ельцин заявлял о полной поддержке кабинета Кириенко. Потом, уже после финансовых потрясений 17 августа, мы вновь услышали из его уст старую сказочку о 38 минфиновских снайперах, каждый из которых держит на прицеле своего банкира. “Куда он, понимаешь, туда и он”. И, наконец, 22 августа он, опять-таки практически молча, смахнул со стола нового премьера вместе с его пакетом антикризисных мер и только что декларированной поддержкой Президента. И, – как будто нарочно, как будто ради усугубления абсурда, – вновь предложил Черномырдина!

Конечно, 22 августа положение с российскими финансами было уже более чем угрожающим. Предоставим экономистам судить, есть ли в этом вина Кириенко и его министров, и насколько эта вина велика. Но всякому здравомыслящему человеку – не только экономистам – ясно, что настоящая катастрофа, настоящий обвал, начались именно в этот момент, когда Президент одним росчерком пера оставил страну в разгар кризиса и без правительства, и без программы действий. Что это состояние затянется на много недель – это к гадалке ходить не надо было.

Не могу поверить, что Ельцин не понимал, во сколько миллиардов долларов обойдется России его поступок. Что же? А ничего – просто опять сдали нервы.

По старой советской привычке Борис Николаевич надеялся, что, выбрав очередного козла отпущения, избавится от персональной ответственности за то, что случилось. На этот раз он проиграл свою игру – окончательно и бесповоротно.

О том, что это – проигрыш, в президентской администрации начали догадываться еще в конце августа. Недаром кто-то из тамошних умников, то ли повинуясь холуйским рефлексам, то ли, наоборот, имея в виду побольнее укусить пошатнувшегося шефа, попытался вписать в проект “политического соглашения” позорные статьи о социальных и правовых гарантиях Президенту и его семье. Имелось в виду, что после отставки его не только не привлекут к суду, но и какую-никакую дачку оставят. Конечно, Дума с восторженным визгом выразила готовность немедленно предоставить Президенту такие гарантии – большего компромата против Ельцина она и сама придумать не смогла бы. Надо отдать должное Борису Николаевичу – он вычеркнул из текста соглашения хотя бы эту порнографию, позорящую уже не только его, но и страну, которую он пока что представляет. Но вычеркнул ли он из списка сотрудников тех своих приближенных, которые эти статьи формулировали?

Впрочем, это уже мало что меняет. Ельцин все равно дискредитировал себя лично. Отныне он перестает быть сколько-нибудь значимой фигурой в жизни страны. С середины сентября он занял ту самую политическую нишу, в которой оказался осенью 1991 г. его предшественник и соперник – М.С.Горбачев. И неизвестно, продержится ли он хотя бы в этой нише до лета 2000 года.

Ельцин серьезно ослабил сам институт президентства в России. Так называемое “политическое соглашение”, которое предполагает серьезное перераспределение власти в пользу Думы, – не просто итог многолетней игры двух ветвей власти в перетягивание каната. Кстати, вообще-то такое перераспределение, закрепленное соответствующими изменениями в Конституции, было бы достаточно разумным и демократическим шагом. Президент, сильный и властный в рамках своих конституционных полномочий, но уравновешенный парламентом, сильным и властным в рамках своих конституционных полномочий – в принципе это правильное и эффективное устройство государственного механизма. Но это так лишь тогда, когда правильно и эффективно работает сам механизм.

У нас же до сих пор был почти всевластный Президент, которому противостоял слабый и крайне ограниченный в своих правах парламент. Но Президент оказался слабым и неспособным, а парламент был и остался агрессивным и безответственным.

Сегодняшнее перераспределение власти запросто может обернуться утверждением диктатуры реакционного парламентского большинства и подавлением демократических прав и свобод под флагом расширения демократии.

И история возложит ответственность за крушение российской демократии в первую очередь на того человека, которого восемь лет назад мы при всеобщем народном ликовании провозгласили ее вождем.

В данной ситуации я не хотел бы ограничиваться только сказанным выше. У меня нет ни права вставать в позу прокурора, ни желания изображать из себя непонятого пророка. Хотя бы потому, что когда я говорю “мы”, то имею в виду и себя лично. И никакие мои позднейшие оппозиции Ельцину не снимают с меня ни моральной, ни политической ответственности за то, что я поддерживал этого человека в первые годы его правления.

И, кроме того, не хочется присоединяться ко многим из тех, кто сейчас стремится унизить рухнувшего кумира. Сейчас его проклинает вся страна; пристойно ли присоединяться к голосу толпы, не попытавшись сказать хотя бы несколько слов в его пользу? Следует ли вместе со всеми лягать, по выражению Пушкина, “демократическим копытом” одряхлевшего и полубеспомощного обкомовского льва? Борис Ельцин, несмотря на все дурное, что совершалось в годы его правления, был мощной и значительной фигурой – и как политический деятель, и как личность. Его потенциальные возможности были огромны, несмотря на то, что ему колоссально мешало его прошлое. Он искренне старался преодолеть себя, и в том, что он надорвался, так и не сумев этого сделать до конца, – не только его вина, но и его личная трагедия. Надеюсь, найдутся авторы, которые сумеют убедительно и достойно сказать и о том важном и хорошем, что было сделано при нем, и о его личном вкладе в осуществление действительно нужных и важных для нашей страны преобразований. Так или иначе, но его имя навсегда вписано в российскую историю.

Как жаль, что инстинкт власти оказался в нем сильнее инстинкта славы, и он не ушел в отставку в тот момент, когда полностью исчерпал свой личный потенциал реформатора! Или, может быть, он сам этого не понял и не почувствовал? Еще грустнее думать, что он позволил сделать себя марионеткой в игре под названием “второй президентский срок”; бесконечно обидно, – в первую очередь, за страну, но и за него самого тоже, – что он выиграл выборы.

Два года тому назад я безнадежно твердил, что за Ельцина голосовать нельзя ни при каких обстоятельствах. Все, – и в первую очередь, либеральная интеллигенция, интеллектуальная элита страны, ее ум, честь и совесть, с пеной у рта убеждали меня в том, что я не прав. “Голосуй, или проиграешь!”. Мы проголосовали. И проиграли.

Так, может быть, в действиях Думы в течение последних недель есть определенный резон?

Да, упорство оппозиции, дважды отказавшейся утверждать кандидатуру Виктора Черномырдина, усугубило кризис российской экономики. Но поставьте себя на место депутатов: совсем недавно Президент, не спрашивая мнения парламента, отправил этого человека в отставку. Затем он буквально продавил через нижнюю палату кандидатуру нового главы правительства. Прошло всего пять месяцев, – и стране безо всяких объяснений и извинений предлагается обратная рокировка.

Если Черномырдин был лучше Кириенко, – то к чему было затевать весенний спектакль? Если хуже, – то почему надо было вновь ставить его у руля? И как вести себя депутатам, чьи конституционные прерогативы при формировании правительства и так невелики? Покорно голосовать за предложенную кандидатуру? А зачем тогда вообще вся эта процедура утверждения?

Кризис? Но всякому понятно, что предпосылки для этого кризиса создавались не в течение последних пяти месяцев, а, по меньшей мере, в течение последних трех-четырех лет. И теперь исправлять катастрофу ставят того же самого человека, который по существу эту катастрофу и подготовил?

На неприятии кандидатуры Черномырдина сошлись, – исходя, естественно, из разных политических и экономических предпосылок, – непримиримые противники: коммунисты и демократы, “Яблоко” и “Демвыбор России” (позиция последнего, впрочем, не играла особой роли, так как в парламенте он представлен лишь несколькими независимыми депутатами, автором этих строк в том числе). Кажется, что и общественное мнение страны, несмотря на всеобщую панику и желание поскорее обрести правительство, испытывало сильные сомнения в разумности президентского решения. За Черномырдина, по-видимому, было большинство финансовых и промышленных магнатов; но кто сказал, что именно их мнение должно определять исход думского голосования?

Но ведь затягивание правительственного кризиса крайне пагубно отразилось на кризисе экономическом?

Да, конечно, это так. И все же большая часть вины за это затягивание лежит, во всяком случае, не на Думе. На таран пошел Президент. В самом деле, формулировка Конституции насчет повторного внесения кандидатуры председателя правительства звучит достаточно двусмысленно. Кстати, не понимаю, что мешало Конституционному Суду, отложив все текущие дела, срочно рассмотреть соответствующий запрос, внесенный еще весной. Но ведь тут достаточно простого здравого смысла: если парламенту можно представить на рассмотрение уже отвергнутую кандидатуру, то за каким рожном вообще нужна конституционная процедура утверждения в должности? Это же все-таки не утверждение председателя колхоза по представлению бюро райкома!

Нет, депутаты Думы обязаны были внимательно рассмотреть внесенную кандидатуру и, если они считают эту кандидатуру неподходящей, – не колеблясь, отвергнуть ее. Речь идет не только о праве парламента, но, если хотите, и о его конституционном долге.

Беда совсем не в этом. Беда в том, что господа депутаты в большинстве своем не думали ни о конституционном долге, ни о том, хорошим или плохим премьером станет тот или иной кандидат. Почти все фракции искали в кризисе возможность или утвердить свое влияние в будущем правительстве, или, на худой конец, завоевать доверие электората для будущих выборов. И, конечно же, одержать решающую победу в перманентном противостоянии президентской власти.

Лидер коммунистов Зюганов так прямо и заявил, что к Черномырдину его фракция особых претензий не имеет, но вот со стоящим за его спиной Ельциным пришла пора посчитаться. Именно к этому сводился смысл большинства его речей, – по крайней мере, до тех пор, пока бедный Виктор Степанович, доведенный до отчаяния упрямством Думы, не начал высказываться в вообще-то несвойственной ему резко антикоммунистической манере.

Нет уж, товарищи коммунисты! Если вы ничего не имеете против Черномырдина, то извольте голосовать за него – тем более, в условиях разрастающегося кризиса. А если вы голосуете против него, то извольте объяснить, чем вас не устраивает именно этот кандидат и его программа. Это, во всяком случае, будет ответственным шагом.

(Впрочем, я, возможно, несправедлив к Зюганову. Недавно, выступая по телевидению, он заявил, что кто-то, – видимо, демократы-реформаторы, – “пытается переписать генетический код русского народа”. Если я правильно его понял, если это не какая-то сложная художественная метафора, то тогда, конечно, ни о каких интеллектуальных претензиях к бедному Геннадию Андреевичу и речи быть не может.)

Косвенным подтверждением моего тезиса служит практически всеобщее – не считать же Жириновского! – одобрение депутатами кандидатуры Примакова. На фоне всеобщего ликования казалось просто неприличным задавать вопросы о его собственной программе действий. Между тем и личность Е.М.Примакова, и его политические воззрения, и сформированное им правительство, и первые шаги этого правительства вызывают очень и очень серьезные вопросы. Впрочем, это отдельный разговор. Ликование было вызвано, конечно же, не неотразимым обаянием Евгения Максимовича, а оглушительной победой над Президентом.

Что ж, из сказанного мною выше следует, что и я вовсе не считаю эту задачу – укрощение Думой строптивого Президента – маловажной. Вот кто теперь укротит саму Думу?

А если бы у Президента не сдали бы на этот раз нервы? Не беспокойтесь за нас, уважаемые избиратели – на этот раз угроза разгона, скорее всего, не сработала бы. У нас на президентский лом уже припасен свой: в авральном режиме заработала комиссия по импичменту.

А что, разве Борис Ельцин не заслужил отрешения от должности?

Честно говоря, заслужил и с лихвой. Но лично я не стал бы сегодня голосовать за импичмент Президенту.

Одно из наиболее очевидных соображений против импичмента состоит в том, что устраивать гладиаторские бои за президентское кресло в самый разгар экономического кризиса было бы самоубийством для России – и для ее экономики, и для ее политического будущего. Для Зюганова – да, для Зюганова это, пожалуй, было бы выигрышным шагом. В мутной воде всеобщего обнищания и недовольства у него могли бы появиться неплохие шансы на приход к власти. А уж тогда он бы нам быстро вправил генетический код.

Но это соображение – не главное.

Я, как и Г.А.Явлинский, полагаю, что юридическая процедура не может и не должна служить орудием политической борьбы. А Комиссия и не скрывает, что выполняет политический заказ: спасает Думу от роспуска. Об этом с наивной откровенностью заявил в телеинтервью сам ее председатель.

Порядочным людям должно быть стыдно играть в эти игры на глазах у всего народа.

Нет, дорогие коллеги: с вами вместе я не буду голосовать за импичмент. Разве что на пару с депутатом Илюхиным, который, по крайней мере, последователен и с первого дня своего появления в Охотном ряду твердит о необходимости отстранения Ельцина от власти.

А знаете что: я, пожалуй, вообще не буду больше с вами голосовать. Ведь вы войдете в историю вовсе не героическим сопротивлением кандидатуре Черномырдина и не попытками устроить импичмент Президенту. Вы войдете в историю тем, что в самый разгар экономического кризиса, когда обезумевшие бабушки сметали с магазинных прилавков соль, спички и мыло, успели рассмотреть и проголосовать во втором чтении законопроект “Об изменениях и дополнениях к закону о статусе депутата Совета Федерации и Государственной думы РФ”. В этом законопроекте предусмотрено все, что необходимо стране: и увеличение зарплаты депутатов, и (что самое важное – ведь угроза роспуска думы в тот момент еще не миновала) их право на приватизацию служебного жилья. 313 голосов было подано за этот эпохальный законопроект – почти столько же, сколько двумя днями позже за кандидатуру Евгения Максимовича Примакова.

Итак, ответ на вопрос “кто виноват” мы более или менее знаем?

Своекорыстные и недалекие банкиры? Возможно.

Неумелое правительство Кириенко? Весьма вероятно.

Недобросовестное шестилетнее правление Черномырдина? Скорее всего, да.

Ограниченный, неспособный и слабый Президент? В огромной степени.

Парламент, контролируемый самыми черными силами современной политики – национал-коммунистами; парламент, моральный уровень которого упал ниже мыслимого предела? Да, и парламент тоже.

Можно добавить сюда еще и честолюбивых лидеров расколотой демократии, для которых любая катастрофа – лишь повод для выяснения отношений.

Ну, а мы все, выбравшие себе этого Президента и этот парламент, поддерживающие этих лидеров? Мне уже случалось писать и говорить, что все мы несем ответственность за происходящее в нашей стране. В этом и заключается смысл понятия “гражданская ответственность”.

Но что же делать? Кому верить в этом мире?

Видимо, мой ответ не обнадежит читателя. Никому.

И тогда возникает второй сакраментальный российский вопрос: что делать?

Я не знаю ответа на этот вопрос. Единственное, что я знаю точно: есть позиции, которые мы не должны, не имеем права сдавать. Если у меня найдутся единомышленники, я буду очень рад.

Мы ни в коем случае не должны допустить у себя в стране политическое насилие.

В нынешнем политическом кризисе, при всей его беспросветности, есть одно обнадеживающее обстоятельство: мы вышли из него без кровопролития, сумели остаться в рамках конституционной процедуры. Я вовсе не в восторге от того, к чему мы при этом пришли; но сам факт, что Конституция на этот раз сработала, является общим капиталом. И если мы сумеем и дальше сохранить уважение к праву, то, значит, у нас еще есть шанс.

Далее. Мы не должны и не имеем права сдавать институты политической демократии и, в первую очередь, систему свободных выборов.

Да, в течение восьми лет мы выбирали во власть уродов. И я не питаю особых надежд на то, что в ближайшие годы мы научимся лучше выбирать. Но в последние годы нам настойчиво внушают, что это и невозможно, и не нужно: в политике, мол, не место нравственным нормам.

Этому ни в коем случае нельзя верить. В действительности, политика, из которой изгнана нравственность, – это очень плохая политика. Рано или поздно она ведет к обнищанию, розни и страданиям людей. Именно она привела нас к тому, что мы имеем сегодня. И, может быть, хорошо, что это произошло сегодня, а не через пять-десять лет: кто знает, в скольких морях лжи и крови нам пришлось бы искупаться, прежде чем мы поняли бы, во что они обходятся стране и лично нам. Поняли ли мы это сейчас? Не знаю; хочу надеяться, что что-то поняли.

Мы ни в коем случае не должны отдавать не только наши политические, но и наши гражданские права. Государство еще долго не будет их ни защищать, ни даже как следует соблюдать. Более того, если реакционные политические тенденции возобладают, само государство может вновь стать источником повышенной угрозы для нашей свободы. Я, конечно, имею в виду, прежде всего, свободу средств массовой информации. И раньше положение в СМИ было далеко не благополучным. Финансово-промышленные группировки скупали их на корню, региональные власти силой стремились заставить их подчиниться себе или замолчать. Теперь наверняка возобновятся претензии Думы на контроль над телевидением; коммунисты вновь открыто об этом говорят. И если мы не научимся защищать себя сами, нас не защитит никто.

И, наконец, мы должны всерьез заняться строительством гражданского общества.

Политическая жизнь никогда не трансформируется во что-то пристойное сама собой или под водительством какого-нибудь спасителя отечества. Сегодня мы можем непосредственно влиять на нее разве что в период выборов. Выборы – это важнейший способ демократического контроля над властью (при условии, конечно, что они останутся альтернативными и свободными). Но все мы уже хорошо познакомились с чувством бессилия и безнадежности, когда сталкиваешься с необходимостью или выбирать из все той же до омерзения надоевшей колоды, или отдать свой голос за заведомо проигрывающего кандидата, или вовсе отказаться от участия в голосовании. Нынешняя политическая элита загнила на корню, не успев сформироваться. Она, особенно на региональном уровне, мало чем отличается от старой совпартбюрократии. Выбирать из нее и не хочется, и противно, и бесполезно.

Гражданское общество – это и дополнительные рычаги общественного контроля над властью, и почва, на которой вырастает здоровая политика. Развивая институты гражданского общества, создавая разнообразные и разнонаправленные общественные организации, независимые профсоюзы, свободную прессу, местное самоуправление, мы создаем предпосылки для нормального развития страны в целом.

Пока Россия не будет покрыта сетью независимых правозащитных организаций, права человека будут нарушаться и нарушаться. Пока экологические ассоциации не заставят считаться с собой руководителей регионов и промышленных отраслей, мы будем пить отравленную воду и дышать отравленным воздухом. Пока Конфедерация обществ потребителей не выиграет десяток (а, может, сотню) судебных процессов у коммерческих банков, права вкладчиков не будут надежно защищены. Пока перед Комитетами солдатских матерей не раскроются ворота гарнизонов, армия по-прежнему будет оставаться “зоной ужаса” для наших сыновей. Пока профсоюзы не станут по-настоящему независимыми и ответственными объединениями трудящихся, мы не избавимся ни от многомесячных задержек зарплаты, ни от жуликов-директоров, прокручивающих в сговоре с жуликами-"посредниками" наши собственные деньги. Пока в каждом областном центре не возникнет хотя бы одна по-настоящему независимая газета, хотя бы один независимый телеканал – мы будем узнавать правду только случайно.

На самом деле без деятельности институтов гражданского общества невозможно не только контролировать исполнительную власть, но и совершенствовать законодательство. В условиях демократии даже сама царица-Политика – вторична по отношению к гражданской инициативе. Ведь, в конце концов, и политические партии, если они, конечно, не претендуют на то, чтобы быть “направляющей и организующей” силой для всего общества, суть не что иное, как особого рода объединения граждан. Если мы сумеем сохранить в себе граждан, если мы будем способны к объединению во имя защиты своих и чужих прав и интересов, то когда-нибудь мы сможем возродить политическую жизнь России. И, когда это произойдет, мы не должны забыть уроки девяностых годов, мы не должны вновь выпустить политиков из-под общественного контроля, не должны дать шанс старой, аморальной и недееспособной политической элите возглавить процесс возрождения.

Ростки всего этого у нас уже есть, хотя пока что – только ростки. Наша задача – сохранить эти ростки. И не просто сохранить, но многократно увеличить силу гражданского общества.

Сейчас демократические идеалы будут, по-видимому, все настойчивее вытесняться из политической практики и даже из политической фразеологии. На новое правительство Примакова у меня мало надежды. Боюсь, что идеология этого правительства будет основана на смеси так называемого “государственного прагматизма” (т.е., архаически понимаемых “национальных интересов”), умеренной антизападной риторики и комплекса державности. Ни к чему хорошему в долгосрочной перспективе это привести не может, и отрезвление будет горьким. Но до той поры идольское искушение державного величия соблазнит еще изрядное количество “малых сих”, как это не раз бывало и на Востоке, и на Западе. Хотелось бы, конечно, ошибиться, но, по-моему, нам предстоят долгие заморозки.

В политической жизни мы дали себя разбить. Но гражданское общество – это наш тыл, наша база, непаханое поле для применения нашей гражданской энергии и гражданской ответственности.

В конце концов, все правильно. Просто пришло время перепрягать наш воз и поставить, наконец, лошадь впереди телеги.

Открытое письмо к оргкомитету объединения
правоцентристских сил ⁴⁵.

Дорогие друзья!

Мне жаль, что сегодня я не с вами. Может быть, именно сейчас я нашел бы слова, чтобы убедить вас в том, что дело объединения, которым вы сегодня занимаетесь, – самое главное, самое перспективное, самое честное и самое нужное для сегодняшней России дело.

Но это только начало, и нам нельзя успокаиваться.

Наше объединение должно быть открыто для всех, кто разделяет наши базовые ценности. Мы можем до бесконечности спорить друг с другом о конкретных экономических, социальных, политических рецептах, которые способны вывести страну из кризиса или, наоборот, усугубить ее положение. Я вовсе не склонен недооценивать значение этих споров. Но все они имеют смысл только в рамках главного выбора: между гражданской свободой и тиранией.

Нам казалось, что этот выбор Россия уже сделала. Иные считали, что это произошло в 1991 году, иные, – что в 1996-м. Я тоже до недавнего времени полагал, что самое главное позади.

Не бойтесь сознаться себе, что это не так. Нынешний кризис имеет не экономическую и не политическую, а ценностную подоплеку. Он может отбросить нас не на семь и не на одиннадцать, и даже не на сорок лет назад. Его исходом может стать возвращение к безумию начала пятидесятых. Второе пришествие национал-коммунистов будет не фарсом и не трагедией. Оно станет кровавым триллером. Я не берусь предугадать, как выпадение России из современной цивилизации скажется на будущем человечества. Но у нашей страны при этом варианте не останется никакого будущего.

Объединение демократов – наш последний и единственный шанс. Очевидна основа, на которой это объединение только и возможно. Это сохранение в полном объеме фундаментальных прав и свобод личности, отстаивание демократических институтов, поддержка гражданского общества.

Любой, кто признает эти принципы – наш союзник. Любой, кто оппонирует им – наш враг, каким бы он ни был рыночником, антикоммунистом и прагматиком.

Не бойтесь слов. Давайте пригласим в наш союз социал-демократов, не спрашивая их, как они относятся к выбору между монетаризмом и кейнсианством. Давайте протянем руку “яблочникам”, не пытаясь торговаться с ними о составе будущего кабинета и о личности кандидата в президенты. Давайте будем вести переговоры с НДР, не споря о том, на ком персонально лежит ответственность за финансовый крах. Единственный вопрос, который должен нас волновать сегодня, – это вопрос об отношении наших потенциальных союзников к общественной свободе.

Объединение – это очень противное и муторное дело.

Люди, которых мы будем звать к себе в союзники, станут поливать нас помоями. Плюньте и не обижайтесь: мы обязаны выполнить наш долг, не обращая внимания на чьи-то воспаленные амбиции.

Другие люди, умные и грамотные, будут доказывать нам, как дважды два, что объединение не увеличит, а уменьшит шансы российской демократии. Что демократические партии и движения соберут больше голосов на выборах поврозь, чем выступая единым фронтом.

Не спорьте с ними.

Лично я не верю в их расчеты. Но, даже если они правы, это не имеет ровно никакого значения.

Объединяясь, мы боремся не за политический успех. Объединяясь, мы пытаемся спасти честь российской демократии.

Известия, 5 декабря 1998 г.

Эти заметки – не запоздалый некролог, а политические размышления над еще свежей могилой. На фронте некрологов не пишут. Убитых зарывают в землю, отдают им воинские почести и воюют дальше. Но с кем и во имя чего мы воюем?

Мы с Галиной Васильевной Старовойтовой не были стопроцентными единомышленниками. У нас были серьезные расхождения – и тактические, и теоретические. Но на той войне, о которой я говорю, мы с ней находились по одну сторону линии фронта. И я надеюсь, что честное упоминание о наших несогласиях будет понято читателем правильно – как наивысшая дань уважения памяти погибшего товарища.

И Г.В.Старовойтову, и меня называют “демократами”, и даже “радикальными демократами”. Но что значит это слово?

У нас с Галиной Васильевной были достаточно дружеские, достаточно уважительные отношения. Конечно же, она считала меня демократом. Но я подозреваю, что с ее точки зрения я – недостаточно радикальный демократ. Я также никогда не сомневался в твердости демократических убеждений Галины Васильевны. Она была женщиной решительной и целеустремленной во всем, что касалось ее политической позиции. Боюсь, однако, что она была, на мой вкус, чересчур радикальным демократом.

Некоторые наши теоретические расхождения существенно влияли на текущие политические оценки. Так, Старовойтова была яростным апологетом так называемого “права народов на самоопределение”; я же, честно говоря, не очень понимаю, что это за право, кто является его субъектом и какими должны быть механизмы его мирного осуществления. И уж, во всяком случае, не отношу его к числу фундаментальных прав человека. Эта разница не могла не сказываться на наших позициях в отношении Нагорного Карабаха, пламенным защитником независимости которого она была, да и в отношении Чечни тоже.

Кто из нас прав? Думаю, говоря о наших расхождениях, более правильно будет поставить другой вопрос: кто из нас более последовательный демократ?

Да простится мне повторение азбучных истин, но в России они, увы, еще не стали азбучными: демократия – это в первую очередь свобода выбора. Свобода выбора гражданской позиции для каждого гражданина, свобода отстаивать этот выбор всеми законными средствами; свобода для общества в целом выбирать формы своего политического существования и пути своего развития.

Мы со Старовойтовой не всегда совпадали в понимании границ этой свободы. Самое главное наше расхождение было вот в чем: она полагала, что коммунисты и нацисты должны быть априори исключены из политической жизни и что этого можно добиться путем запретов, люстраций и уголовных преследований за пропаганду соответствующих взглядов. То есть речь шла не о привлечении к ответственности конкретных людей за конкретные преступления, совершенные в прошлом или настоящем, а о законодательном запрещении тоталитарных идеологий.

Я не более, чем Галина Васильевна, люблю коммунистов и нацистов. Но не верю в эффективность ограничений гражданской и политической свободы. Да, демократия – это свобода выбора. Но, на мой взгляд, самый существенный, самый фундаментальный выбор, стоящий перед людьми и обществом, – это выбор между демократией и диктатурой. В странах, где демократия стала прочной политической традицией, об этом выборе вспоминают нечасто. Подразумевается, что он как бы самоочевиден, ибо общество сделало его давным-давно. Принципиально антидемократические, тоталитарные тенденции здесь – удел политических маргиналов.

В России совсем другая ситуация, и опасность того, что наше общество сделает неверный, роковой выбор, очень велика. Но можно ли лишать людей права и на этот выбор? Да, реставрация коммунизма или установление фашистской диктатуры – самоубийство для общества; но силовое подавление антидемократических тенденций (разумеется, до тех пор, пока они существуют в установленных законом формах, пока их носители не переходят к насилию) – самоубийство для демократии.

Преступление, совершенное 20 ноября, поставило перед нашим обществом несколько вопросов. Все они в сущности сводятся к традиционному русскому: “Что делать”?

Разные общественные и политические силы отвечают на этот вопрос прямо противоположным образом.

Коммунисты и национал-патриоты устами своих лидеров говорят о необходимости ввести чрезвычайное положение, ограничить свободу печати и т.д. Они это говорят уже восемьдесят лет.

В данном контексте это требование выглядит странно. Ведь именно Старовойтова была последовательным и непримиримым борцом и именно с коммунистами и нацистами.

Впрочем, ничего удивительного. В 1924 г. убийство итальянского парламентария-демократа Маттеотти, последовательного и непримиримого врага фашизма, стало поводом для ликвидации в Италии остатков демократических свобод и установления диктатуры тех, кто это убийство организовал, – Муссолини и его сообщников. В 1933 г. пожар рейхстага, подстроенный Герингом, стал поводом для приостановки правовых гарантий веймарской конституции и установления террористического нацистского режима в Германии. В 1934 г. Сталин инспирировал убийство Кирова – своего политического соперника, хотя далеко и не демократа, после чего развязал в России беспрецедентный политический террор.

Сегодняшние национал-большевики уверены, что “чрезвычайные правительственные меры” пойдут на пользу именно им. Они ведут себя так, как будто они уже захватили власть в нашей стране. Боюсь, что во многом так оно и есть. Боюсь, что дело обстоит даже еще хуже: они ее никогда по существу из рук не выпускали.

Требования коммунистов с готовностью подхватывает исполнительная власть. Министр внутренних дел России, например, намекает в своих выступлениях, что сотрудники его ведомства, осужденные за коррупцию, будут отданы на расправу уголовникам в местах лишения свободы. Такова реакция человека, по должности обязанного поддерживать право. Таковы его предполагаемые союзники в деле наведения порядка в стране.

Говорят, что Галину Старовойтову также убили силы, связанные с организованной преступностью. Интересно, чьими союзниками они выступили в этом деле?

Пока нельзя обвинить никого конкретно. Идет следствие. Но уже сейчас мы видим, кто и как использует это убийство в собственных преступных целях.

Первая реакция демократических сил была, по-моему, единственно правильной: “Никакой чрезвычайщины!”.

Любое умаление общественной свободы в России фатально приведет к реставрации коммунистической тирании, или к установлению нацистского террора, или к полицейской диктатуре.

Сегодня экономические и политические обстоятельства складываются в стране крайне неблагоприятно для демократии. Поэтому особенно важно в любом случае отстаивать до последнего наши завоевания в сфере гражданской свободы. Это – последний плацдарм, сдать который мы ни при каких обстоятельствах не имеем права. Защита гражданской свободы, защита прав человека, которые ведь суть не что иное, как кодифицированная идея свободы, становится, таким образом, главной задачей российских демократов.

Убийство Старовойтовой напомнило нам, что признание гражданской свободы, прав личности, верховенства закона базовой концепцией развития России – готовая общая платформа для всех демократических сил. Ни сегодняшняя КПРФ и ее сателлиты, ни национал-патриоты разных мастей органически не могут включиться в консенсус на этой основе, ибо они открыто исповедуют антилиберальные и антиправовые идеологии. Зато для всех других вход остается открытым – и это правильно.

Именно поэтому в первые дни после убийства демократическая общественность не только выразила негативное отношение к “чрезвычайным мерам”. Наметился и важный позитивный сдвиг в другом кардинально важном вопросе – объединении всех демократических сил, горячим сторонником которого была Г.В.Старовойтова. Призывы к объединению раздавались со всех сторон. В Петербурге демократы даже задумали перейти от слов к делу и попытаться координировать избирательную кампанию в местное Законодательное собрание.

Я было порадовался тому, что этот процесс сдвинулся наконец с мертвой точки, хотя и был бесконечно опечален тем, что толчком к объединению послужила трагическая гибель Галины Васильевны. Но, кажется, слишком рано радовался.

Через несколько дней наиболее сильная демократическая организация – партия “Яблоко” – устами своих вождей дала понять, что об объединении и мечтать нечего. Ближайший сподвижник Григория Явлинского, Вячеслав Игрунов, прямо заявил, что партии, лидерами которой являются Гайдар, Чубайс и прочие деятели, которые “довели страну до ее нынешнего состояния”, нет места в политической жизни. Инвективы Игрунова направлены против второго по влиянию демократического политического объединения – партии “Демократический выбор России”. Чуть позднее идею объединения категорически отверг и сам Явлинский.

“Яблочники” не первый раз торпедируют эту идею. Раньше я думал, что причиной этому – лидерские амбиции и политические расчеты. Сегодня мне начинает казаться, что дело обстоит куда хуже: личные мотивы ушли в подсознание и превратились в идеологию.

У Явлинского и его единомышленников имеются серьезные теоретические разногласия с ДВР и другими демократическими группировками – в первую очередь в области экономики.

Правда ли, что экономические и политические рецепты Григория Явлинского единственно верны и правильны для России? Возможно – да, а возможно – и нет; во всяком случае, не мне об этом судить – я мало что понимаю в экономике.

Но даже если Явлинский прав в своих социально-экономических воззрениях, более того, если даже он прав, обвиняя Гайдара, Чубайса и других, значит ли это, что его партия – единственная подлинно демократическая оппозиция и все инакомыслящие в демократическом движении – отступники и враги, с которыми нет и не может быть никакого соглашения?

Спор между “монетаризмом” и “кейнсианством” может быть чрезвычайно существенным для Великобритании или Германии. Но этот спор ни копейки не стоит в сегодняшней России. Перед нами стоит совершенно иной, уже упомянутый выше, выбор – между свободой и диктатурой, правом и произволом.

И напрасно вожди “Яблока” думают, что они могут уклониться от этого выбора. Да ведь это все неправда и лицемерие: они и не уклоняются. Тот же Игрунов в том же выступлении, лишив инакомыслящих демократов права на политическое существование, заявил, что не исключает вариант соглашения между “Яблоком” и объединением “Отечество”. Это значит, что всерьез обсуждается возможность, при которой крупнейшая демократическая партия будет поддерживать политическую игру нынешнего московского мэра – того самого, который прославился неуважением к федеральным законам, отстаиванием крепостного института “прописки” и неоднократными попытками очистить столицу от инородцев.

Что ж, Вячеслав Игрунов свой выбор сделал. Возможно, этот выбор принесет ему и его товарищам по партии политический успех – “твердая рука” нынче у избирателя в моде. Но я бы не хотел разделить с ними этот успех.

Игрунов и другие заявляют, что любой союз “Яблока” с ДВР и другими партиями демократической ориентации был бы предательством избирателей.

Если этот подход к проблеме действительно является истинно демократическим, то позвольте заявить: я, Сергей Ковалев, никакой не демократ.

Я всегда полагал, что демократия – это общественная свобода и верховенство закона, базирующегося на правах человека. И ничего больше.

Впрочем, может быть, никакого “спора о демократии” между мною и лидерами “Яблока” нет. Ведь неслучайно в своих публичных выступлениях последних лет они старательно избегают самого слова “демократия”. Может быть, потому, что сегодня в России оно непопулярно? Не знаю, все же не хотелось бы думать так о человеке, чью кандидатуру в президенты я поддерживал два года назад (кстати, вопреки решению моей собственной партии – ДВР). Но если это так, пусть каждый останется при своем: они – при своих политических успехах, а я – при своей позорной в глазах многих кличке “демократ”.

Меня не раз упрекали в том, что, будучи правозащитником, я открыто выражаю свои политические пристрастия, симпатии и антипатии. Предвижу, что и эта статья вызовет аналогичные упреки. Ну и пусть. Право в самом деле стоит вне политики, точнее – над политикой. Но это возможно только внутри определенной политической системы, которая называется демократией. К принципиальному политическому выбору между свободой и несвободой право небезразлично. Право, настоящее, а не липовое, всегда на стороне свободы – хотя бы потому, что настоящая, а не липовая, свобода всегда на стороне права.

Именно выбор между свободой и несвободой, и только он, единственно важен сегодня для будущего России.

Гибель Галины Старовойтовой, моего единомышленника и оппонента, – лишнее тому свидетельство.

Совершенно лишнее.

“Общая газета”,  18/19 от 13–19 мая 1999 г.

В Европе – война. А о войне – или плохо, или ничего.

Прославлять бомбы и ракеты, которые валятся на Югославию невесть откуда с неба и убивают людей, невозможно.

Проклинать НАТО? Оставим это занятие профессионалам (благо в нашей стране они в избытке еще с советских времен), а также тем, кто зарабатывает на этом политический капитал.

Честно говоря, ругать западных лидеров, решивших ракетно-бомбовым ударом развязать косовский узел, есть за что. Политическая и военная некомпетентность, блистательное невежество по части истории региона (если б знали – решились бы плеснуть натовского бензина в балканский костер?), безответственность по отношению к судьбе заложников – сотен тысяч косовских албанцев, – все это до боли знакомо нам хотя бы по Чечне. Но вправе ли я присоединять свой голос к хору критиков, ежели сам не могу предложить никакого разумного образа действий?

Пытаться “легитимизировать” военную акцию через Совет Безопасности ООН? А что изменила бы санкция Совета Безопасности? Да и не было бы ее никогда. А тогда что – сидеть и смотреть, как Слободан Милошевич наводит этнический порядок в Косове?

Оставим европейскую войну как таковую в покое. Посмотрим, что сделала эта война с нашим, российским обществом. Поговорим о приступе истерии, которой оказались подвержены неожиданно широкие его круги. О неожиданно слабом иммунитете наших сограждан против штампов дурно пахнущей пропаганды.

Что произошло со здравым смыслом народа? С совестью интеллигенции? С разумом нации? С осторожностью государственных мужей?

А ничего и не произошло. Какие у нас были здравый смысл, совесть, разум – такие и остались. Как и не было последних десяти–пятнадцати лет, страшных разоблачений прошлых гекатомб, надрывного призыва к “покаянию” (никто, правда, сам не каялся, но зато всякий призывал покаяться другого), пота и слез неудачной реформы, рухнувших надежд на демократию и свободу. Ненадолго хватило нашего европейства. Из глубин социального подсознания полезли “евразийские” хари: славянская да православная солидарность.

Это мы, что ли, оплот православия? Да подавляющее большинство наших сограждан какой рукой креститься выучили только вчера – и то нетвердо. О позавчерашнем же нашем благочестии внятно свидетельствуют развалины православных храмов по всей матушке России. Что до воплей о славянстве, то это – призыв уже не к религиозной и даже не к национальной, а к племенной солидарности. Такая солидарность к лицу разве что Черной Африке, да и то – не нынешней, а столетней давности.

Да и понимают ли толком те, кто кричит о славянском братстве, что мусульмане-босняки или католики-хорваты (и, кстати, “новые натовцы” – поляки с чехами) – те же славяне, только другой веры? А македонцы, или черногорцы, или те же украинцы, слямзившие наш Севастополь, – не только славяне, но и православные.

Похоже, все это – маски, карнавальные личины, масленичные хари (кстати, в старом значении слово “хари” и есть “маски”). Не так уж наша публика необразованна и глупа, чтобы не знать совсем общеизвестных фактов и не понимать очевидных вещей.

За всеми криками о братстве и солидарности стоит нечто совсем иное: обретение врага заклятого, желательно – извечного, без которого мы чувствуем себя сиротами.

И это даже не черта русского национального характера. Это – часть великого русского национального мифа.

Внешний враг, коварный, беспощадный и беспринципный (и, как правило, незримый), всегда был необходим тому типу государственности, который веками складывался в России. Правителям, начиная от Ивана Грозного, а то и раньше, надо же было как-то объяснить народу, почему, присвоив себе огромную, ни с чем не сравнимую власть над согражданами, они так неэффективно, бездарно и жестоко правят страной.

Но внешний враг был необходим и самим подданным. Ибо если не он, то кто виноват во всех наших неудачах, провалах. несчастьях?

На ком лежит ответственность за российскую нищету, за российские неурядицы, за вечное нестроение в российском государстве? Не на нас же самих – таких умных, добрых и талантливых! Он и виноват, супостат. Он, проклятый, порчу на нас напускает: то безбожным материализмом нас заразит, отравляет наши бедные головы, то идеалистическим дурманом. И, главное, без внешнего врага необъяснимым остается перманентное существование врага внутреннего: “агентов влияния”, “пятой колонны”, “отщепенцев”. Откуда бы ему завестись посреди нашей православной соборности? Так вот же откуда: враждебный Запад вербует! От него в конечном счете все наши невзгоды и беды: и “немецкие лекари”, что холерой русских людей травили, и нигилисты, прикончившие государя-императора, и шпионы, по заданию ЦРУ запустившие на наши поля колорадского жука...

Советская власть не выдумала ничего нового – она просто довела этот национальный комплекс неполноценности до шизофренического накала. Но когда эта власть лопнула, созданный ею образ империалистического врага тоже лопнул. И осталось у нас два пути для того, чтобы сохранить остатки самоуважения.

Сначала испробовали первый путь: немедленно, за полторы пятилетки, построить рай на земле, да такой, чтобы самим американцам от зависти тошно стало. Хоть об Америке мы ничего толком не знали, кроме того, что там свобода, изобилие и с утра до вечера по телеку голых баб показывают. А мы что, хуже?

Увы, ничего не получилось, кроме разве что телека.

И тогда пришлось судорожно вспоминать старые песни о главном. Все бы у нас вышло, конечно, и демократия, и рынок, и жизнь стала бы как в Лас-Вегасе – не жизнь, а сплошной праздник. Да вот пятая колонна помешала – проклятые демократы-рыночники, науськиваемые коварным Западом.

Правда, непонятно было. что плохого нам этот Запад делал. Вроде бы тянул нас за уши из дерьма: кредиты давал, гуманитарную помощь посылал, к сотрудничеству в международных делах звал. Конечно, всегда можно сказать, что кредиты нам давали, чтобы закабалить российскую экономику, гуманитарную помощь посылали, чтобы унизить нас подачками, а сотрудничать на международной арене звали из чистого коварства. Чтобы голову задурить.

Но все же как-то не вязались концы у патриотов-державников. И тут грянула балканская война.

Какая Югославия? Это по нам метит НАТО своими бомбами и ракетами, это великую Россию на колени хотят поставить. Сначала СССР развалили по указке заокеанских подрывных центров, чтобы мы, не дай бог, коммунизма не построили; теперь интригуют против нас, чтобы у нас Лас-Вегас не получился. Боятся, твари, что наш Лас-Вегас пошибче ихнего будет.

Усталость, неудачи, разочарования, – все, что накопилось за десять лет реформ, выливается сейчас мощным потоком народного негодования.

Что же касается братьев по разуму, советских интеллигентов, вливающихся в общий хор хулы на агрессора, то к их растерянности, искренним сожалениям и вполне обоснованным опасениям примешивается еще и горькая обида на западную демократию: что же это вы, ребята, так нас подвели!

Сказать это вслух – неудобно: вроде получается, что отчаянная (да, да, согласен – и неумелая, и неумная!) попытка спасти два миллиона человек от геноцида не должна была иметь место, потому что тем самым под угрозой оказались мы, российские демократы и либералы. Невысказанный (или, кажется, уже кем-то даже и высказанный?) упрек Западу со стороны моих единомышленников-демократов состоит в том, что он, Запад, ради албанских мужиков поставил на карту судьбу российской демократии.

Но и так выразиться тоже не вполне удобно – мы же все-таки интеллигенты и гуманисты.

И тут на помощь приходит убойный аргумент – право.

Страны НАТО нарушили нормы и процедуры международного правопорядка! Они развалили всю послевоенную мировую систему поддержания законности в международных отношениях! Они попрали собственные идеалы, кои, как мы твердо выучили, провозглашают право высшей ценностью человеческого общежития! Они применяют двойные стандарты, что, разумеется, несовместимо со справедливостью!

Оговорюсь сразу: последний упрек Западу я вполне разделяю. Запад давно и прочно погряз в грехе “двойных стандартов” в международной политике. Доказательств тому тьма: возьмем хотя бы удивительную толерантность европейской демократии по отношению к Турции, армия которой не первый год проделывает с курдами все то же, что Милошевич проделывает с албанцами. Или – зачем за примерами за море ходить – столь же умилительная терпимость к России в годы кавказской войны. Конечно, и Москву, и Анкару деликатно пожурили в Совете Европы, а Турцию вон даже в Европейское сообщество не допускают, – но ведь не пытаются же решить проблему бомбами и ракетами. И, к слову сказать, пытаясь сдержать таким образом карателей Милошевича, даже для виду не удосужились побомбить базы албанских партизан, вполне заработавших этот знак внимания своими террористическими действиями. Все это – одна из причин, по которым я не верю в искренность европейских и американских лидеров в отношении Югославии и не одобряю военной акции на Балканах.

Но я ведь пишу не об их акции, а о нашей реакции.

Так вот: безукоризненная внешне критика действий Североатлантического альянса в Югославии с позиций права не выдерживает, на мой взгляд, контркритики. Мы забываем, что право – не самоцель и не религиозная догма, а всего лишь путь к справедливости и безопасности. Мы забываем, что нормы права чего-то стоят лишь тогда, когда они обеспечивают права, свободу и достоинство человека. Мы забываем, что мировой правопорядок, такой, каким он сложился после Второй мировой войны, был заложен в городе Нюрнберге, в ходе одного из самых антиправовых и одного из самых справедливых судебных процессов в истории.

Имеет ли права Слободан Милошевич? Да, разумеется. И первое из этих прав – его право на защиту лучшими адвокатами Европы.

Имеет ли права сербский народ? Безусловно и несомненно. И главное его право на восстание против тирании, позорящей его имя и честь. А затем – право на достойное правительство, сформированное народом и работающее во имя народа. Будем надеяться, что рано или поздно сербы воспользуются своим правом на демократию.

Имеют ли права косовские албанцы? Я бы и пальцем не пошевелил, если бы они отстаивали свое “право на самоопределение” – пустую и вредную погремушку, привешенную к концепции прав человека Вильсоном и Лениным в начале столетия. Реки крови пролились во имя этого “права” – но стал ли кто-нибудь счастливее там, где оно осуществилось? Однако сейчас попирается другое право албанцев – их право на жизнь и на национальное существование.

Мы можем возражать против очевидной глупости и бесполезности натовских действий. Мы можем (к сожалению, с серьезными для того основаниями) искать в югославской политике Запада своекорыстие и прагматизм. Но мы не можем забывать при этом ни о сотнях тысяч людей, чья жизнь повисла на волоске, ни о тех – тысячах? десятках тысяч? – чья жизнь уже оборвана пулями карателей.

Повторяю: я говорю не о “них” – натовцах, а о нас. О нашем разуме, совести, человечности.

Что же делать людям, сохранившим перед лицом балканского кризиса разум и совесть?

Да все то же, что мы должны были сделать уже давно, – и не сделаем, по всей видимости, никогда. Объединиться. Объединить наши усилия в борьбе – не против НАТО и не за НАТО, – а против фашистской угрозы в России.

Не спорю, выработать принципиальную оценку событий на Балканах – очень важно для нас всех. Мы в ответе за каждую пулю, выпущенную там по живой цели (и за каждую ракету, конечно); в ответе не как славяне и не как православные, а как члены человеческого сообщества, которое, когда речь заходит о правах человека и других гуманитарных ценностях, не признает и не должно признавать государственных границ. Но прежде всего мы в ответе за собственную страну! И как граждане этой страны, мы – журналисты, политики, ученые, бизнесмены – все, в ком еще говорит голос чести и здравого смысла, – не вправе поддаваться всеобщей истерике. Как бы это ни было безнадежно, мы должны пытаться активно противопоставить этой истерике разумные и спокойные соображения.

Нас осталось мало. Нас много меньше, чем десять лет назад. Нас меньше, чем год назад. Нас, увы, меньше, чем месяц назад. Но нас это не должно смущать.

Не желаю играть в безнравственные игры

Уважаемые коллеги!

Наше высокое собрание определенно собралось посвятить ближайшие дни процедуре, известной под названием “отрешение Президента от должности”.

Я не намерен разделить с вами это увлекательное занятие. У меня есть более серьезные дела, и тратить на политические спектакли свое, оплачиваемое избирателями, время я не считаю возможным. Тем не менее, считаю своей обязанностью высказать свое мнение по этому вопросу. Мне представляется вполне уместным выступить в эпистолярном жанре, тем более что я давно уже потерял надежду на то, что мне когда-нибудь и по какому бы то ни было поводу дадут выступить с трибуны этой Думы. Посему – прошу считать данное заявление выступлением по мотивам голосования.

Борис Ельцин – очень плохой Президент, неспособный и слабый. И, тем не менее, я призываю вас не голосовать за импичмент. Почему?

По трем причинам.

Во-первых, потому что это было бы крайне безответственно по отношению к стране. В нынешней и без того неустойчивой политической ситуации в стране такой резкий шаг, как решение Думы о досрочном прекращении президентских полномочий, может привести к полному хаосу. Нам, что, мало глупостей, которые совершает сам Президент? Мы хотим добавить свой, парламентский вклад в дестабилизацию российской демократии? Не сомневаюсь, что многие из нас именно этого и хотят, – но, надеюсь, не триста же человек из четырехсот пятидесяти!

Во-вторых, потому что невооруженным глазом видно: инициаторы и организаторы импичмента не преследуют никаких других целей, кроме собственной политической выгоды. Согласны ли те депутаты, которые хоть капельку думают о будущем России, быть статистами в политическом спектакле?

И, в-третьих, потому, что Конституция РФ не предусматривает отрешение Президента от должности за слабость и неспособность как таковые. И это справедливо: страна должна иметь такого Президента, какого она выбрала. Положа руку на сердце: разве мы с вами – не самый отвратительный парламент во всей мировой истории? Однако мы выбраны народом, и разогнать нас просто за то, что мы внушаем большинству наших избирателей омерзение и брезгливость, было бы неправильно и противозаконно. Так же обстоит дело и с Президентом.

Отрешение Президента от должности (не просто досрочное прекращение его полномочий, а именно отрешение) возможно лишь в случае совершения им тяжкого преступления. Какие же тяжкие преступления Бориса Ельцина предлагается рассмотреть Думе?

Было бы глупо всерьез спорить с обвинением в “геноциде русского народа”. Даже если представить себе, что за этой безграмотной формулировкой, заимствованной из клише черносотенной прессы, может скрываться какое-то конкретное содержание, то перевести это содержание на нормальный русский язык можно только одним способом: Ельцин проводил плохую и вредную политику, не способствовавшую процветанию России, – т.е., опять-таки, оказался слабым и неспособным. Но оценка политики выборного должностного лица может исходить только от одного субъекта политических отношений – от избирателей. “Плохая политика”, как ее ни назови, – хоть геноцидом, хоть глупостью, – состава преступления не образует.

К этой же категории относится и обвинение в “развале армии”. Единственное замечание, которое можно добавить к этому пункту: характерно, что левое большинство Думы обеспокоено развалом не, скажем, социального обеспечения, или здравоохранения, или фундаментальной науки, а именно армии. Что ж, это лишь говорит о социальных приоритетах наших левых.

Подписание Беловежских соглашений в 1991 году? Не вступая в полемику с теми, кто видит в этом “измену Родине”, хочу обратить ваше внимание лишь на два обстоятельства.

Первое: это событие, как бы его ни оценивать, стало началом нынешней российской государственности и, в частности, дало нам право заседать в парламенте суверенной державы. Во всяком случае, если этот пункт будет утвержден Государственной Думой, единственно возможным логическим следствием его должен стать созыв Съезда народных депутатов СССР в том составе, в котором он существовал в 1991 г. и признание именно этого Съезда высшей властью в нашей стране. Так что будьте осторожны, коллеги: как бы не нарваться на встречное обвинение в государственной измене, выражающейся в подрыве государственного суверенитета Российской Федерации.

И второе: не изволите ли вы вспомнить результаты голосования по ратификации Беловежских соглашений в Верховном Совете России – прямом предшественнике нынешнего Федерального Собрания? Утвержденные почти единогласно, они тем самым стали законом Российской Федерации. И закон этот никем пока не отменен. А ведь многие из тех, что тогда голосовал за ратификацию, сейчас заседают среди нас. Интересно, как они намерены голосовать по этому пункту обвинения?

Разгон Верховного Совета в октябре 1993 года? С этим пунктом обвинения ситуация примерно такая же, как и с предыдущим. Результатом этих (согласен, неправовых) действий Бориса Ельцина стало принятие нынешней Конституции, которая, – хороша она или плоха, – единственный источник легитимности не только действующего Президента, но и нашего с вами законодательного корпуса. Вы считаете эти действия Ельцина преступными? Вы всегда так считали? И, тем не менее, сочли себя вправе баллотироваться в парламент, созданный в результате этих преступных действий? Но тогда вы, извините, должны рассматриваться если не как соучастники, то – как люди, сознательно воспользовавшиеся плодами преступления. Во всяком случае, если этот пункт будет утвержден Государственной Думой, единственно возможным логическим следствием его должен стать немедленный самороспуск Государственной Думы и Совета Федерации и передача власти Съезду народных депутатов России в том составе, в котором он существовал в 1993 г.

Наконец, самый, на мой взгляд, мотивированный пункт обвинения: война в Чечне. Да, это действительно было очень похоже на тяжкое государственное преступление. Да, Президент несет львиную долю ответственности за кровопролитие на Северном Кавказе. И у Думы есть, вероятно, юридическое право выдвинуть против Ельцина такое обвинение. Но есть ли у нее на это моральное право? Мне кажется, что нет.

Решительные действия Государственной Думы предшествующего созыва могли прекратить войну в самом начале. Решительные действия нынешней Думы вполне могли остановить ее на несколько месяцев раньше, что сберегло бы тысячи человеческих жизней и в какой-то мере сохранило бы честь России. Ничего этого не было сделано. И вот теперь, спустя почти три года после окончания военных действий, Дума вдруг обнаруживает, что, оказывается, имело место преступление и что самое время покарать преступника. Лови его, пока не сбежал!

Я не спрашиваю вас, не стыдно ли вам будет глядеть в глаза своим избирателям. Но своим детям, – неужели тоже не стыдно?

В течение этой войны я, ей-Богу, был не самым робким из обвинителей Президента Ельцина. Но если бы я сегодня решил участвовать в голосовании, то по этому пункту я бы воздержался.

Но я вообще не буду принимать участия в процедуре импичмента.

Я не желаю играть в безнравственные игры.

Сергей Ковалев