Российская газета, ноябрь или декабрь 1993 г.

Четыре года назад меня выдвинули в парламент страны, именовавшейся в то время “РСФСР”. Сегодня я оказался одним из лидеров политического блока, в названии которого присутствует подлинное имя моей страны – блока “Выбор России”. Политическая ответственность, да и простая честность требуют, чтобы человек, решившийся предложить народу свои услуги в качестве законодателя, рассказал бы избирателям, – как тем, кто голосовал за меня в марте 1990 года, так и тем, кто решит отдать свои голоса за представляемый мной блок, – какие цели ставит перед собой “Выбор России” и какими путями мы намерены этих целей добиваться.

Так случилось, что последние двадцать пять лет моей жизни были связаны с проблемами обеспечения и защиты прав человека. И сегодня мне хотелось бы взглянуть на наши задачи именно под этим углом зрения, тем более, что, по моему глубокому убеждению, именно права человека – тот фундамент, на котором только и можно выстроить здание новой российской государственности.

Девиз “Выбора России” в нынешней избирательной кампании – “Свобода, собственность, порядок”. Права личности в сознании людей более всего ассоциируются со свободой – с нее и начнем.

При прежнем политическом режиме государственная власть претендовала на всеобъемлющее регулирование всех сторон жизни своих граждан, от колыбели и до могилы. Эта претензия, разумеется, была несовместима с правами человека и, в первую очередь, с тем, что составляет основу этих прав: свободой слова, свободой мысли, свободой совести. Советская власть считала – как мы теперь убедились, небезосновательно, – что, ослабив тотальный контроль над человеком хотя бы в одной из этих областей, она не сможет удержать его и в остальных сферах. Духовно раскрепощенный человек не может оставаться рабом; он начинает требовать для себя права на участие в политической, экономической и других сторонах жизни общества. Именно это мы наблюдали в течение 1987–1991 гг. В конце концов, в августе 1991 общество выкинуло на обочину истории ту структуру, которая, притворяясь политической партией, представляла из себя на самом деле систему обеспечения всеобщего рабства и бесправия – я имею в виду КПСС.

Говоря о всеобщем рабстве, я вовсе не хочу изобразить дело так, будто вся наша жизнь представляла собой набор апокалиптических ужасов. Рабство – это совсем не обязательно свист кнута, звон кандалов, рынки живого товара, надрывающиеся от непосильной работы невольники. У нас все это было в период становления строя и называлось сталинским ГУЛагом; позднее красочная атрибутика насилия сохранялась лишь для запугивания непокорных и не касалась большинства населения. Рабство – это более или менее сытная (но обязательно регулярная!) пища. Это – жилье, пусть плохое, но практически бесплатное. Это – отсутствие каких бы то ни было забот, за исключением бытовых; все заботы более высокого уровня берет на себя хозяин жизни – государство. Взамен от нас требовалось лишь одно – не лезть, куда не просят, и не портить игру, идущую по не нами установленным правилам. Зато и бремя ответственности за последствия наших поступков как бы и не лежало на нас. И совершенно правильно идеологи марксизма рассматривали высшую стадию социалистического строя, коммунизм, как конец человеческой истории в ее старом понимании. Рабское состояние действительно выводит человека за рамки исторического процесса. А у нас это состояние впервые удалось распространить на все общество. Великая страна и народы, ее населяющие, выпали из истории целиком, без остатка. Некоторое время наш паровоз еще летел вперед, скорее всего по инерции, а затем начал все больше замедлять ход. Иначе и быть не могло, ведь двигателем прогресса во все времена была личная инициатива, а личная инициатива немыслима без свободы личности. Коммуна, остановка в которой была нам обещана в начале пути, оказалась глухим полустанком под названием “застой”.

Именно здесь, в безвременье застоя, мыслящая Россия начала долгий, мучительный, по сию пору не закончившийся еще процесс освобождения. Поначалу это был путь одиночек, путь самоосвобождения от политических, культурных, правовых догм, путь осмысления прошлого и выработки личностной позиции по отношению к настоящему. Именно тогда в обществе начала вырабатываться концепция, вокруг которой объединились люди самых различных убеждений и устремлений – концепция прав человека как основы общественной жизни. Эта идея сразу была воспринята властью как подрывная – да она и в самом деле подрывала основы строя, базировавшегося на всеобщем бесправии и коллективной безответственности. Репрессии, обрушившиеся на правозащитников в 1960–1980-е гг., были лишь внешним выражением несовместимости этого строя со свободой личности. В этот период нарушения прав человека являлись, если можно так выразиться, монополией высших органов государственной власти, и поэтому борьба за эти права означала прямую конфронтацию с государством.

В ходе событий 1987–1991 гг. в это противостояние были вовлечены огромные массы людей. Оказалось, что рабство невыносимо не только для интеллигенции, которая, по российской традиции, всегда была оппозиционно настроена по отношению к власть имущим. Оно неприемлемо для большинства населения страны, решительно поддержавшего демократическую оппозицию в ее борьбе за политическую свободу. Власть, стопроцентно отделенная от общества, пожинала плоды своего отчуждения. Внешним выражением этого отчуждения было всевластие КПСС, и усилия демократов были направлены, в первую очередь, против КПСС как универсального способа осуществления властных функций. Характерно, что в борьбе против КПСС не последнюю роль играли сами члены этой “партии”, включая представителей высшего эшелона. Ничего удивительного: формальная псевдопричастность к правящим структурам при полной невозможности реально влиять на ход вещей – ситуация куда более унизительная, чем мы, беспартийные, можем себе представить. Именно среди членов КПСС встречались наиболее яростные и последовательные антикоммунисты.

Борьба за права человека в период перестройки выглядела совершенно иначе, чем при Брежневе и Андропове. Часть московских партийно-правительственных верхов не хотела применять против оппозиции политические репрессии, да и те, кто хотел, уже не мог к ним прибегнуть – возрастающая общественная активность попросту не позволила бы им этого сделать. Очень быстро выяснилось, что, кроме политических репрессий, у старого режима, собственно, и не было никаких других убедительных аргументов. Робкие попытки реанимировать традиционные методы расправы с “инакомыслием” (а о каком инакомыслии можно было всерьез говорить, когда “инакомыслящей” стала, по существу, вся страна?), изредка – по преимуществу, в провинции – предпринимавшиеся по отношению к независимой прессе и наиболее активным участникам массовых митингов и манифестаций, наталкивались на растущее противодействие масс и кончались, как правило, ничем. Фактически завоеванную обществом свободу слова легализовал Закон о средствах массовой информации 1990 г., отменивший предварительную цензуру. Естественным и неизбежным следствием этого процесса стало крушение власти КПСС в августе 1991 г. Россия добилась политической свободы.

Конечно, это не значит, что можно успокоиться и считать, что поскольку с 22 августа 1991 года мы живем в свободной стране, то, уж политические-то права и свободы граждан России обеспечены раз и навсегда. Свобода – это (в отличие от рабства) вообще не состояние, а процесс развития, процесс, который неразрывно связан с гражданской ответственностью. Свобода не может существовать без охраны Закона. У нас же основы политической свободы практически не обеспечены никакими правовыми нормами. Мы видели, с какой легкостью посягало на российскую свободу реакционное большинство бывшего Верховного Совета. Последнее время он сам по себе представлял угрозу правам человека в России, “исправляя” те немногие законы, которые были вполне демократичны, либо ухудшая и без того плохие. Блокирование руководства ВС с откровенными фашистами и попытка вооруженного фашистского мятежа – логичное завершение карьеры этого руководства.

При всем этом, однако, ВС оставался пусть скверным, но хоть каким-то противовесом другим ветвям власти. Его роспуск и фактический паралич Конституционного суда создали потенциально опасную ситуацию. И дело не в намерениях исполнительной власти. Дело в глубоких закономерностях развития всякого государства и всякой власти. История свидетельствует, что любая власть, если ее ничто не ограничивает и не сдерживает, тяготеет к авторитарным и тоталитарным режимам.

Полагаю, что президент, идя на такой крайний шаг, как роспуск Верховного Совета, понимал как те опасности, которыми было чревато продолжение разрушительной деятельности этого органа, так и те, которые подстерегают страну, оставшуюся фактически без законодательной власти. Именно этими соображениями продиктованы и предельно сжатые сроки проведения выборов в новое Федеральное Собрание, и способ выработки и принятия новой Конституции – быть может, не самый лучший, но, во всяком случае, самый быстрый. Оба эти института – Федеральное Собрание и Конституция – должны стать надежными гарантами нашей свободы.

Вторая часть девиза “Выбора России” – собственность. О месте этого понятия в экономической программе блока писали много, и я не хотел бы повторяться, тем более, что я не экономист. Просто жизнь научила меня доверять профессионалам – а Гайдар и его сотрудники, на мой взгляд, являются профессионалами высокого класса. Понимаю, что в России найдется немало людей, которые придерживаются прямо противоположного взгляда на реформу и ее последствия. Но, в конце концов, любая теория проверяется практикой. А чтобы “проверить” Гайдара, достаточно кинуть взгляд на то, что происходит сейчас в “ближнем зарубежье”, там, где так и не решились перейти от слов к действиям. Например, на Украине, где на нас и на наши рубли смотрят сегодня примерно так, как мы смотрим на немцев и на их марки. Однако, эта статья, повторяю, не об экономике. Наличие в программе слова “собственность” интересует меня, прежде всего, с точки зрения права.

О том, что собственность является еще и правом, люди догадались довольно давно. Еще на заре европейской свободы, в 1789 г., в начале Французской революции Декларация прав человека и гражданина объявляла собственность “священной и неприкосновенной”. Впрочем, в школе нас учили, что соответствующий пункт Декларации является реакционным и портит весь документ. Нужно было пережить опыт крушения социалистической утопии, чтобы понять: далеко не случайно право собственности присутствует и в этом, и во многих других документах, утверждающих права человека.

Дело в том, что собственность – это материальная, экономическая сторона независимости человека. Если собственность защищена законом, у людей появляется возможность хотя бы материально не зависеть от государства. Государства-хозяева, государства, объявлявшие себя верховными собственниками своих стран, известны в истории и раньше – на Востоке, например. И не было случая, чтобы образ правления в этих государствах отличался от деспотии. Россия – не исключение. Давайте посмотрим, к чему привело 75-летнее господство т.н. “общественных форм собственности”.

Во-первых, все мы – рабочие, ученые, продавцы, инженеры – оказались наемными служащими у одного и того же хозяина: государства, власть которого над личностью стала таким образом абсолютной.

Во-вторых, само государство, безгранично расширив свои функции, превратилось в орду чиновников, главной задачей которых является производство бумаг и воспроизводство самого аппарата. Для такого монстра единственный способ выжить – это силовое устранение всего, что встает ему поперек дороги, будь то человек или идея. Недаром становление режима было связано с физическим уничтожением целых социальных классов, народов, культур – иначе и быть не могло.

В-третьих, получив абсолютную власть, аппарат принялся переделывать по своему образу и подобию общество и человека. В результате каждый из нас исполняет две социальные роли. На работе мы все – госслужащие, и поэтому оказываемся главней остального населения. Врач главней пациента, продавец – покупателя, клерк – посетителя, милиционер – прохожего. Еще бы, ведь врач, милиционер и т.п. – “при исполнении”. Но, выходя за проходную или переодеваясь в гражданское, мы автоматически становимся обыкновенными гражданами (не правда ли, символично, что это слово употребляется у нас, как знак правовой неполноценности?). И если мне, предположим, мастеру в телеателье, сегодня пришлось дать взятку паспортистке в отделении милиции за выполнение ею ее же прямых служебных обязанностей, то меня слабо утешает то обстоятельство, что завтра, когда она придет в булочную, ее обвесит продавец за прилавком – при исполнении своих. Ну, а когда, вернувшись домой, этот продавец включит отремонтированный мною телевизор – позвольте уж мне не отвечать за последствия. “Госсобственность” автоматически порождает рабскую психологию: хамство, коррупцию, недобросовестность, пренебрежение к праву и закону.

В-четвертых, наличие всепроникающих государственных структур, доходящих до каждого рабочего места, и соединяющихся где-то на вершине пирамиды власти, привело к тому, что единственный известный нам способ защиты от начальства – это апелляция к начальству высшему. Даже если кому-то и удается отстоять таким путем свои интересы, назвать их правами никак нельзя; что достается сверху, сверху же и отнимается.

Почему приватизация госсобственности может изменить ситуацию с правами и достоинством личности в нашей стране? Да хотя бы потому, что из частной собственности неизбежно вырастает и свобода предпринимательства. А вместе со свободой предпринимательства на смену иерархическим неравноправным отношениям (“начальник–подчиненный”) приходит иной тип отношений – договор между равноправными партнерами. Свобода предпринимательства не может существовать в неправовом обществе; везде, где она появляется, между людьми возникают правовые отношения. При этом совершенно несущественно, владеете ли вы сами сколько-нибудь значительной собственностью или нет – правовые отношения распространяются и на вас. Работа по найму у собственника средств производства (таковым, кстати, может быть и государство; важно лишь, чтобы оно было не единственным собственником) – это ведь тоже договор между равноправными и равно заинтересованными друг в друге партнерами.

Мы поражаемся тому, что Германии, Италии, Испании, Португалии удалось в течение всего нескольких лет перейти от фашистских или полуфашистских режимов к демократии и либерализму. Но мы забываем, что в этих странах почти в неприкосновенности сохранялась экономическая база свободы – частная собственность. К несчастью, у нас – другая ситуация. Тем важнее как можно быстрее перейти к новым отношениям собственности, основанным на праве.

Ни политическая свобода, ни изменение отношений собственности сами по себе еще не обеспечивают полностью права и свободы личности. Я полагаю, что за последние два года мы достигли одного из самых высоких в мире уровней политической свободы; приватизация также начинает набирать обороты. Однако обеспечили ли мы наших граждан надежной защитой от произвола, беззакония, насилия, унижения их человеческого достоинства? Опыт работы в Комитете по правам человека Верховного Совета Российской Федерации позволяет мне с уверенностью утверждать, что россияне страдают от всего этого не меньше, а, может быть, даже больше, чем прежде.

Оно и понятно: раньше монополией на произвол и беззаконие обладал исключительно аппарат центральной власти. Местная самодеятельность в этом вопросе не поощрялась и, скорее, сдерживалась центром. Теперь же бесчисленная армия чиновников на местах, не чувствуя на себе сдерживающей узды, ощутила свое собственное всевластие. Сегодня каждый районный налоговый инспектор, каждый начальник РЭУ, каждый постовой милиционер стал маленьким Генеральным секретарем. И, будьте уверены, за каждую крупицу свалившихся на него возможностей он будет бороться до последней капли крови – чужой, разумеется. Вот парадокс эпохи: сегодня каждый может, не особенно рискуя, публично выступать против, скажем, правительства и Президента. Но пусть попробует провинциальный борец за справедливость выступить против своего непосредственного начальства на службе или против торговой мафии в государственных структурах распределения!

Хамство в магазинах, разгильдяйство на работе, вымогательство в официальных учреждениях, преступность на улицах – это ведь тоже не что иное, как ущемление наших прав и попрание нашего достоинства. Неуважение к человеку разлито в воздухе нашей страны, вошло в плоть и кровь каждого из нас, проявляется при любом соприкосновении с власть имущими на любом уровне. Это результат векового российского небрежения правом, усугубленного десятилетиями тотального всевластия государства. Избавившись от диктатуры КПСС в 1991-м, покончив с советской властью в 1993-м, мы остались наедине сами с собой.

Следующим этапом правового беспредела может стать лишь война всех против всех, не ограниченная какими-либо законными рамками, т.е. полная криминализация общественных отношений. Это будет означать новую Смуту, с неизбежным последующим приходом к власти сторонников “твердой руки” – иные политики регионального масштаба уже вовсю эксплуатируют этот лозунг – и возвращением России к тоталитаризму. В этой России не будет места ни демократии, ни законности, ни правам человека. В этой России не будет ни свободы, ни собственности, ни порядка (иного, чем ГУЛаговский).

Попытки апеллировать к новым демократическим структурам власти (жалобами на нарушения закона уже сейчас завалена наша Комиссия по правам человека, созданная президентским Указом в сентябре этого года) – лишь знак бессилия граждан перед произволом. Далеко не каждый человек отдает себе отчет в том, что демократия и свобода сами по себе не могут и не должны автоматически обеспечивать права и достоинство граждан. Демократия и свобода лишь задают те “рамочные” соглашения, те граничные условия общественной жизни, при которых становится возможной успешная защита самим человеком своих прав и достоинства. Если вашу честь и ваши права защищаете не вы сами, а дядя – неважно, называется ли он Центральным Комитетом КПСС, или Комитетом по правам человека, или Президентом – то и права эти не ваши. Они дарованы вам дядей, и дядей же могут быть отобраны обратно, за ненадобностью.

К сожалению, массовая психология, воспитанная десятилетиями тоталитарного режима, не позволяет принять эту простую истину без внутреннего сопротивления. Советский человек – а в массе своей мы все еще советские люди, а не российские граждане, – пока не может себе представить ситуацию, при которой ему некуда пожаловаться на водопроводчика: ни в ЦК, ни Президенту, ни в ООН. И отсутствие карающей и милующей инстанции воспринимается как беспорядок, как паралич власти.

На самом деле, достоинство личности, “самостоянье человека”, его права по-настоящему обеспечиваются только в условиях политической свободы. Но для этого необходимо решительно порвать с византийско-ордынской традицией отношений между личностью и властью. Хамство, произвол, коррупция, неуважение к закону – это не столько результат деятельности каких-то определенных государственных институтов (милиция, КГБ, таможня, собес и т.д.), сколько наш способ жизни, наш ежедневный быт. Поэтому и механизм обеспечения наших прав необходим такой, чтобы он присутствовал во всех сферах жизни, на всех уровнях общественного бытия. Мы обязаны вооружить каждого гражданина средствами защиты против произвола.

Человечество знает лишь один такой механизм. Это – судебная система. Именно суд, а не пресса и не высокие государственные инстанции, должен в первую очередь заниматься защитой прав граждан. Суд, который имеется в наличии в любой медвежьей дыре; суд, не подчиненный никакой власти, кроме власти Закона; суд, независимый от сильных мира сего, неважно, что у них в кармане пиджака – партбилет или чековая книжка; суд, свободный от политических, религиозных, национальных и прочих пристрастий и предрассудков; суд, не подверженный массовым эмоциям; суд квалифицированный, быстрый – без спешки, дотошный – без волокиты; суд, равно доступный каждому и равно уважаемый всеми. Такой суд будет в состоянии оградить свободу, защитить собственность, поддержать порядок. Без такого суда все прекрасные формулировки главы второй проекта новой Конституции²³ останутся лишь на бумаге.

К сожалению, слово “суд” у нас связывают прежде всего не с торжеством закона и справедливости, а с наказанием виновных (или тех, кого общественное мнение сочтет таковыми). Часть наших соотечественников до сих пор уверена, что чем суровее наказание, тем оно справедливее. Распространенное утверждение: “При Сталине сажали – и был порядок, а вот сейчас сажать перестали, и порядка не стало”, – означает, что в умах многих людей понятия “порядок” и “свобода” противоположны. Они до сих пор не поняли, что настоящий порядок – это такое положение вещей, при котором никто не смеет нарушить наши права, унизить наше достоинство, ущемить нашу свободу. Власть, покушающаяся на нашу свободу, не менее преступна, чем бандит, покушающийся на наш кошелек. Произвол чиновников ничем не лучше уголовного беспредела. И задача правосудия, прежде всего, в том, чтобы равно охранять нас от тех и от других.

Мне могут возразить, что нет в России такого суда, и неоткуда ему взяться. Существующая судебная система впитала в себя традиции российского бесправия и произвола, помножив их на жестокость и лицемерие большевистского “классового подхода”. Наши судьи, прокуроры, адвокаты – плоть от плоти этой системы; многие, если не большинство из них, не только не поддержат никакой серьезной судебной реформы, но, наоборот, станут всячески ей мешать. Что на это ответить? Только одно: у России уже был один такой опыт. В 1863 г. она была страной безграмотных стряпчих, хищных чиновников и забитых мужиков. Через 20-25 лет после начала реформ она стала страной инженеров, врачей, учителей, юристов. Я не думаю, что мы настолько ничтожнее наших прадедов, что не сумеем даже повторить пройденный ими путь.

Построение новой России невозможно без обеспечении механизма судебной защиты прав граждан. Именно эта задача должна стать главной для нового Федерального собрания, которое будет избрано на всеобщих выборах 12 декабря. Основы конституционного строя, перечень политических и гражданских прав и свобод – все это сформулировано в проекте новой Конституции, на мой взгляд, вполне удовлетворительно и надежно защищено от посягательств со стороны любых политических авантюристов. Но для тех политических сил, которые одержат победу на выборах, эти права и свободы должны стать лишь отправной точкой для длительной и кропотливой работы по обеспечению граждан Российской Федерации реальными механизмами защиты своего достоинства и своих законных интересов.

Конечно, сама по себе реформа судопроизводства – условие необходимое, но еще не достаточное для того, чтобы эти механизмы действительно заработали. Нужно устранить неполноту законодательной базы, вооружить новые суды – новыми законами. К счастью, реформу судопроизводства, как и выработку основ нового гражданского, уголовного, административного законодательства, не обязательно начинать с нуля. Можно продолжить работу над законопроектами, разрабатывавшимися еще в стенах прежнего Верховного Совета и забуксовавшими там. Мне кажется, кроме того, что необходимо разработать и принять серьезную комплексную программу государственной поддержки правовой реформы.

Очень важно выработать систему исполнения судебных решений. Сейчас сплошь и рядом организации, ведомства, частные лица и даже государственные чиновники позволяют себе откровенно не подчиняться решениям суда. Это тенденция, если дать ей развиться, способна не просто окончательно разрушить веру в правосудие, но и полностью стереть грань между государственными структурами или частным бизнесом, с одной стороны, и уголовным миром – с другой. Эта проблема также должна быть решена Федеральным Собранием безотлагательно.

Конечно, защита прав человека должна осуществляться не только в судах. Необходимо внедрить соответствующие механизмы во все структуры всех ветвей власти. Собственно, эта работа уже делается; симптоматично, что одним из первых шагов Ельцина после роспуска Верховного Совета 21 сентября был Указ о создании специальной Комиссии по правам человека при Президенте РФ. По-видимому, соответствующая служба – в форме ли парламентского комитета, или в лице специального уполномоченного по правам человека (“служба омбудсмана”) – будет создана и Государственной Думой. ²⁴Важнейшую функцию “сторожевых псов” прав и свобод личности могут выполнять и неправительственные правозащитные организации – отечественные и международные. Все эти структуры должны, конечно, работать сообща.

И, тем не менее, я полагаю, что только когда в судебной практике появятся дела типа “Иванов против Российской Федерации”, “Петров против Министерства безопасности РФ”, “Сидоров против правительства Москвы”, “Смирнов против районного отделения милиции” – и когда в некоторых из этих случаев истцы будут иметь шанс выиграть процесс, а суд, вынося приговор, будет уверен в его исполнении – вот тогда у нас и будет сделан первый серьезный шаг к правовому обществу, к реальному обеспечению порядка и законности в стране.

Наши оппоненты из “национал-патриотического” лагеря много говорят сегодня об “особом” историческом пути России. В одном я с ними согласен: Россия действительно имеет свой особый путь к процветанию и стабильности. Этот путь, предсказанный Андреем Сахаровым, лежит перед нами – путь свободы, собственности, законности, гарантированных прав личности. Другие пути наша страна уже пробовала, и они привели ее в тупик.

12 декабря народ решит, по какой дороге нам идти.

(Об итогах выборов в Государственную Думу 12 декабря 1993 г.)

Выступление перед членами Совета по иностранной
политике США. Нью-Йорк, декабрь 1993 г.

Моя страна переживает сейчас один из самых сложных и драматических моментов в своей истории.

С одной стороны, принята новая Конституция, прошли первые с 1917 года демократические многопартийные выборы.

С другой стороны, на волне демократии в новый парламент прорвались и завоевали там довольно прочные позиции представители экстремистских политических течений. Среди них – Либерально-демократическая партия, во главе которой стоит человек, чьи взгляды полностью противоположны как либерализму, так и демократии. Полагаю, что многочисленные, в том числе программные, выступления этого человека, выступления, буквально пропитанные крайним национализмом и агрессивностью, апологетикой тоталитарных и милитаристских методов решения внутри- и внешнеполитических проблем, дают мне основания говорить, что на российской политической арене грозно заявила о себе новая сила, имя которой – фашизм.

Я не хотел бы драматизировать ситуацию. Бесспорно, приход к власти в России Владимира Жириновского и его партии означал бы крупнейшую геополитическую катастрофу, начиная с 1933 года. Но, по счастью, до рычагов власти они пока не добрались. И перспективы развития событий не в последнюю очередь зависят от нас с вами, от нашей стойкости, твердости наших демократических убеждений, трезвости и взвешенности наших оценок.

Я предполагаю, что многие в этой аудитории задают себе следующие вопросы:

1. Означает ли относительный успех партии Жириновского, а также, в меньшей степени, коммунистов, что российский народ сожалеет о коммунистическом строе или что он стремится к замене его фашистским режимом? Если это не так, то чем объясняются результаты последних выборов?

2. Возможно ли воспрепятствовать дальнейшему наступлению фашизма и коммунизма в России?

3. Каким должен стать ответ западных стран и, в частности, Соединенных Штатов, на новый вызов эпохи?

Я хотел бы поделиться с вами своими соображениями по этим вопросам, заранее оговорившись, что выступаю здесь не как один из лидеров блока “Выбор России”, не как вновь избранный депутат Государственной думы и не как председатель Комиссии по правам человека при Президенте Российской Федерации. Я буду излагать лишь свое личное мнение.

Итак, вопрос первый: действительно ли жители России поддерживают фашистские и коммунистические идеи в той степени, как это может показаться по итогам выборов в Федеральное собрание?

Прежде всего, многие избиратели голосовали не столько “за” – за Жириновского или за коммунистов, – сколько “против”. И в первую очередь – против издержек и тягот экономической реформы. Российский электорат в целом еще не привык к тому, что выборы – это и есть тот механизм, через который простые граждане осуществляют управление страной и зачастую воспринимает их просто как способ выразить правительству свое недовольство.

В этом нет ничего удивительного. Реформа в России началась всего два года назад, и все это время ей приходилось преодолевать бешеное сопротивление старой политической и хозяйственной элиты. Вероятно авторитарному правительству легче было бы справиться с этим сопротивлением. Но, вопреки распространенной легенде, Егор Гайдар отнюдь не склонен к авторитарным методам, а Борис Ельцин вовсе не стремится к личной диктатуре. Хорошо это или плохо – другой вопрос, зависящий от нашей веры в силу демократии. Лично я убежден в том, что у России просто нет иного выбора, кроме демократического. Но за этот выбор приходится платить, в том числе и компромиссами, не способствующими продвижению экономической реформы. Оглядываясь назад, я поражаюсь не тому, сколько ошибок мы успели сделать (хотя и их было достаточно), а тому, как далеко мы продвинулись за какие-нибудь два года. Мы сделали громадные шаги вперед, к свободе, к демократии, к рыночной экономике. Другое дело, что и эти шаги оказались в нашей сложной ситуации недостаточными и не предотвратили роста социальной напряженности. Наши противники умело этим воспользовались, и это – одна из причин их успехов на выборах.

Вторая серьезная причина – это расколотость демократических сил. В принципе, наличие демократической оппозиции демократическому правительству (точнее, правительству, в котором представлены также и демократы) – необходимое условие нормальной политической жизни. Конечно, при условии, что критика со стороны оппозиции будет честной и добросовестной, и что у этой оппозиции будет разработана серьезная альтернативная программа действий. К сожалению, оба эти условия не были соблюдены, что оттолкнуло избирателей не столько от подвергшегося массированной критике “проправительственного” блока “Выбор России”, сколько от демократов в целом. Именно этим объясняется необычно высокое для России число непроголосовавших, около 45 процентов. Таким образом, в то время как Жириновский и коммунисты мобилизовали весь свой электорат, демократы отпугнули значительную часть своего.

Конечно, надо отдать должное и самому Владимиру Жириновскому – он блестяще провел свою предвыборную кампанию, появившись на политической сцене буквально из небытия, так, что никто не успел адекватно отреагировать на возникшую опасность.

Российская демократия получила серьезный предметный урок, и, я уверен, он пойдет ей впрок. Уже сегодня в демократических лагерях раздаются голоса за преодоление раскола и за сплочение всех антифашистов. Уже сейчас мобилизуется антифашистский потенциал общества, а он громаден. Многие из тех, кто не пошел на выборы, будучи уверен в предопределенности победы демократов, поняли сейчас цену гражданской ответственности. Но и для некоторых из тех, кто голосовал за ЛДПР или КПРФ только для того, чтобы выразить свое неодобрение правительству, также наступило время отрезвления. Рискну высказать несколько парадоксальную гипотезу: если бы через две недели после состоявшихся выборов было бы назначено новое голосование, результаты его уже сейчас были бы совершенно иными.

Ответ на второй вопрос – как воспрепятствовать дальнейшим успехам крайних экстремистов – отчасти вытекает из уже сказанного. На парламентском уровне необходимо создать самую широкую демократическую коалицию антифашистской направленности, дабы блокировать действия экстремистских фракций. Необходимо также объединить усилия демократических сил вне стен Федерального собрания, с тем, чтобы уже сейчас, не дожидаясь парламентских выборов 1995 года и президентских – 1996-го, начать наступление. Правительство должно во что бы то ни стало оставаться реформаторским, ибо с 12 декабря часы реформы начали отсчитывать время, остающееся до финального свистка. Если до конца 1995 года удастся переломить экономическое положение к лучшему, и при этом заметно уменьшить рост напряженности в обществе, усилив социальные акценты реформы – следующие же выборы расставят все по своим местам, вернув как коммунистов, так и фашистов к их естественному положению политических маргиналов.

И, конечно же, кардинально важной является позиция Президента Ельцина. Я представляю себе, какое давление с разных сторон он сейчас испытывает. Вероятно, его пытаются толкать и на путь компромисса с фашизмом, и на путь компромисса с коммунизмом, и на путь авторитарных, антидемократических методов борьбы за сохранение своего влияния на страну. Однако, если Президент – глава государства и правительства, гарант Конституции, гарант прав и свобод человека в России – останется на занимаемой им в последнее время твердой позиции поддержки демократических сил и соблюдения прав человека, значение декабрьской неудачи будет в большой степени преодолено. Зная Президента, я имею все основания полагать, что так оно и будет. Для того, чтобы в этом увериться, достаточно, отрешившись от предвзятости, окинуть взглядом всю политическую эволюцию Бориса Ельцина, начиная от сотрудничества его с Андреем Сахаровым в Межрегиональной депутатской группе в 1989 г. Достаточно вспомнить его твердую и искреннюю поддержку Литве в январе 1991 года, его роль в августовских событиях, его последовательное стремление к компромиссу в период конфронтации с Верховным Советом, его принципиальную установку на возвращение к демократической процедуре после октябрьских событий 1993 года.

Разумеется, Президенту, в свою очередь, понадобится поддержка всех демократических сил, и не только в России.

В целом, я полагаю, что возможности демократических институтов, закрепленные в новой Конституции, вполне достаточны, чтобы нейтрализовать угрозу стране и миру.

И, наконец, последнее. В том, по какому пути пойдет Россия, немаловажную роль будет играть поведение демократических стран Запада, их правительств и их общественности. Я отдаю себе отчет в том, что в эти дни немало политических деятелей Запада задаются вопросом: не преждевременным ли и не чрезмерным ли был поворот от конфронтации в отношениях с Россией к политике сотрудничества и помощи? Не следует ли заморозить процесс сближения Запада с Россией и, отстранившись от российских проблем, выждать, чем кончится дело?

Я глубоко убежден: процесс сближения был не только не преждевременным, но и несколько запоздал; он не только не чрезмерен, но и недостаточен. Более активное вхождение России в клуб цивилизованных наций стало бы гарантией взаимных обязательств, позволило бы моей стране с меньшими потерями выходить из кризиса, выбило бы козыри из рук крайних антизападнических националистических сил в самой России. Перейти к более активному взаимодействию с демократической Россией, к более эффективной и решительной политике поддержки не поздно еще и сейчас. Эта политика могла бы включать в себя и корректное, но твердое высказывание своих позиций в тех случаях, когда те или иные силы в России предпринимали бы шаги, уводящие страну от демократического пути развития.

Противоположный сценарий – изоляция России на международной арене, сворачивание сотрудничества, усиление конфронтации – крайне опасен. Он опасен не только для моей страны, но и для всего мира, в том числе и для США. Этот сценарий приведет к росту в России империалистских, антизападных настроений, к возрастанию шансов агрессивных ультранационалистов в борьбе за власть и, в конечном счете, к повторению истории веймарской Германии, с неизбежным эпилогом.

Какого рода сотрудничество и помощь со стороны Запада представляется мне желательной и необходимой?

Во-первых, это – политическое сотрудничество с правительством и Президентом России; разумеется, постольку, поскольку они остаются на почве борьбы за демократию, на почве борьбы с экстремизмом.

Во-вторых, Запад мог бы оказывать значительное содействие конкретным аспектам реформы. Например, мне думается, что крайне важной и уместной была бы консультативная помощь в обеспечении демократического правопорядка в стране, в частности – поддержка судебной реформы, а также перестройки и укрепления правоохранительных структур. Не исключаю того, что материальная, финансовая поддержка была бы тоже кстати. Ведь фашизм – явление уголовно-политического характера, и именно слабость наших правоохранительных и судебных структур не в последнюю очередь сыграла свою роль в том, что политические маргиналы сегодня будут заседать в Федеральном Собрании. Барьер против фашизма может и должен быть поставлен рамками права, рамками правового государства.

В-третьих, сотрудничество с демократическими движениями и партиями внутри России должно развиваться в прямой зависимости от их способности к объединению, к созданию широкой коалиции в парламенте и за его пределами. И если политические амбиции тех или иных лидеров препятствуют такому объединению, Запад должен, с моей точки зрения, употребить все свое влияние и помочь нам добиться единства. Я имею в виду не только политическое, но и, в первую очередь, моральное влияние, в том числе – и на уровне личных контактов. Необходимо, чтобы каждый из нас, действующих политиков, осознал в полной мере свою ответственность перед историей.

В-четвертых, необходимо качественное изменение всей структуры экономического сотрудничества. Оно должно быть направлено в первую очередь на смягчение негативных социально-экономических последствий реформы экономики, на создание понятных людям социальных амортизаторов. В частности, необходима серьезная экономическая помощь процессу конверсии военной промышленности, с тем, чтобы рабочие и служащие предприятий оборонной промышленности не оказывались жертвами этого процесса. Разумеется, распределение средств должно оставаться в поле зрения наших западных партнеров на всех участках, вплоть до конечного адресата – в противном случае эти средства могут уйти в песок.

Кроме того, весьма возможно, что в настоящей ситуации наше правительство вынуждено будет пойти на определенные протекционистские меры, с тем, чтобы не допустить развала жизнеспособных отраслей российской промышленности. Я полагал бы, что разумной реакцией со стороны Запада было бы сдержанное понимание этих мер, их политической и экономической необходимости. Если бы меня спросили, какой представляется мне сегодня идеальная модель сотрудничества, скажем, США и России, то я бы сказал, что в этой модели главным элементом должны быть согласованные действия обоих правительств, так, чтобы протекционизм в одних отраслях дополнялся бы дифференцированным предоставлением государственных страховых гарантий инвестициям частного иностранного капитала в других. Критерий здесь очевиден: недопущение катастрофического спада российской экономики, с одной стороны, и необходимость ее структурной перестройки – с другой. При благоприятных обстоятельствах это сотрудничество могло бы дать огромные выгоды обеим нашим странам. Противоположный сценарий – коллапс российской экономики, хаос в России и неизбежный последующий приход к власти Жириновского – этого или другого – обойдется американскому налогоплательщику неизмеримо дороже.

Далее. Мне понятна тревога, которую сейчас испытывают многие ближние соседи нашей страны. Я полагаю, что им действительно необходимы какие-то международные гарантии их безопасности. Но я глубоко убежден в том, что такая система международных гарантий не может и не должна привести к изоляции России в военно-политическом плане. Это колоссально усилило бы позиции империалистских и реваншистских сил в России и подтолкнуло бы события в самом нежелательном для мира направлении.

И, наконец, последнее. Нам чрезвычайно важно сохранить и усилить информационный обмен между нашими странами. Одним из важнейших каналов такого обмена была радиостанция “Свобода”, финансировавшаяся Конгрессом США. В свете последних событий решение о постепенном сворачивании ее деятельности представляется мне, во всяком случае, преждевременным. Я надеюсь, что в настоящей ситуации Конгресс найдет возможность внести в это решение определенные коррективы. Вообще, интенсификация интеллектуального сотрудничества между нашими странами могла бы многое изменить к лучшему.

Доклад на ежегодном Сахаровском конгрессе
“Мир, прогресс, права человека”. Москва, 21 мая 1994 г.

Более четверти века назад Андрей Дмитриевич Сахаров впервые в нашей стране поставил вопрос об обеспечении прав личности как ключевом условии сохранения мира на планете и выживания человечества. Сегодня нам прежде всего следует отдать себе отчет в том, насколько мы продвинулись в этом направлении и какова сегодняшняя ситуация с правами человека в России.

Несомненно, мы бесконечно далеко ушли не только от декабря 1986 года, когда Сахаров был возвращен из горьковской ссылки, но и от декабря 1989 г. – даты его смерти. Мы живем в другой стране, где принята новая Конституция, провозгласившая права человека основой правовой системы вообще, где прошли первые за много десятилетий демократические выборы, где свободно сказанное слово не влечет за собой немедленных репрессий со стороны карательного аппарата государства. Россия и ее Президент сумели отстоять демократические завоевания народа, его свободу, от попыток вооруженного реванша, сумели заложить законодательные основы политической свободы и верховенства права. Намечаются тенденции к общественному согласию и примирению.

Но наше сегодняшнее заседание, вполне в духе Андрея Дмитриевича, носит не торжественно-юбилейный, а проблемный и деловой характер. Будущее России вновь под угрозой. В стране разворачивается общее контрнаступление сил, унаследовавших властные амбиции и стиль работы прежней партийно-советской номенклатуры. Эти силы отнюдь не склонны действовать в рамках права, основанного на принципах демократии и свободы. Наоборот, постоянно предпринимаются попытки атаковать сами эти принципы: то с позиций так называемого прагматизма, прикрываемого популистской социальной демагогией, а то и с позиций откровенного фашизма. Если этим попыткам не будет даваться отпор всеми институтами гражданского общества, то вскоре Россия может незаметно сползти в старое болото или, чего доброго, угодить в новое.

В настоящее время наша Комиссия подготовила обширный доклад о положении с правами человека в стране, который на днях будет вручен Президенту. Я хотел бы кратко ознакомить вас с основными положениями и выводами проблемной части этого доклада.

1. Отмечается неблагополучие с соблюдением прав человека в социальной сфере. Причины многочисленных нарушений здесь можно разделить на две группы: те, которые вытекают из неразработанности правовой базы регулирования и защиты интересов личности на федеральном и местном уровне; и те, что связаны с прямым пренебрежением государственных органов и должностных лиц к закону. Позволю себе небольшой комментарий к этому пункту доклада: оба эти фактора действуют в одном направлении: утверждение всевластия чиновника и бессилия граждан перед лицом произвола, безнаказанность должностных лиц, нарушающих права граждан, неслыханный рост социальной незащищенности граждан. Было бы наивным считать, что это положение – результат злой воли отдельных администраторов и руководителей ведомств. Оно отражает коллективное стремление аппаратного чиновничества к полновластию. Всеми силами тормозится работа по приведению законодательства в соответствие с нормами новой Конституции, отмена устаревших законов и принятие новых. Продолжается практика издания ведомствами и другими органами власти закрытых нормативных актов, в том числе – затрагивающих права и свободы граждан. Буксует реформа правоохранительных органов, судебная реформа. Если так будет продолжаться дальше, мы скоро с тоской начнем вспоминать большевистско-советскую государственную монополию на нарушение прав человека, по крайней мере, сдерживавшую произвол на местах.

2. Особым пунктом выделены нарушения прав человека в сфере экономики и трудовых отношений. В качестве нарушений прав человека упомянуты:

- несоблюдение сроков выплаты зарплаты, причем по действующему законодательству факт невыплаты зарплаты не рассматривается как основание для запуска механизма банкротства. Комиссия считает необходимым ввести в Закон о банкротстве соответствующее дополнение, позволяющее профсоюзам и трудовым коллективам при невыплате зарплаты ставить вопрос о банкротстве в форме санации, то есть смены руководства;

- нарушения прав работников при найме и увольнении, ставшие повсеместным явлением как на частных, так и на государственных предприятиях;

- нарушения законодательства о льготах и гарантиях для женщин, инвалидов, молодежи;

- дискриминация женщин при приеме на работу;

- неприспособленность к новым условиям существующих правовых норм и механизмов в области охраны труда;

- неподготовленность госслужб к решению проблем безработицы;

- проблема занятости подростков;

- ущемление на ряде предприятий прав профсоюзов;

Со своей стороны добавлю, что одной из основных причин нарушений прав граждан в сфере трудовых взаимоотношений является, разумеется, экономический кризис. Однако это не снимает с государства ответственность за скрупулезное соблюдение международно признанных правовых норм в этой области. Именно соблюдение и защита прав трудящихся, а не популистская демагогия, могут реально обеспечить социальную справедливость и общественное согласие в России.

3. Положение с правами человека в так называемых “закрытых” структурах. Имеется в виду, в первую очередь, армия и тюрьма. Ужасающая ситуация в этих сферах широко известна и неоднократно обсуждалась в печати. Поэтому отмечу лишь, что совокупность социальных, экономических и правовых причин привела к тому, что, по данным аналитического центра Администрации Президента, небоевые потери в наших Вооруженных Силах приобрели масштаб, подобного которому не знает ни одна армия мира. Что уж говорить о нарушениях прав человека, не повлекших за собой гибели или травматизма военнослужащих. Дело усугубляется еще и тем, что данные на эту тему до сих пор остаются засекреченными. Неразработанность правового статуса военнослужащих влечет за собой их правовую и социальную незащищенность, ставит их в положение граждан второго сорта, стимулирует произвол, “дедовщину”, преступность. Все это, мы полагаем, не увеличивает боеспособности армии и не повышает безопасность страны.

Особо нужно сказать о положении с альтернативной воинской службой. Отсутствие Закона, реализующего это положение Конституции, приводит к бесконечным правовым коллизиям, разрешать которые приходится судам. Должен с удовлетворением заметить, что судебная практика в этом вопросе все чаще исходит из принципа прямого действия Конституции. Но, конечно, судам было бы меньше работы, если бы этот принцип, наконец, усвоили и призывные комиссии.

4. Места заключения. Положение здесь немного изменилось к лучшему после принятия в июне 1992 года Закона “О внесении изменений и дополнений в Исправительно-трудовой, Уголовный и Уголовно-процессуальный кодексы РСФСР”. Однако фактическое положение дел в пенитенциарных учреждениях еще далеко от общепризнанных международных норм и просто от норм нравственности. В докладе отмечается отсутствие элементарных условий жизнедеятельности (что во многом объясняется критическим состоянием материально-технического обеспечения мест заключения), крайне низкий уровень медицинского обслуживания, продолжение гулаговских традиций произвола, неоправданного насилия, жестокого обращения с заключенными.

Особенно тяжелая обстановка сложилась в местах предварительного заключения. Люди, чья вина еще не доказана, годами содержатся там в условиях, намного худших, чем в местах отбывания наказания. Либерализация пенитенциарной системы почти не коснулась следственных тюрем; неоправданно широкое применение взятия под стражу подследственных и неоправданно длительные сроки предварительного заключения, разрешенные действующим законодательством, усугубляют положение.

Справедливости ради следует отметить, что руководство МВД и ГУИН хорошо понимает нашу озабоченность и проявляет редкую для ведомственной структуры готовность к конструктивному сотрудничеству. Но слишком многое упирается в экономические и кадровые проблемы, в несовершенство законодательства, в негативные тенденции правоохранительной практики.

5. Проблема беженцев и вынужденных переселенцев. Эта проблема сама по себе возникает, в основном, из-за массовых нарушений прав человека, национальной, религиозной и прочей дискриминации в некоторых регионах России и “ближнего зарубежья”. В феврале 1993 года были приняты соответствующие Законы, в которых отражены как общие международные принципы, так и российские особенности этого явления. Еще раньше была разработана и одобрена правительством долговременная республиканская программа “Миграция”, осуществление которой возложено на Федеральную миграционную службу России. Еще одна подобная программа была принята в ноябре 1993 года. Вопросами беженцев и вынужденных переселенцев занимается и ряд неправительственных, в том числе, международных организаций.

Я не буду говорить о том, что делается и уже сделано в этом плане. На самом деле, сделано немало. Тема моего выступления заставляет сосредоточиться на другом: на сознательном и бесцеремонном нарушении прав беженцев и переселенцев, демонстративном пренебрежении российским законодательством, игнорировании Конституции, которые позволяют себе высшие должностные лица некоторых регионов и даже правительство России. Особенно отличается в этом правительство Москвы, воспользовавшееся режимом чрезвычайного положения в городе в октябре прошлого года, чтобы издать целый ряд постановлений и распоряжений, грубо нарушающих права беженцев и переселенцев, а также инициировавшее аналогичное постановление Совета Министров – Правительства России от 13 октября. Все эти незаконные постановления и распоряжения продолжали применяться и после отмены чрезвычайного положения и даже после принятия новой Конституции. Беззаконие продолжается и по сей день. Обо всем этом также немало писалось; отмечу только, что помимо всего прочего это создает опаснейший прецедент безнаказанного пренебрежения региональных властей российскими законами.

К грубейшим нарушениям одного из фундаментальных прав граждан – права на свободный выбор места жительства – относятся и упорные попытки сохранить институт прописки. Более того, власти Москвы и Петербурга издали ряд постановлений, ограничивающие свободу передвижения даже по сравнению с теми правилами, которые действовали перед очередной “окончательной отменой” прописки в России осенью 1993 года.

В докладе затронут еще целый ряд тем, среди которых – поведение силовых и правоохранительных структур в Москве в период действия чрезвычайного положения ²⁵ и почти полное отсутствие со стороны прокуратуры попыток расследовать сопряженные с этим многочисленные нарушения законности. Упоминается и о том, как, под предлогом разрядки криминогенной обстановки, продолжаются чистки населенных пунктов от нежелательных элементов, в том числе и по этническим признакам.

Наступление на права и свободы граждан России продолжается. Последний пример, который не успел даже войти в текст доклада: законопроекты, подготовленные недавно думским Комитетом по безопасности. Авторы этих документов, под предлогом обеспечения безопасности свидетелей, фактически предлагают отказ от основных принципов судопроизводства – устности и состязательности судебного процесса.

Конечно, правоохранительным ведомствам удобнее бороться с преступностью, реанимируя в стране феодальный институт прописки или принципы инквизиционного процесса, чем пытаться обеспечить эффективность своей работы в новых для них условиях свободного и демократического правопорядка. Однако, уверяю вас, путь, при котором мы не столько создаем неудобства преступникам, сколько обеспечиваем комфортность ведомственному аппарату, не приведет и не может привести к реальному снижению преступности в стране.

Наступление на права и свободы граждан сопровождается попытками ограничить основное завоевание нашего народа за последние годы – гласность и свободу слова. Я не буду говорить о наиболее вопиющих случаях, таких, как позорное дело Вила Мирзоянова. Я не буду говорить о продолжающихся тенденциях поставить средства массовой информации в зависимость от той или иной ветви власти как на региональном, так и на федеральном уровне. Эти тенденции не новы, ими был славен еще прежний Верховный Совет. Однако, я надеюсь, что четвертая власть сумеет за себя постоять. Хуже обстоит дело с другим непременным атрибутом демократии – публичностью работы аппаратных структур. В последнее время отчетливо просматривается тенденция аппарата максимально закрыть свою деятельность. Это проявляется в неоправданном засекречивании данных, в ужесточении бюрократических правил доступа к информации, в отказе от контактов с прессой и во многих других мелких, но симптоматичных деталях. Это касается и правительства, и ведомств, и аппарата Администрации Президента.

Исподволь, шаг за шагом, идет аппаратное наступление на гласность, поэтому одной из наших приоритетных задач по-прежнему остается защита принципов гласности, публичности, свободы информации – принципов, связь которых с правами человека подчеркивал во всех своих статьях Сахаров; принципов, подтвержденных четвертьвековым опытом правозащитного движения в нашей стране.

Итак, сегодня мы стоим перед лицом новых опасностей, которые угрожают правам и свободам, граждан России. Но не следует забывать и о новых, по сравнению с эпохой Сахарова, инструментах борьбы за права человека. В первую очередь, это новые правовые возможности, которые дает нам Конституция 1993 года. Напомню, что статьи Конституции обладают прямым действием, в том числе, и в судебной практике. На примере положения с альтернативной воинской службой мы видели, что принцип прямого действия в состоянии эффективно защищать граждан от произвола.

Другой путь – это разработка механизмов государственной защиты прав человека. В какой-то степени сама наша Комиссия является одним из таких механизмов. Другим важным механизмом является служба Уполномоченного по правам человека Российской Федерации – российский вариант института, известного за рубежом как служба омбудсмана. Проект закона о такой службе уже подготовлен Комиссией и сейчас находится на стадии обсуждения в думских комитетах.

Сама Государственная Дума, какие бы претензии к ее составу и стилю работы мы не имели, должна найти в себе силы проделать ту громадную работу, которая необходима для приведения российского законодательства в соответствие с конституционными принципами.

Кажется, подходит к концу затянувшаяся пауза в деятельности Конституционного Суда. Я надеюсь, что на сей раз он сможет эффективно выполнять свои функции.

Президент Российской Федерации, согласно Конституции, является гарантом прав и свобод граждан. Я не сомневаюсь в искреннем желании Президента выполнять эту свою конституционную обязанность. Борис Николаевич Ельцин не раз доказывал свою решительность в моменты политических кризисов. И наша комиссия была создана, напомню, в тревожные сентябрьские дни, предшествовавшие мятежу. Одной из приоритетных задач нашей Комиссии является обеспечение Президента необходимой информацией о положении с правами человека. Я уже изложил вам основное содержание доклада, который будет вручен Президенту на днях. На наш взгляд, такой ежегодный доклад, будет ли он исходить от Комиссии или от федерального Уполномоченного по правам человека, должен стать в России политической традицией. При этом мы твердо уверены, что для того, чтобы эта традиция не выродилась в аппаратное канцелярское творчество, доклад должен обязательно публиковаться в официальном порядке. Это обеспечит ту самую публичность действий хотя бы одного звена государственного аппарата, о которой я говорил выше.

Новая правовая ситуация, возникшая в России с принятием Конституции и началом относительной политической стабилизации, предполагает и новый спрос к уровню соблюдения прав человека. Это – счет, который общество вправе выставить нам, представителям структур, призванных обеспечить государственную защиту прав личности. А мы, со своей стороны, должны настойчиво требовать соблюдения этих прав всеми властями, как федеральными, так и региональными.

Конечно, основной импульс к соблюдению прав человека должен исходить от самого общества. К сожалению, ростки гражданского общества медленно и с трудом прививаются на российской почве. Этому мешают стереотипы общественного сознания, берущие свое начало в тоталитарной идеологии прошлых десятилетий. Главным из этих стереотипов остается неосознанный или полуосознанный патернализм. Общество привыкло к тому, что все – и доброе и дурное – даруется ему сверху. Это, в частности, относится и к правам человека, которые до сих пор не осознаются нами как неотъемлемые. Психология дарованных прав остается частью общественного сознания, в том числе, и самосозниня власти. Власть ведь тоже должна понять, что она никому ничего не дарует. Ее обязанностью является самоограничение – ровно настолько, насколько этого требуют постулированные законом права личности. Для того, чтобы эти международно признанные аксиомы права стали частью общественного самосознания, необходима длительная и кропотливая работа правозащитных организаций как в области правового просвещения, так и в области практической деятельности по защите прав человека. Увы, патернализм в неявном виде остается, присутствует и в правозащитных концепциях многих общественных организаций – при всем моем уважении к той громадной работе, которую делают эти организации.

Я хотел бы закончить свое выступление следующим.

Политическая, экономическая, социальная атмосфера в стране не позволяет надеяться на серьезный прорыв к правовому идеалу в ближайшее время. Но один из принципов, которым в течение десятилетий руководствовались участники движения в защиту прав человека в нашей стране, можно было бы сформулировать следующим образом: никогда не спрашивай себя, что я могу сделать. Спрашивай только, что я должен сделать. Этим принципом была проникнута жизнь и поступки Андрея Дмитриевича Сахарова. Мне кажется, что этом принцип не устарел и сегодня.

Выступление перед Европейским Парламентом. Брюссель, февраль 1995 г.

Вы, вероятно, знаете о том, что в Соединенных Штатах Америки, в городе Нью-Йорке, есть такая общественная организация – Freedom House, Дом Свободы. Это – весьма влиятельная организация, повсеместно пользующаяся заслуженным авторитетом. Одна из основных задач, стоящих перед этой организацией, – отслеживать уровень политической свободы в разных странах мира. В частности, ежегодно Дом свободы выпускает специальную “географическую карту свободы”, на которой каждая страна окрашена в один из трех цветов: синий, серый и черный. Синим закрашены страны, в которых, согласно критериям Freedom House, имеет место полная свобода; серая зона – полусвободные страны и черные – это те, в которых свобода отсутствует вовсе.

В бытность мою председателем Комитета по правам человека Верховного Совета России карта эта висела на стене моего кабинета. Я хорошо помню, что в 1992–1993 гг. Россия была закрашена на ней серым цветом.

Как-то раз я поинтересовался: как определяется, с точки зрения Freedom House, уровень политической свободы в том или ином государстве? Оказалось, что у этой организации существует по-американски четкий критерий. Свободной признается та страна, в которой соблюдаются два условия: во-первых – средства массовой информации свободны от предварительной цензуры, и, во-вторых, проведены свободные выборы в условиях многопартийной системы. В 1992–1993 гг. свобода слова в России уже существовала. Но вот высший представительный орган страны – Верховный Совет – был выбран в марте 1990 года. И хотя выборы проходили в относительно свободных условиях, но многопартийная система к тому моменту еще не оформилась. Поэтому России по справедливости достался серый цвет.

Мне трудно было бы оспаривать эту позицию. В конце концов, в течение многих десятилетий на карте свободы моя страна была закрашена черным цветом бесправия, а перескочить в одночасье в синий мир политической свободы не так-то просто. Тем более, что события развивались стремительно и, казалось, в благоприятную для свободы сторону.

Карта свободы за 1993 год, у меня, к сожалению, не сохранилась. Она сгорела во время штурма парламента 4 октября 1993 года. Но, насколько мне известно, на карте 1994 года Россия обозначена уже синим цветом. В самом деле, в декабре этого года прошли первые в истории страны свободные выборы на многопартийной основе. В результате этих выборов сформирован новый представительный орган власти – Федеральное Собрание, двухпалатный парламент, действующий в условиях новой Конституции, принятой на всенародном голосовании. Нам может не нравиться состав этого парламента, но мы не имеем оснований не считать его продуктом свободного волеизъявления народа. Нам могут не нравиться те или иные положения Конституции – но мы должны признать, что, по крайней мере, тот ее раздел, где говорится о правах и свободах граждан России, прописан достаточно подробно и хорошо.

Итак, сегодня Российская Федерация – свободная и демократическая страна? Мне было бы довольно трудно обосновать эту точку зрения перед крестьянами чеченских сел и деревень, гибнущих под снарядами и бомбами федеральной армии. Я сомневаюсь, что тысячи погибших солдат этой армии и десятки тысяч погибших мирных жителей города Грозного согласились бы с тем, что погибли они во имя демократии, свободы и прав человека. Я не решился бы сегодня заявить своим избирателям, что наглая ложь о чеченском кризисе, которую публично не стесняются произносить первые лица государства, – это проявление свободы слова; что полнейшее игнорирование властью мнения подавляющего большинства граждан России о грязной войне на Северном Кавказе – это демократия в действии; что полумиллионный российский город, стертый с лица земли, стерт, как это следует из Указа Президента, во имя торжества законности и прав человека. А если бы кто-то и высказал подобную точку зрения, – избиратели с полным правом могли бы ответить, что такой демократии и такой свободы им не требуется.

К сожалению, находится немало тех, кто, защищая действия правительства в Чечне, толкает Россию именно к этому выводу. В результате у многих граждан сложилось впечатление, что криминальная бюрократия у власти, беспорядок в управлении страной, бессмысленная война на российской территории – это и есть демократия и свобода. Нетрудно предсказать, кому отдадут свои голоса эти люди на ближайших выборах. И если на “карте свободы” 1996 года придется одну седьмую часть суши закрашивать серым, а то и, не дай Бог, черным цветом – виною тому будет не столько политическая неразборчивость народа, сколько политический дебилизм существующих властных структур. В этом, кстати, коренное отличие сегодняшней России от веймарской Германии. Результат, впрочем, может оказаться тот же.

Разумеется, вы понимаете, что черному цвету на одной седьмой будет тесно. Таково уж свойство черноты.

В чем же причина того, что “синяя” Россия все отчетливее отливает серо-черными тонами? В чем суть ошибок, допущенных демократическими реформаторами в 1991–1994 гг.? На этот вопрос предлагается сейчас множество ответов. Я остановлюсь лишь на некоторых из них.

Говорят, что страна сошла с демократического пути развития в октябре 1993 г., когда Президент силой оружия разогнал Верховный Совет. Демократических политиков – меня, в частности, – упрекают в том, что мы поддержали эти действия и тем самым предопределили переход к авторитарным, антидемократическим методам управления.

Я никогда не отрицал, что действия Президента в сентябре-октябре 1993 выходили за рамки действовавшей в то время Конституции. Однако я считал тогда и продолжаю считать сейчас, что глубина политического кризиса, в котором находилась Россия в тот момент, не оставляла Президенту иного выхода. И хочу обратить внимание критиков на то, что на первом этапе кризиса Президент настойчиво предлагал обеим противоборствующим сторонам обратиться к высшему источнику легитимации – народу и произвести досрочные перевыборы как Президента, так и парламента. Ну, а на следующих этапах, когда дело дошло до боев на улицах столицы, применение силы стало не только необходимым, но и законным.

Нашим критикам не следовало бы считать нас глупее себя. Конечно, мы не хуже их понимали, чем грозит стране прецедент силового решения конфликта. И они правы, когда говорят, что кавказская война 1994–1995 гг. выросла из вооруженных столкновений октября 1993-го. Однако после этих событий перед страной открывались две дороги. И, осознавая опасность усиления исполнительной власти и силовых структур, мы одновременно полагали возможным иной путь развития – путь укрепления демократических институтов, общественного контроля за деятельностью правительства, прав и свобод граждан. История знает немало примеров возникновения демократических и либеральных режимов в результате актов, правовая обоснованность которых была, мягко говоря, сомнительной.

К сожалению, наши надежды не сбылись. Кому хочется торжествовать по поводу своей правоты – пусть торжествует. Ибо полемика в сослагательном наклонении – дело историков, а не действующих политиков. Лично для себя я считаю это занятие, скажем так, полезным, но не основным.

Есть и другая категория критиков. Эти говорят, что, мол, Бог с ними, с октябрьскими событиями; но вот новая Конституция, за которую так агитировали демократы, оказалась никуда не годной. В ней заложен такой сильный перевес исполнительной ветви власти над законодательной, что, когда правительство, впав в безумие, принялось уничтожать российские города и села авиацией и системами залпового огня, парламент оказался бессилен его сдержать.

И в этом упреке есть доля истины. Я никогда не говорил, что новая Конституция – совершенство. И призывал голосовать за нее по одному простому соображению: лучше несовершенная Конституция, чем никакой. Прежняя Конституция пожрала самое себя, впав в многочисленные противоречия как с собственными положениями, так и с общественной реальностью. Что касается новой, то в ней, как и во многих других действующих Конституциях мира, не могли не найти отражения коллизии сиюминутной политической борьбы. Конечно, и новая Конституция нуждается в совершенствовании. На мой взгляд, основной ее недостаток состоит не столько в перевесе одной ветви власти над другой, сколько в недостаточно четком разграничении полномочий во многих сферах общественной жизни: между исполнительной, законодательной и судебной властями, между Федерацией и ее субъектами, между государственной и муниципальной властью и так далее. Но этот недостаток преодолим: в самой Конституции заложен неплохой механизм, защищающий провозглашенные основы политической свободы и прав человека, но допускающий определенные модификации в системе государственного управления.

Беда, на мой взгляд, в другом: заложив конституционные основы демократического общественного строя, мы серьезно отстаем в законодательной защите этих основ и в создании институций, призванных обеспечивать эту защиту. А ведь именно наличие таких государственных институций превращает понятие демократии и политической свободы в кровное дело каждого гражданина страны. Я мог бы привести множество примеров: пробуксовки в реформе уголовного и, что еще важнее, административного законодательства, вынужденное многомесячное бездействие Конституционного Суда. Остановлюсь лишь на одной, наиболее близкой мне проблеме.

Новая Конституция устанавливает должность Уполномоченного по правам человека в Российской Федерации – аналог существующего во многих европейских странах поста омбудсмана. В январе 1994 г., т.е. более года назад, я был избран Государственной Думой на эту должность. Но Конституция лишь упоминает об Уполномоченном; более подробно определить прерогативы, обязанности и характер деятельности омбудсманской службы должен федеральный Закон. Такой Закон был подготовлен еще в начале прошлого лета и к осени прошел второе чтение в Думе. Но тут разразился чеченский кризис, заметно увеличивший число противников личности Уполномоченного среди депутатов Государственной Думы; соответственно, в третьем чтении Закон был заблокирован. Таким образом, правовые основания деятельности этого нового, на мой взгляд, весьма важного института защиты прав человека базируются на весьма зыбком фундаменте: августовском Указе Президента, в котором он возлагает на меня исполнение обязанностей Уполномоченного по правам человека, очерчивая круг моих полномочий статусом председателя соответствующей Комиссии при Президенте. Такой порядок устанавливается “впредь до принятия соответствующего федерального Закона”. Но Закон-то не принят, и при нынешнем составе Думы принят, очевидно, не будет – разве что Думе удастся убрать с этого поста меня, что маловероятно. ²⁶

Таких примеров, к сожалению, более чем достаточно. На мой взгляд, именно подобные коллизии не позволяют говорить о полностью демократическом общественном устройстве России. И будь я на месте макетистов “карты свободы”, я бы чувствовал себя в большом затруднении. Не в полоску же закрашивать этот огромный кусок Евразии? Ибо традиционный критерий Freedom House здесь явно дает сбой.

Впрочем, вряд ли стоит продолжать развивать эту тему. Вероятно, для моих слушателей важно не столько получить детальное представление о внутренних несовершенствах молодой российской демократии, сколько понять: какой же должна быть реакция демократии европейской на зигзаги российской политики? Я уже имел честь выступать на эту тему в Страсбурге ²⁷ около месяца тому назад, и не хотел бы повторяться. К сказанному тогда я добавлю лишь три соображения.

Первое. Вся современная философия прав человека и их международно-правового обеспечения зиждется на том, что грубые и массовые нарушения этих прав – не внутреннее дело страны. И если разногласия между государством и его частью о статусе этой части или даже законная и оправданная борьба с сепаратизмом перерастают в истребительную и варварскую войну правительства против части своих граждан – международное сообщество вправе строить свои отношения с этой страной с учетом данного обстоятельства.

Второе. Демократия – это не только совокупность принципов, но и механизмы их защиты, и практика их соблюдения. И если международные отношения с Россией строятся не только из прагматических соображений, но и из стремления поддержать в этой стране демократию (на что я хотел бы надеяться, исходя из интересов как России, так и Европы в целом) – эта поддержка должна быть выборочной. Она не должна ориентироваться на декларации, не обеспеченные делом. Она, если хотите, должна быть требовательной. И при этом надо помнить, например, что каждый новый день чеченской войны – это новый удар по российской демократии.

И, наконец, третье. Свобода – это не состояние, а процесс. Разумеется, наглядность имеет свои преимущества, и я вовсе не против “карт свободы”. Но общественное мнение и политические силы свободного мира не должны поддаваться искушению простых формул. Судьба России слишком важна для судеб мира. И поэтому – неразумно было бы спешить с решениями. Россию не следует ни бездумно раскрашивать в оптимистически-синий цвет демократии и свободы, ни замазывать ее второпях черной краской.

Выступление на международной конференции, посвященной
10-летию начала перестройки в СССР. Генуя, март 1995 г.

Я заранее прошу у вас прощения за то, что мое выступление будет принципиально неюбилейным. Я полагаю, что единственный способ встать вровень с пережитой нами великой эпохой – это мужественно посмотреть ей в лицо и быть готовым к тому, что мы увидим. А мы увидим не только грандиозные исторические события, изменившие лицо мира, но и страдания людей, по судьбам которых проехалась колесница истории. Не только попытку начать честную и открытую политику, но и политические игры – возможно, неизбежные, но не всегда достойные. Не только разумный и осторожный консерватизм, но и неразумное и неосторожное потворство силам реакции. Не только созидательный радикализм интеллигенции – истинного мотора перестройки, но и ограниченный, догматический экстремизм тех, кто неспособен воспринимать людей и обстоятельства иначе, чем через призму собственного ригоризма. Не только порыв к обновлению, охвативший десятки миллионов людей, но и своекорыстный расчет, безоглядная жажда самоутверждения, стремление к власти ради власти.

Непраздничный характер моего выступления объясняется и тем, что в сегодняшней нашей действительности я вижу мало причин для юбилейного ликования. Многократное усиление позиций коррумпированной бюрократии, расколотость и бессилие демократических сил, невиданное даже при старом режиме отчуждение власти от общества – наверху. Продолжающийся экономический кризис, правовая и социальная незащищенность граждан, разгул уголовного террора, апатия и усталость масс – внизу. И как венец всего – бессмысленная, бесперспективная и варварская война на территории России, силами российской армии, против российских граждан. Этого ли ждали мы в первые годы перестройки, это ли сочтем окончательным ее итогом? Великий мистик и визионер Даниил Андреев, наверное, назвал бы панораму прошедшего десятилетия очередной злобной шуткой Велги – увиденного им однажды демона русской истории.

Однако, не будучи мистиком по роду своих занятий, и визионером – по неспособности, я, как и все мы, должен прежде всего попытаться разобраться в рациональных причинно-следственных связях между событиями нашего столь недавнего прошлого. Возможно, мои оценки прозвучат слишком резко и будут восприняты не без обиды некоторыми из присутствующих. ²⁸ В свое оправдание я хотел бы заранее заявить следующее:

Во-первых, я отчетливо сознаю, что инициаторы и организаторы перестройки проявили незаурядную смелость и решительность, находясь у пульта управления страной, и незаурядное достоинство и сдержанность, оказавшись в стороне от него. Одно это делает Михаила Сергеевича Горбачева и его команду реформаторов фигурами поистине историческими. А в общении с историческими деятелями комплиментарное заискивание – неуместно.

Во-вторых, я не настолько наивен и ригористичен, чтобы не понимать, что многие шаги и заявления, которые делались в 1985–1991 гг., делались применительно к реальности. Реальность же была изначально подлой. А для любого “реформатора сверху” степень несвободы всегда на много порядков выше, чем для любого “критика снизу”. Поэтому резкость каких-то моих оценок не имеет личностной направленности.

И, наконец, третье. Говоря об ответственности за ход и исход реформ, я вовсе не считаю свободным от ответственности самого себя. Мое глубокое убеждение состоит в том, что каждый гражданин страны несет свою долю ответственности за ее судьбу. Что касается меня лично, то полагаю, что та категория граждан, которую принято было называть диссидентами и с которой с конца 1960-х меня связала судьба и мой собственный сознательный выбор, сыграла важную, если не решающую, роль в создании предпосылок к реформам и в значительной степени подготовила к ним общество. Я не буду здесь подробно обосновывать этот тезис. Главная причина, почему я об этом сейчас упоминаю, состоит в том, что на диссидентах, и на мне лично, лежит не меньшее, а может быть большее бремя ответственности, чем на реформаторах из Политбюро ЦК. Иное – но бремя.

Итак, попробуем разобраться в том, что представляла из себя перестройка. Прежде всего: отмечаемая нами юбилейная дата – это не юбилей перестройки. Это, кажется, даже не юбилей слова “перестройка”. Это, да простит меня Михаил Сергеевич, всего лишь десятилетие его избрания на пост Генерального Секретаря ЦК КПСС. Перестройка началась много позже – резким сокращением масштаба политических репрессий против инакомыслящих (если не ошибаюсь, аресты по политическим причинам стали редкостью где-то с весны 1986 года), смелыми, по тем временам, внешнеполитическими инициативами осени 1986 года, освобождением Сахарова из бессудной горьковской ссылки в декабре того же года, реформаторской речью Горбачева на январском, 1987 года, пленуме ЦК, началом массового освобождения политических заключенных в конце января 1987 г. Разумеется, симптомы перемен чувствовались и раньше. На грядущие изменения во внутренней политике намекали мне в личных беседах офицеры КГБ еще в начале 1986-го. Честно признаюсь: мне трудно было в это поверить, слушая ответ генсека на вопросы зарубежных журналистов о судьбе Сахарова – это было на одной из пресс-конференций в январе 1986-го. Повторяю: я не ставлю лукавство этого ответа (если это было лукавством) в личную вину Горбачеву (ну, может быть все-таки чуть более уклончивым Вам следовало бы быть, Михаил Сергеевич?) и вполне готов допустить, что подобные ответы входили в правила той игры, которая велась в верхах и ставкой в которой была судьба страны. Я просто констатирую изначальную двойственность, чтобы не сказать двусмысленность, политики будущих реформаторов. По-видимому, она не могла быть иной, и здесь не вина реформаторов, а их рок.

Эта же двойственность сопровождала многие дальнейшие шаги “команды Горбачева”. Так, освобождение политических заключенных сопровождалось унизительным и недостойным условием – признанием ими своей вины. И хотя требование это было чисто формальным, а в ряде случаев на нем и не особо настаивали – для людей, пошедших в лагеря ради своих убеждений, это условие обернулось дополнительным многомесячным испытанием. А ведь были люди, так и не дожившие до освобождения – вспомним трагическую судьбу Анатолия Марченко. ²⁹

1987–1989 годы стали временем пробуждения общественной активности масс. Это проявилось прежде всего в ключевой области общественной жизни – в сфере сознания. Дарованная свыше гласность быстро превращалась в завоевываемую обществом свободу мнений. Возникали и множились так называемые “неформальные” общественные организации – зародыши гражданского общества. Переосмысливалось прошлое, низвергались идеологические кумиры, воздвигались новые ценности. Невероятная скорость трансформации общественного сознания, его радикализации продемонстрировала всему миру, что колосс идеократии (пользуясь терминологией Алена Безансона) давно уже превратился в соломенное пугало, сила которого питается лишь кровью приносимых ему жертв. Но и в этой ситуации правительство реформаторов продолжало держаться все той же двойственной политики. Мне, в бытность мою членом парламентской комиссии по передаче архивов ЦК и КГБ на государственное хранение, приходилось знакомиться с рядом документов Секретариата и Политбюро ЦК, и я не уставал поражаться двусмысленности языка и содержания этих документов. С одной стороны, они имитируют бурную деятельность по пресечению “поползновений”, с другой – почти каждое дело спускается на тормозах. Создается впечатление, что идет сложная игра по не вполне понятным простым смертным аппаратным правилам, в которой одна команда водит за нос другую, используя превосходство позиции и лучшее владение техникой игры. Я склонен предположить, что эта игра имела целью недопущение аппаратного реванша, и, стало быть, намерения у команды прогрессистов были самыми лучшими. Но благие намерения команды привели ее к катастрофе. И не могли не привести – по двум причинам.

Причина первая. Она состоит в том, что вместе с пробуждением громадной страны от полувековой спячки пробуждались и обострялись реальные проблемы этой страны. Я назову только одну лишь национальную проблему. Алма-Ата, Сумгаит, Ош оказались лишь первыми толчками надвигавшегося землетрясения. Ни аппаратная борьба, ни кадровые перетасовки не могли решить ни одной реальной проблемы. А механизма для решения реальных проблем попросту не существовало. За исключением одного – насилия. Отсюда кровавый список: Тбилиси, Баку, Вильнюс. Ни одно из этих кровопролитий не привело к стабильности. И не могло привести, потому что насилие, чтобы достичь своей цели, должно стать тотальным. А надо отдать реформаторам должное – даже ради достижения стабильности они не готовы были вернуться к террористическим методам управления страной. Но свою роковую роль эти акты насилия сыграли – подорвали союз между “командой Горбачева” и обществом.

Вторая причина хорошо известна религиозным подвижникам средневековья и диссидентам последних советских десятилетий. Она формулируется предельно просто: нельзя играть в игры с дьяволом. Соблазн состоит в том, что дьявол, как правило, не такой уж изощренный противник и сильный игрок. Кажется, что при толике ума и лукавства обыграть его не составит труда. И это правда. Однако у дьявола есть одно свойство, которое и делает игру с ним занятием безнадежным: когда ему грозит проигрыш, он переворачивает доску.

Аппарат, порожденный террористическим режимом, был дьявольским аппаратом. И когда он почувствовал, что проигрыш неминуем, он перевернул доску. Это произошло в августе 1991 года.

В сущности, обе названные причины можно свести к одному источнику. Люди, осуществлявшие реформы, мыслили и действовали в масштабах Кремля и Старой площади. Реальные механизмы обратной связи с обществом и страной у Горбачева и его команды отсутствовали, и создать их, несмотря на добрые намерения, так и не удалось. А зато родовые связи с аппаратом так называемого управления были слишком крепкими. С конца 1990 года они превратились в смертельные объятия. Иначе и быть не могло. Символическая случайность: юбилей перестройки мы с вами отмечаем в Генуе, городе Януса, двуликого бога, обращенного одним своим ликом в прошлое, а другим – в будущее.

Почему я счел необходимым остановиться на двойственном характере перестроечной политики? По единственной причине: в течение последних двух с половиной лет мы, как завороженные, наблюдаем за почти буквальным повторением пройденного нами в 1987–1991 гг. фатального пути. Та же оторванность от реальности, те же смертельные игры с новой номенклатурой, пришедшей на место старой, но отличающейся от нее разве что отчетливым привкусом уголовщины, то же мышление на уровне аппаратных решений. Я не буду анализировать личный политический почерк Михаила Сергеевича и Бориса Николаевича; в каких-то смыслах они противоположны друг другу. Тем значимее типологическое сходство политических моделей обоих режимов. С одним существенным отличием: то, что у первого объясняется, скорее всего, неизбежными внешними обстоятельствами, по Пушкину – “силой вещей”, стало для второго свободным (не знаю, осознанным ли) выбором. И, разумеется, масштабами грядущей катастрофы.

Все же я не хотел бы заканчивать свое выступление на столь пессимистической ноте. Перестройка Горбачева завершилась не путчем 19 августа. Ее истинный итог, по которому ее будут оценивать потомки, – это победа 21 августа. Победа, фундамент которой был заложен всеми предыдущими годами борьбы за свободу, борьбы, легитимное закрепление которой стало возможным благодаря деятельности Михаила Сергеевича и его коллег. Эпоха Горбачева оставила нам в наследство общество, свободное от страха перед властью, общество, вооруженное свободой слова, общество, приступившее к освоению основных ценностей современной цивилизации: демократии, законности, прав человека. И если мы не сумели пока справиться с проблемами постперестроечного периода, то в этом уже целиком наша вина.

Нынешняя тяжелая эпоха с очевидностью близится к своему концу. Каким будет этот конец – зависит от всех нас. Я надеюсь, что он будет ознаменован переходом к честной и открытой политике, к установлению реальной ответственности власти перед обществом, к правительству народа и для народа.

И позвольте напомнить вам, что Янус почитался у римлян еще и как божество концов и начал.

Речь при вручении премии им. Теодора Хэккера.
Эсслинген-на-Неккаре (Германия), июнь 1995 г.

Решение Комитета по культуре города Эсслингена-на-Неккаре – большая честь для меня.

К своему стыду, я никогда раньше не слышал имени Теодора Хэккера; но, разумеется, я знаю о брате и сестре Шолль, об их друзьях, о созданной ими подпольной антифашистской группе молодых католиков “Белая роза”, о листовках, которые эта группа распространяла, о трагической гибели активистов “Белой розы” от рук нацистов. Из письма обербургомистра г-на Бауэра мне стало ясно, что Теодор Хэккер был близок к этой замечательной организации и что опальный литератор не только принимал участие в антифашистском Сопротивлении, но и старался осмыслить происходящее с религиозной и философской точки зрения.

Благодаря имени Теодора Хэккера, которое носит присужденная мне награда, я вправе предположить, что моя работа расценивается вами как некоторый вклад в борьбу с величайшим злом XX столетия – фашизмом. Я горжусь этим и высоко оцениваю тот факт, что антифашистская премия присуждена мне именно в Германии. Нет такой страны в Европе, которая, прямо или косвенно, не пострадала бы от развязанной Гитлером мировой войны. Но, пожалуй, лишь немцы и русские в состоянии в полной мере оценить, что именно несут людям тоталитарные, террористические и антиправовые методы управления страной.

Совсем недавно мир приветствовал падение в России коммунистического режима – одной из старейших и самых жестоких тираний на планете. Сейчас те, кто следит за развитием событий в нашей стране, с недоумением и ужасом отмечают, что новая Россия, провозгласившая возврат к праву и свободе, положившая в основу своей Конституции демократию и права человека, ведет на собственной территории жестокую и кровопролитную войну против собственных граждан. Эта война, уже убившая десятки тысяч мирных жителей, лишившая крова сотни тысяч других, лицемерно объявляется правительством “разоружением незаконных вооруженных формирований”, предпринятым с целью “восстановления конституционного порядка”. Президент не постеснялся даже публично заявить в начале войны, что ее целью является обеспечение прав человека на территории Чеченской Республики!

Я и мои коллеги провели много времени в зоне конфликта, собирая сведения о положении с правами человека на территориях, перешедших под контроль федеральной власти. Свидетельствую: права человека на этих территориях обеспечиваются путем так называемых “зачисток”, то есть прочесывания местности в поисках партизан чеченского Сопротивления. В ходе этих операций любой взрослый чеченец мужского пола, заподозренный в связях с партизанами, задерживается патрулями. До нас доходили сведения о бессудных расстрелах на месте; тех же, кто избежал такой участи, отправляют в так называемые фильтрационные пункты. Там они подвергаются жестоким избиениям, а иногда их пытают электрическим током – чтобы выбить признания в связях с дудаевскими формированиями. Впрочем, после нескольких дней или недель большинство задержанных отпускают, потому что как правило доказательств их причастности к Сопротивлению найти не удается. Сказанное не вымысел: в моих руках достаточно письменных свидетельств жертв подобного обращения; внимательный анализ всей совокупности этих свидетельств убеждает в их правдивости.

Иногда специальные части федеральных войск устраивают карательные операции против чеченских сел – разумеется, при уверенности, что военное сопротивление будет незначительным или его не будет вовсе. Если такой уверенности нет, населенные пункты предварительно обрабатываются авиацией и артиллерией.

Вместе с группой наблюдателей из российских правозащитных организаций мы побывали в селе Самашки, подвергнувшемся экзекуции. Мы насчитали более трехсот разрушенных или сожженных домов и составили поименный список жителей села, убитых карателями. В этом списке около сотни имен, в числе которых – женщины, старики, дети. Если все эти убитые были партизанами, то что тогда делать с правительственной версией о том, что против федеральных войск воюют лишь вооруженные Дудаевым уголовники?

Я не буду больше рассказывать вам о Чечне. Мне хотелось бы вернуться к теме фашизма. Герника, Лидице, Хатынь, Орадур-сюр-Глан пали жертвой уже сформировавшегося нацистского режима, развязавшего агрессивную войну против других народов Европы после того, как к относительной покорности этому режиму были приведены сами немцы. В сегодняшней России дело обстоит наоборот: варварская, жестокая и бессмысленная война ведется властью, которая считает себя демократической и которая действует в условиях относительной политической свободы.

Конечно, эта война сама по себе стимулирует милитаристские и национал-шовинистические тенденции в современной России, и я мог бы привести немало тому примеров. Но ведь это еще не фашизм, скажут мне: в стране все еще существует независимая от государства общественная активность граждан, сохраняется свобода прессы, отсутствуют политические репрессии против инакомыслящих. Не выработана тоталитарная идеология, обязательная для всех граждан.

Это так, и я, пожалуй, готов согласиться: это еще не фашизм. Это всего лишь необходимые предпосылки для возвращения к тоталитарным, репрессивным методам управления страной. Презрение к демократическим и правовым нормам может стать в нашем случае не симптомом установления диктатуры, а совсем наоборот – социально-психологической базой для ее возникновения. Лично меня это соображение не очень утешает. Если демократия не в состоянии предотвратить развязывание и ведение властью такой войны, как чеченская, значит, эта демократия тяжело больна.

В течение последних шести месяцев опасность реставрации в стране тоталитарного режима многократно возросла. Разумеется, чеченская авантюра – только индикатор общероссийского социально-политического кризиса. Но это индикатор такого рода, что он неизбежно становится и катализатором кризиса.

Нельзя сказать, что общественность России не замечает тоталитарной опасности. Но внимание общества, внимание демократических сил в течение последних лет было сосредоточено на опасности фашизма, так сказать, “снизу”. И надо признаться, для этого у нас были серьезные основания. Рост числа фашистских и фашизоидных организаций в России, превращение их в массовые политические партии, океан расистской прессы, распространяющейся совершенно открыто. Наконец, неожиданный для многих успех ультранационалистов Жириновского на выборах в Государственную Думу. Все это говорит о том, что российское общество не обладает серьезным иммунитетом к фашизму. Недаром в последнее время в ходу выражение “веймарская Россия”.

Мне, однако, кажется, что аналогия с веймарской Германией весьма и весьма приблизительна. История фашизма в Германии – это, прежде всего, история прихода к власти экстремистского националистического общественного движения. У нас же сегодня главная опасность исходит не с улиц и площадей, а из кабинетов, выражается не в прокламациях, а в указах и постановлениях, озвучивается не бульварной прессой, а правительственными официозами. Опасность эта – генетическая предрасположенность российских властей к тоталитарным, террористическим методам управления страной. Мы не можем даже говорить о тоталитарном перерождении государственного аппарата – речь скорее может идти о консервации тоталитарных механизмов внутри государственных структур. Упорное стремление сохранить эти структуры в их прежнем виде многими из нас воспринималось как приверженность к мягким эволюционным формам развития. Но мы могли тешить себя этой иллюзией лишь до тех пор, пока не увидели своими глазами процесс расконсервации.

В течение последнего года этот процесс принимал самые различные формы. Здесь и антиконституционное расширение полномочий силовых ведомств, и открытое пренебрежение нормами права, и раз за разом повторяющиеся попытки надеть узду на свободу печати, и беспардонная ложь, исходящая от высших правительственных чиновников, и все большая информационная закрытость работы государственного аппарата. Я даже не стал бы персонифицировать эту тенденцию, тем более, что ей подвержены не только отдельные политические деятели, но и целые структуры в разных ветвях власти, на разных уровнях – от федерального до муниципального. В основе же лежит всегда одно и то же – нежелание власти работать в условиях эффективного общественного контроля над своей деятельностью. И, вынужден добавить, – неумение общества выработать эффективные формы такого контроля и заставить власть подчиниться ему.

К сожалению, в России почти отсутствует гражданское общество, то есть структуры, независимые от государства и способные принудить его к выполнению хотя бы его собственных правил игры. Правда, за последнее десятилетие успели пробиться первые ростки гражданского общества – они-то и стали главными очагами сопротивления надвигающейся угрозе возрождения тоталитаризма. Я имею в виду, прежде всего, общественные организации и независимую печать. Но эти общественные институты еще слабы, и трудно сказать, сумеют ли они остановить реванш бюрократического государства.

В 1989–1991 годах этого было достаточно, чтобы добиваться от дряхлеющего режима все больших уступок в сфере политической свободы. Этого было достаточно и для того, чтобы мобилизовать массы на защиту завоеванной свободы. Не то сейчас: общая усталость и апатия населения позволяют власти добиваться своих целей, не оглядываясь на общественное мнение. Ей нет нужды даже прибегать к политическим репрессиям; я почти не сомневаюсь, однако, что как только оппозиционная активность демократов начнет представлять опасность для сторонников жесткой линии в правительстве, они захотят вернуть в свой арсенал и силовые методы подавления оппозиции. Это уже произошло во многих государствах СНГ. Чечня стала полигоном, на котором режим полицейского произвола отрабатывается уже для России.

Почему же сотни тысяч людей, еще недавно выходившие на улицы и площади российских городов по призыву демократических организаций, теперь начисто потеряли стимул к общественной активности? Только ли тяжелое экономическое положение масс тому виной?

Конечно же нет. Разочарование наступило в силу нескольких обстоятельств.

В числе этих обстоятельств – и то, что нынешняя правящая элита, пришедшая к власти на демократической волне и под демократическими лозунгами, воспринимается многими как демократическая власть. И недовольство этой властью переносится на демократию как таковую.

Свою роль сыграла и тысячелетняя традиция патернализма и гражданской пассивности российского общества. Мы не привыкли настойчиво требовать того, что является нашим неотъемлемым правом. Свободу многие воспринимают как неожиданный подарок судьбы или власти. Но дарованное свыше может быть свыше и отнято. Отсюда и гражданская пассивность при дефиците гражданской ответственности.

Дело усугубляется тем, что политически оформленные демократические силы, которые все еще способны мобилизовать значительную часть народа, расколоты и разобщены. Лидеры демократических партий в преддверии парламентских и президентских выборов никак не могут договориться между собой о восстановлении единства перед лицом тоталитарного реванша. Мешают третьестепенные разногласия, личные амбиции, корыстный интерес партийных функционеров. Если у демократов в ближайшие месяцы не хватит политической воли изменить это положение вещей, демократический электорат попросту не пойдет голосовать.

Что касается нового политико-идеологического обеспечения диктатуры, то на этот товар довольно продавцов. И покупатели, похоже, находятся. А в какой обертке он будет продаваться – в виде “державного патриотизма” или “национал-коммунизма”, “просвещенного авторитаризма” или “политического прагматизма” – не столь существенно.

Нынешнее заигрывание многих политических лидеров с идеей так называемой “державности” (слово, которому, кажется, нет аналога в других европейских языках) говорит о том, что новая идеология будет, скорее всего, связана с представлением о государстве как самодовлеющей силе, стоящей над личностью. Речь здесь идет совсем не о сильной и эффективной системе государственной власти. Державность в гораздо большей степени связана с мессиански-империалистическим национализмом, с антизападными настроениями, с милитаристскими, авторитарными и тоталитарными традициями нашего прошлого.

Итак, общественно-политическая ситуация в моей стране достаточно тревожна. Неспособность власти разрешать стоящие перед страной проблемы, не прибегая к полицейскому произволу; неспособность общества эффективно контролировать власть; неспособность демократических политиков преодолеть раскол и взаимное недоверие – все это опасные симптомы наступающей реакции.

Но одним из самых опасных симптомов мне представляется потеря нравственных ориентиров теми, кто в России традиционно выполнял роль хранителей и творцов общественной морали – писателями, художниками, философами.

Накануне отъезда из Москвы я видел телепередачу, в которой известный русский писатель доказывал своим слушателям, что захват заложников в Боснии был вызван необходимостью. Рядом с литератором молча сидел министр иностранных дел Российской Федерации.

А за несколько дней до этого другой всемирно известный писатель и мужественный человек, которого много десятилетий весь мир считал совестью русского народа ³⁰,опубликовал в “Литературной газете” статью. Это был ответ журналистке, которая призвала его высказаться по поводу гибели детей в Чечне. Смысл ответа был примерно такой: чеченская война, конечно, ужасна, но, ей Богу, у России хватает и других забот и бед; сколько можно говорить о чеченцах, не пора ли подумать о судьбе русского народа.

Известный кинорежиссер, ставший парламентарием и главой комиссии по расследованию событий в Чечне³¹, едет проверять сообщения о бойне в селе Самашки. Но еще до поездки он публично объявляет эти сообщения клеветническими, а тех, кто их распространяет – изменниками. “Ибо, – говорит он, – русский солдат просто не может совершить подобных зверств”.

После этого нечего удивляться, что Президент своим Указом назначает ректором Академии художеств живописца, известного тем, что пару лет назад выставил в галерее многофигурное аллегорическое полотно агрессивно-патриотического содержания под названием “Россия, проснись!”. Еще тогда Президент, посетивший выставку, сфотографировался вместе с художником на фоне этого полотна. Вполне вероятно, Президент просто не знает, что в России есть и другие художники. И уж подавно он может не знать, откуда, из какого источника заимствовал живописец название для своей картины. ³² Но его референты обязаны были это знать и указать своему патрону на его ошибку. Не указали, – возможно, просто побоялись

Все это печально, ибо все это свидетельствует об отсутствии в моей стране нравственного иммунитета против бесчеловечных идеологий.

И все же я не теряю надежды.

На чем основана моя надежда?

Наверное, этот вопрос – самый трудный. Наверное, ответить на него исчерпывающе просто невозможно. Но приблизительно я могу ответить так: непозволительно впадать в отчаяние, потому что это было бы предательством по отношению к таким людям, как ваш согражданин Теодор Хэккер. Я не читал его “Tag- und Nachtbucher”, поскольку эта книга, насколько мне известно, не переведена на русский язык – а немецким я, увы, не владею. Поэтому я не знаю, в чем состояла его надежда и его упование. Но сам факт, что даже в нацистской Германии находились люди, способные найти в себе силы противостоять лжи и насилию, дает надежду другим.

Для меня премия имени Теодора Хэккера – это еще один нравственный урок в подтверждение старой истины: “Если не я – то кто? Если не здесь – то где? И если не сейчас – то когда?”.

Спасибо вам за этот урок.

Речь на встрече с жителями Бремена. Январь 1996 г.

Россия является органическим и кардинально важным элементом европейской цивилизации. Сейчас она вновь стоит перед альтернативой: стать ли частью свободного мира, или пополнить собой число стран недемократической ориентации. В первом случае мы сможем говорить о решительном историческом повороте мирового сообщества к демократии и либерализму и о реальной возможности сообща ответить на вызовы времени. Во втором – балласт проблем, стоящих перед всеми нами, намного увеличится, и шансы рода человеческого на мирное и достойное развитие в третьем тысячелетии христианской эры резко упадут. Ибо расколотый мир мог существовать лишь до тех пор, пока информационная и технологическая революция не сделали его объективно единым. В новых же условиях серьезная конфронтация или даже просто торжество изоляционизма на Востоке грозит потерей идентичности и распадом не только Востоку, но и Западу.

Думаю, что именно это более или менее осознанное ощущение важности российских проблем для мира, Европы, каждого из вас лично, и привело вас сюда.

Если опустить детали, то итоги парламентских выборов 17 декабря прошлого года сводятся к двум основным результатам: крупной победе коммунистов и серьезному поражению реформаторов. Оба результата не стали неожиданностью ни для социологов, ни для политиков, ни для самих избирателей. Оба вызваны одними и теми же причинами: массовым разочарованием в реформах.

Анализируя причины этого разочарования, большинство обозревателей подчеркивает его социально-экономическую подоплеку. И в самом деле, положительные последствия преобразований в экономике начали сказываться на уровне жизни населения совсем недавно и, по преимуществу, лишь в больших городах Европейской России (заметим, что в этих городах и результаты голосования выглядели по-другому). Честно говоря, пока можно говорить лишь о замедлении падения жизненного уровня; когда начнется, и начнется ли многократно обещанный экономический подъем – никто не знает. А избиратель, понятно, склонен не анализировать темпы своего обнищания, а реагировать на сам факт обнищания. При этом даже те нищенские социальные блага, которыми пользовались люди при старом режиме, стали для многих труднодоступными.

Более того, само направление экономических преобразований за последние годы поменяло свои ориентиры. Экономическая реформа была задумана и начиналась как либеральная, освобождающая экономическую активность населения от государственного вмешательства; но очень скоро либеральные экономисты были отстранены от ее осуществления. Все большее влияние стали приобретать чиновники из среднего управленческого звена, главный интерес которых состоял в том, чтобы получить максимальную свободу рук при минимальной ответственности. Вместо экономики, освобожденной от государственной опеки, и государства, избавленного от части экономических проблем, возник странный уродец: монополии государственного происхождения, паразитирующие на государстве, но практически неподконтрольные ему, в то время как мелкие собственники тотально ограничены государством во всех их инициативах. Реформы, начатые во имя свободы, освободили лишь старую промышленную номенклатуру – так называемых “красных директоров” – от ответственности.

Но, на мой взгляд, даже при столь неблагоприятных обстоятельствах поворот симпатий населения от реформаторов к коммунистам мог быть гораздо менее значительным. В самом деле, с аналогичными проблемами сталкиваются практически все страны Центральной и Восточной Европы: ведь переход от установления политической демократии к созданию рыночной экономики – это ситуация, не имеющая прецедентов в мировой истории. Естественное историческое развитие шло в обратном порядке: рынок порождал демократию. Ясно, что искусственный процесс, при котором политическая свобода должна обеспечить экономическое развитие, не может проходить гладко и не порождать крайне болезненные социальные проблемы. И, тем не менее, в Польше, Венгрии, Чехии, Литве, других странах бывшего социалистического лагеря речь не идет о возврате к прошлому; даже в тех из них, где к власти пришли политические преемники бывших компартий, дело сводится лишь к определенным коррективам социал-демократического толка в социальной политике. О возврате к старому режиму никто и не думает.

Причины очевидны: в этих странах существует общенациональный консенсус, основанный, прежде всего, на достижении или укреплении государственной независимости. Ради общих для всех ценностей граждане готовы пойти на определенные лишения, временное падение жизненного уровня и прочие серьезные жертвы.

Понятно, что Россия, ощущавшая себя становым хребтом империи, простиравшейся от Камчатки до Эльбы, не могла консолидироваться на этой основе. Распад соцлагеря, а затем и СССР, воспринимался большинством русских в лучшем случае с безразличием, а чаще с тревогой и обидой. Поэтому для России должна была существовать иная консолидирующая идея. В 1989–1993 гг. такая идея была.

Она вытекала изо всей многовековой русской истории, но в особенности – из кровавого кошмара большевистской эпохи. Это идея справедливости и гражданского мира и выросшее на ее основе стремление к праву, равному и доступному для всех. Антикоммунизм в России 1989–1991 гг. взошел вовсе не на экономической основе; его дрожжами было ощущение, что мы живем в жестоком, несправедливом и лживом обществе. И если бы нам удалось обеспечить заметное продвижение к правовому государству, к верховенству закона, к открытой и честной политике, если бы связь этих категорий с экономическими преобразованиями была прозрачной и очевидной – уверяю вас, Россия еще долго соглашалась бы терпеть неизбежные тяготы реформы.

К несчастью, новая правящая элита, рекрутированная, в основном, из прежней партийно-советской номенклатуры, согласившейся расстаться с коммунистической риторикой, оказалась чуждой категориям права и нравственности. Это не их вина – где в своем жизненном опыте могли бы они почерпнуть понимание этих категорий? Но это роковым образом сказалось на всем ходе преобразований.

Наиболее ярко этот феномен отразился в политической эволюции нынешнего президента России.

Я не хотел бы свести дело к инвективам личного характера, особенно выступая за рубежом. Ельцин – фигура сложная и противоречивая, а в каком-то смысле и трагическая. Поначалу он действительно играл огромную роль, защищая реформу своим авторитетом, и, полагаю, искренне считал себя сторонником демократии. Одно время он был даже как бы лидером российских демократов. Запад, кажется, до сих пор рассматривает Ельцина как гаранта демократического развития страны. Впрочем, точка зрения Запада на русские дела всегда отличается одним и тем же изъяном: она катастрофически не поспевает за развитием событий и неразрывно связана с личностью очередного лидера.

Поворот произошел, по-видимому, в конце 1993 года. Конфронтация с парламентом завершилась, как вы помните, силовым подавлением мятежа в Москве. Возможен ли был иной способ выхода из тупика? Не знаю; думаю, что, по крайней мере, еще в конце весны–начале лета политическое решение могло быть найдено. Так или иначе, Президенту удалось сломить старую систему власти лишь с помощью старого способа – насилия. Это дало возможность дать стране новые правовые основы; но одновременно Президент позволил себе стать заложником силовых структур – армии, Министерства внутренних дел, спецслужб. Изолированный от независимых источников информации, плохо представляющий себе реальное положение дел в стране, Ельцин все более и более доверялся силовым ведомствам – государственным структурам, наименее затронутым реформами и наиболее заинтересованным в их остановке. Результат – целый ряд антиправовых, антидемократических Указов, расшатавших здание права, которое только начало возводиться на руинах советского строя, возвращение к системе закрытого принятия важнейших решений, и как кульминация всего – Чечня. Я не буду говорить сейчас о чеченском кризисе; он мог бы стать темой для отдельного выступления. Отмечу только, что с началом чеченской войны в арсенал политических средств власти была возвращена официальная ложь, причем в таких масштабах и на таком уровне цинизма, которого избегала даже советская пропагандистская машина.

Поставьте себя на место среднего российского избирателя; он-то, в отличие от президента, теперь пользуется альтернативными источниками информации – прессой, радио, телевидением. Он рассуждает так: мы прогнали коммунистов, чтобы избавиться от насилия, бесправия и лжи. Оказывается, новые власти еще хуже: врать мне стали не меньше; со мной как не считались, так и не считаются. Что касается насилия, так ведь даже большевики не додумались до того, чтобы уничтожить десятки тысяч мирных жителей с помощью авиации и установок залпового огня. Так ради чего мне терпеть тяготы реформы?

Это не голословное утверждение: согласно последним опросам общественного мнения, граждане России ставят чеченскую войну на первое место в списке проблем, которыми они озабочены. И лишь на втором месте в этом списке – рост цен.

Ничего удивительного, что популярность Ельцина, некогда очень высокая, опустилась почти до нуля. Хуже другое: в массовом сознании Ельцин по-прежнему отождествляется с экономической реформой (что отчасти правильно) и с демократическими преобразованиями (что вовсе неправильно). И негативное отношение к Президенту избиратель переносит на реформаторов в целом и даже на их либеральное и демократическое крыло, давным-давно отстраненное от участия в делах государства.

Скорее всего, Борис Ельцин в феврале объявит о своем решении баллотироваться на второй срок – и это будет большим несчастьем для демократических сил. Мы не можем рассматривать его как демократического кандидата, ибо, пытаясь перехватить у национал-коммунистической оппозиции ее лозунги, Ельцин добился только одного: в своей практической политике он стал плохо отличим от своих противников. Поддержка Ельцина сегодня означает окончательную компрометацию демократической идеи в глазах народа. Мы даже не можем поддержать его в качестве единого кандидата всех сторонников реформы. Кровь, пролитая в Чечне, способна отвратить от реформы даже тех, кто три года назад, несмотря на экономические и социальные тяготы, сказал “да” реформе на референдуме. Единственная политическая роль, которую Ельцин продолжает с успехом играть – это роль лидера антикоммунизма в России. Антикоммунизм, конечно, дело хорошее; но на эту роль с успехом претендуют и другие политики – например, Жириновский.

Вернемся к итогам выборов 17 декабря.

То, что пресса именует “победой коммунистов”, было предсказано заранее, и количество голосов, набранное ими, не кажется мне катастрофическим.

Конечно, 24% проголосовавших за партийный список КПРФ (т.е. более 15% от всех избирателей) – это немало. Это около 16 миллионов человек, которые своим голосованием заявили: старый режим нам милее, чем все, что случилось со страной в течение последних нескольких лет. Насколько этих людей следует считать осознанными сторонниками коммунистического выбора – большой вопрос. Мотивы их голосования могут значительно варьировать. Среди этих мотивов мы найдем и социальный протест против тяжести реформ, и тоску по единой и неделимой могучей державе, и ностальгию по прошлой стабильности, и тягу к “твердой руке”, способной навести порядок в стране, и даже возмущение кровопролитием на Северном Кавказе. Вряд ли так уж много людей выразили своим голосованием приверженность именно марксистско-ленинской социальной теории.

Еще больший вопрос – является ли носителем ортодоксальной коммунистической идеи сама КПРФ.

Ее идеология столь же эклектична, как и высказывания ее вождя. Традиционная марксистская фразеология отнюдь не главное в ней. Основа этой идеологии – имперская, державная идея в том виде, в каком она сложилась в последние годы правления Сталина. Сам Зюганов не скрывает, что Сталин является для него политическим идеалом, но не как символ верности коммунистическим принципам, а как основатель новой государственности. Сталинская перестройка избавила СССР от некоторых романтических пережитков революционного прошлого и превратила его в многонациональную державу, восстановившую разрушенную революцией Российскую империю. Самое главное в этой империи, по Зюганову, – это сильная государственная власть, способная, пусть жесткими методами, поддерживать порядок в стране и поставить преграду разлагающему влиянию Запада. Себя Зюганов видит архитектором новой, Третьей империи, которая должна возникнуть на месте развалившегося (по мнению Зюганова, разваленного извне) Советского Союза.

Это отнюдь не новая идеология; в скрытом виде она присутствовала во всем строе советской жизни, начиная, по крайней мере, с середины 1930-х гг. Просто КПРФ в новых условиях решилась на более откровенное формулирование своих идейных приоритетов, чем это разрешалось при власти КПСС.

Оказалось, что эти истинные идейные основы советской эпохи, во всей своей эклектичности, созвучны взглядам как минимум пятнадцати из каждых ста взрослых граждан России. И это не было бы большой бедой, если бы остальные 85 из 100 оказались бы твердыми сторонниками демократического и свободного общественного устройства. Увы, сегодня это не так.

Были и приятные неожиданности, например, полный провал националистов – не только крайних, но и из таких блоков, как Конгресс русских общин, “Держава” и т.п. Аналитики сулили им неплохие результаты и уж, во всяком случае, преодоление 5%-го барьера. Этого не произошло. Я бы предположил, что ресурс “классического”, “чистого” национализма уже выработан.

Успех Жириновского – казалось бы, это политическое блюдо уже давно протухло – на самом деле нельзя считать успехом какой бы то ни было конкретной идеологии. 11% голосов – это достижение яркого популизма, замешанного на шутовстве и протесте.

Провалились также и “псевдопартии”, вроде “Женщин России”, блока Ивана Рыбкина, аграриев – т.е. те политические силы, которые являлись, по существу, слегка замаскированными филиалами Коммунистической партии Российской Федерации. Те избиратели, которым симпатичны коммунисты, явно продемонстрировали, что предпочитают потреблять их в чистом виде.

Говоря о сторонниках реформ, отметим, что они составляют две разные группы населения: те из них, кто недоволен бюрократическим и антилиберальным направлением преобразований, поддержали Явлинского, Гайдара и другие более мелкие блоки; все они выступали отдельно. Всего по партийным спискам эти политические группировки завоевали около 15% поданных голосов, или около 10% от общей численности электората. Но из-за 5%-го барьера в парламент прошли только представители блока Явлинского, набравшего 7% голосов. Таким образом, политическая раздробленность демократической оппозиции примерно вдвое уменьшила его представительство в Государственной Думе и уничтожила ее шанс стать второй по численности фракцией.

Те же, кто в общем удовлетворен ходом реформы (а, быть может, в большей степени, те, кто им не удовлетворен, но не верил в успех расколовшихся демократов), голосовали за проправительственный блок “Наш дом – Россия”, возглавляемый премьером Черномырдиным. НДР поддержали 10% голосовавших, или чуть больше 6% всего электората. Конечно, немалую часть голосов здесь дали те, кто традиционно голосует за власть. При этом личный рейтинг Черномырдина, кажется, достаточно высок; но его должность и положение НДР как “партии власти” не позволяют им публично отмежеваться от Президента и президентской политики. Думаю, это и не дало “Нашему дому” заметного успеха.

При этом следует иметь в виду, что очень многие представители региональных элит – вовсе не сторонники нынешнего правительства. В большинстве своем это остатки прежней партийно-советской и хозяйственной номенклатуры, сохранившие при всех перипетиях последних лет власть и влияние на местах. Вероятно, если бы все они действительно поддержали НДР, результаты выборов заметно изменились бы. Но многие из них вовсе не в восторге от перемен, произошедших в стране. Они надеются на возврат прежних порядков и предпочитают поддерживать компартию – явно или, на худой конец, тайно.

Самое тревожное для меня обстоятельство – это серьезное падение рейтинга демократических партий и движений. Теперь уже стало очевидным, что решение об отказе от единой демократической предвыборной коалиции оказалось роковым не только для аутсайдеров избирательной гонки, но и для ее лидеров. Я не хотел бы показаться нескромным, но должен сказать, что моя личная позиция в этом вопросе в течение всей предвыборной кампании была неизменной: только широкое объединение может дать нам шанс на успех. В противном случае всех демократов, без различия направлений и оттенков, ждет провал. Я был бы счастлив оказаться неправым в своих предсказаниях, но, к сожалению, я оказался прав.

Я не хотел бы упрекать сегодня наших партнеров и оппонентов в демократическом лагере. Я все еще надеюсь, что дело объединения демократов не проиграно окончательно и что мы сумеем сформулировать принципы и условия такого объединения. Хочу только оговориться, что критерием объединения должна стать готовность к абсолютной политической честности и откровенности.

Я убежден, что демократ, спешно вымарывающий из своей предвыборной программы слово “рынок”, поскольку оно стало непопулярным у заметной части населения, и заменяющий его державной риторикой, в конечном счете проиграет. Он проиграет, если его избиратели почувствуют фальшь в его тактике; фальшь не прощается общественному деятелю.

Но он проиграет и в том случае, если обман удастся. Дело в том, что маски прирастают, и прирастают необратимо. И даже если такой политик искренне считает, что его предвыборные маневры – это всего лишь тактический прием, то, придя к власти, ему не удастся изменить свою тактику; она свяжет его по рукам и ногам. Возникнет тысяча обстоятельств, по которым отказ от того или иного предвыборного обещания будет несвоевременным, вредным; возникнут новые враги, с которыми придется бороться теми же демагогическими способами, что и раньше; прежние ценности и идеалы отойдут на второй план, и останется единственная ценность – завоеванная власть, которую необходимо любыми средствами удержать.

Но лукавство в политике порочно не только потому, что на опыте показывает свою несостоятельность. Оно порочно и по другим, гораздо более глубоким причинам.

Нельзя сегодня ставить критерием правильности той или иной тактики – ее успех. Ничего не скажешь, у данного критерия – богатое историческое прошлое. Но вопрос в другом: есть ли у него будущее?

Я убежден в том, что представление о политике, как о “грязном деле” сегодня стало опасным анахронизмом. Современная политика не может не быть честной и открытой. Честной по отношении к самому себе, открытой по отношению к обществу.

Разумеется, политика остается искусством компромисса. В обществе, основанном на плюрализме воззрений, компромисс необходим – без него такое общество просто не может существовать. За одним исключением: недопустимы компромиссы с собственной совестью.

Некоторые мои коллеги-демократы (и далеко не только в руководстве “Яблока”, но и в моей собственной партии) считают эти мои воззрения на политику наивными и непрактичными максимами оторванного от жизни интеллигента, которому в политике нечего делать. Я убежден в обратном: всякий российский политический деятель, не отстаивающий честно и открыто свои взгляды, не имеет перспективы. Во всяком случае, это относится к демократической части спектра.

Мы не имеем права скрывать нашей собственной позиции, независимо от того, выгодна она для нашей репутации или нет. И не имеем права выдавать обществу за свои те взгляды, которых мы на самом деле не разделяем. Даже если эти взгляды популярны в обществе.

Моя собственная партия – ДВР – проиграла выборы. Это неизбежная плата за мужество Егора Гайдара, начавшего в 1992 г. экономическую реформу. Но на сей раз мы до конца выдержали свою позицию – не врать. Мне кажется, что именно этого хотели от нас те немногие избиратели (всего около трех миллионов), которые решились нас поддержать.

Я верю, что рано или поздно честность в политике окупится. А в том, что за нечестность приходится расплачиваться – убежден твердо.

Каковы же сегодня ближайшие перспективы политического развития России? На мой взгляд, далеко не все еще потеряно.

Многое зависит от того, как в преддверии президентских выборов поведут себя демократы. Первое, что им необходимо сделать, – это срочно договориться о единстве действий в предвыборной кампании и решить, кого следует поддерживать в борьбе за президентское кресло.

Говоря несколько упрощенно, можно выделить в нынешнем политическом спектре России четыре главных и наиболее активных блока (направления): 1) последовательные сторонники реформ, как политических, так и экономических; 2) условно называя, партия власти, прагматики – многие из которых, не имея собственной программы, склонны следовать просто здравому смыслу; 3) последователи коммунистических теорий разного сорта; 4) популисты типа Жириновского.

Довольно очевидно, что рассчитывать на поддержку двух последних направлений демократам и реформаторам не приходится.

И отсюда становится уже совсем несложно оценить две мыслимые тактики демократической оппозиции на предстоящих выборах. Здесь возможны два принципиально разных решения.

Первое: объединенная демократическая оппозиция выставляет собственного кандидата.

Опасности этого варианта очевидны: голоса тех, кто не желает прихода к власти лидера тоталитарного реванша, окажутся поделены между демократическим кандидатом и кандидатом от тех сил, которые вряд ли могут считаться демократами, но готовы отстаивать хотя бы то хорошее, что уже сделано в рамках реформы. Я имею в виду, например, Черномырдина, если он решится выступить против своего патрона.

В результате голоса сторонников реформ могут разделиться, и во второй тур выйдут как раз заведомые антидемократы. Поэтому, очевидно, выставлять отдельного кандидата от демократической оппозиции можно лишь при условии, что остальные реальные кандидаты будут представлять лишь резко антидемократические политические течения – КПРФ и ЛДПР. Или же если единственным кандидатом от правящей элиты “лояльных реформаторов” станет Ельцин, который все равно вряд ли соберет достаточное количество голосов. ³³

Второе: объединенная демократическая оппозиция вступает в переговоры с другими политическими силами с тем, чтобы поддержать единого кандидата в президенты. Мне кажется, что в этом случае шансы на успех будут более высокими, но на сегодня проблема в том, что такого кандидата просто нет. Черномырдин, скорее всего, не решится перебегать дорогу нынешнему президенту, а остальные политические фигуры не обладают необходимой общенациональной популярностью. Поэтому первый вариант – собственный кандидат от объединенных демократов – представляется более реалистическим.

Как показывают парламентские выборы, объединившись, демократическая оппозиция вполне способна вывести своего кандидата во второй тур выборов. И, если во втором туре этого кандидата поддержат все сторонники реформ, независимо от их лояльности правительству и президенту, у нас возникнет реальный шанс на выигрыш.

Ну и, наконец, последнее.

Я считаю вполне вероятным, что, несмотря ни на какие наши усилия, к власти в Кремле придет лидер одного из трех антидемократических течений, скорее всего – Геннадий Зюганов.

Как нам следует тогда поступать?

Я думаю, что в этом случае нашей главной задачей станет сохранение тех демократических институций и законов, которых нам удалось добиться за последние несколько лет. Назову три, на мой взгляд, наиболее важные.

Во-первых, – это независимые печать, радио и телевидение. Во-вторых, – это система свободных выборов на многопартийной основе. И, в-третьих, – это те разделы Конституции 1993 года, в которых говорится о правах человека.

Не существует законного способа ликвидировать эти завоевания демократии.

Разумеется, новая власть может попытаться прибегнуть к насилию, чтобы добиться восстановления тоталитарного общественного строя. Что же, для многих из нас борьба с произволом – это привычное и знакомое дело. Конечно, очень не хочется возвращаться в прошлое, со всеми его мерзостями; но если не будет другого выхода, то мы вновь обратимся к ненасильственному открытому сопротивлению и к самиздату.

Я не думаю, что антидемократические силы неизбежно победят в июне. А даже если победят, то вряд ли осмелятся воссоздать репрессивный режим в полном объеме. А даже если осмелятся, то эта реставрация долго не продлится.

Так что я остаюсь оптимистом.

Выступление на международной летней школе
славистов-культурологов. Бостон, август 1996 г.

Мне почему-то кажется, что вам неинтересно было бы слушать мои соображения по поводу так называемой российской текущей политики. Признаюсь честно: и мне было бы неинтересно на эту тему говорить.

Поговорим о другом – о русском политическом театре последнего времени. И даже не о театре как таковом – о зрительном зале: партере, галерке, ложах.

Вспомним: совсем недавно, 10–15 лет тому назад, мы, те, кого принято называть представителями российской либеральной интеллигенции, смотрели телевизор довольно редко. Когда очередной многосерийный детектив или трансляция международного футбольного матча прерывалась так называемыми новостями, большинство из нас не поворачивало выключатель только потому, что лень было вставать с кресла. А дистанционных переключателей в то время в России еще не было. И мы с отстраненным и довольно вялым любопытством наблюдали, как на экране очередной полумертвый вождь произносит очередную программную речь на съезде передовиков производства или принимает в Кремле очередного заморского гостя. Самые темпераментные из нас пытались угадать, что кроется за той или иной косноязычной фразой генсека и что означают те или иные изменения в традиционном порядке перечисления членов Политбюро. Впрочем, говорят, в те годы этим же были заняты и зарубежные советологи.

Во всяком случае, никому, – кроме, может быть, тех же советологов, – и в голову не приходило, что тени на экране имеют какое-то серьезное отношение к нашей повседневной жизни и вообще обозначают живых людей. Так называемая “большая кремлевская политика” была для нас кукольным театром, где непрерывно шло какое-то бесконечно скучное действо, не то фарс, не то литургия – без сюжета, без развязки, без характерных ролей, без злодеев, первых любовников и комических двойников. Думаю, что это ощущение условности происходящего равно разделялось интеллигенцией и рабочими, лояльными гражданами и теми, кого принято было называть диссидентами. Близлежащий начальник, путающийся под ногами и мешающий зарабатывать, заниматься делом, или же следователь КГБ, донимающий повестками на допросы и грозящий лагерем, был куда более реальной и значимой фигурой, чем лица в телевизоре или имена на газетной странице. По отношению к последним смешно было испытывать какие-то эмоции, – разве что мимолетную жалость, когда явно умирающего старика, увешанного двумя пудами медалей, заставляли произносить двухчасовую речь с трибуны партийного съезда.

Лет восемь тому назад все стало быстро меняться. И дело, разумеется, не в том, что картинки на экране задвигались быстрее, а в энергичных речах и жестикуляции нового героя-любовника время от времени начал проскальзывать какой-то оттенок осмысленности, что пьеса, кажется, приобрела сюжет и интригу, и возникла надежда, что в конце концов мы узнаем, кто же все-таки убил ювелира и украл бриллианты. Дело в том, что все мы, – и главные редакторы толстых журналов, и диссиденты, и следователи госбезопасности, и абсолютно, казалось бы, бессмысленные личности из партийного аппарата, – почувствовали себя не только зрителями, но и действующими лицами, в самом прямом смысле каждого из этих двух слов. По крайней мере, почувствовали потребность быть действующими лицами.

Один из самых проницательных и тонких людей нашего времени, Андрей Дмитриевич Сахаров, уловил эту принципиально новую общественную потребность раньше и точнее многих других. Андрей Дмитриевич, как и многие другие диссиденты (и ваш покорный слуга в том числе), в течение многих лет строго придерживался неписаного правила диссидентской этики: каждый человек отвечает только за себя и за свои собственные поступки. Брать на себя ответственность призвать кого-то другого поступать определенным образом, идти на риск, на жертву – безнравственно и, главное, ненужно. Пафос диссидентства состоял в индивидуальном противостоянии насилию, вранью, бесправию. Когда мы заявляли, что не занимаемся политикой, не занимаемся “антисоветской деятельностью”, – мы не лукавили. Мы – я говорю, конечно, о себе и о близких мне людях – действительно не ставили себе задачу кого-то или что-то освободить. Мы пытались всего лишь сами стать свободными людьми. И в этом смысле мы не занимались не только политической, но даже общественной деятельностью. Конечно, мы понимали, что наше желание быть свободными противоречит политическим видам правительства, что правительство, вероятно, не без основания, считает, что эти попытки подрывают основы существовавшего политического строя. Так что правительство тоже не лукавило, сажая нас в лагеря за “антисоветскую деятельность”. Но что такое правительство – всего лишь тени на экране телевизора!

И вдруг Сахаров резко, неожиданно для многих (а для многих – неприемлемо), меняет свою жизненную позицию. Все свои силы он кладет на то, чтобы раскачать людей, побудить их к активности, к действиям. Помню, как много было споров, правильно ли он поступает, отказываясь примириться с тем, что Президиум Академии Наук забаллотировал его кандидатуру при выдвижении кандидатов на Съезд народных депутатов СССР. У него были все шансы выдвинуть свою кандидатуру гораздо более демократическим способом, от территориального округа – и выиграть, и получить то, что казалось нам всем таким необходимым: трибуну Съезда. Нет, он поднимает институтскую общественность, клубы избирателей, и добивается-таки своего! Но как – совершенно неслыханным образом, благодаря митингу нескольких тысяч научных сотрудников академических институтов у здания Президиума. Позже я догадался: Сахарову нужна была не победа на выборах. Ему нужен был митинг. То есть митинг был нужен не ему, а нам, и Сахаров это понял. Это был тот самый митинг, с которого начались знаменитые московские манифестации 1989 года, ставшие реальным, а не условным началом новой эпохи. Множество людей почувствовали себя в сфере общественной жизни не телезрителями, а действующими лицами событий.

Я не буду пересказывать все, что произошло в следующие два с половиной года. Вы это помните не хуже меня. Кульминация – 1991 год. Этот год начался грандиозной полумиллионной манифестацией москвичей, остановившей кровопролитие в Литве. И закончился трехсуточным бдением у Белого Дома и падением старого режима.

Сейчас не принято вспоминать Август. Политики и журналисты если и говорят о событиях тех дней, то с извиняющейся либо иронической интонацией. Или же произносят пустые напыщенные речи в стилистике раннего русского классицизма: “виват, Россия!” ³⁴. Интересно, из какого Сумарокова вытащила нынешняя идеологическая обслуга власти этот “виват”? Но тогда все было по-другому.

На шаблонном языке газетных статей то, что происходило в сознании людей в ту осень 1991 года, следует, вероятно, назвать “национальным подъемом”. На языке культурологии я бы рискнул обозначить происходившее тогда как возвращение народу чувства Истории, из которой он был насильно выпихнут еще при жизни предыдущих поколений. Ну а социальная психология, наверное, обозначила бы это явление как возрождение гражданственности. Нет, неверно: все-таки это не было еще чувством подлинной гражданской ответственности – в подавляющем большинстве мы забыли, что такое гражданская ответственность. Но это был, несомненно, массовый порыв к гражданственности.

Понятно, что такие моменты в национальной истории случаются крайне редко, и то состояние умов, которое господствовало в обществе сразу после Августа, вряд ли могло сохраниться надолго. Понятно и то, что розовые надежды, сопутствующие подобным переворотам в жизни народа, должны были развеяться очень быстро. Но в счастливых обстоятельствах той энергии, которую приобретает нация в подобные моменты, хватает очень надолго – во всяком случае, на то, чтобы попытаться построить жизнь на новых основаниях. У нас, в наших несчастливых обстоятельствах, эта энергия почти моментально ушла в никуда.

Почему?

Повторяю, мне неинтересно прослеживать эволюцию новой власти, если можно назвать эволюцией стремительный регресс и властных институтов, и отдельных политиков в сторону прежних привычек и навыков, доставшихся нам, как утверждают многие историки, от византийских базилевсов и татарских ханов. Власть, она власть и есть. Ее и без меня, гораздо более успешно и профессионально, обличает множество аналитиков – публицистов и политологов. Но я глубоко убежден, что когда совершается грандиозная историческая трагедия, – а то, что происходит сейчас со страной и народом, иначе как трагедией, не назовешь, – каждый обязан спросить прежде всего с самого себя. И, рассуждая о том, как Ельцин, который казался таким хорошим и подходящим, превратился постепенно в сущее несчастье для страны, или о том, почему идея парламентаризма в России вот уже который раз оборачивается все более постыдным и позорным фарсом, необходимо отказаться от постановки отстраненных вопросов и предъявить претензии не к Ельцину, Хасбулатову, Зюганову и Жириновскому, а к себе самим. Понять, чего собственно мы хотели, на что рассчитывали. Каким способом обманывали сами себя.

И вот тут мне хотелось бы вернуться на несколько лет назад, когда перестройка только набирала обороты. Вы помните, конечно, то презрительное и неприязненное отношение к коммунистической идеологии и атрибутике, которое безраздельно господствовало в общественном сознании на всех уровнях, от самого непросвещенного колхозника из какого-нибудь медвежьего угла, до квалифицированных рабочих, инженеров, институтской профессуры в столичных центрах. И особенно неприязненные и даже враждебные эмоции вызывало у людей местное партийное начальство – вот уж о ком слова доброго не услышишь.

И вот, весной–летом 1988 г. начальство самое верхнее – проще сказать, Горбачев – объявило об изменении кадровой политики партии и о том, что отныне на места будут назначаться лишь те начальники, которые пользуются доверием народа. И по российской провинции прокатилась волна собраний демократической общественности, партийной и беспартийной. И вся эта масса, несомненно, настроенная антикоммунистически, несомненно, жаждавшая перемен, выражала свои самые заветные чаяния одной-единственной фразой:

– Дайте нам другого секретаря обкома!

Конечно, те немногочисленные группки молодежи, которые уже тогда выдвигали лозунг “Долой обкомы!”, не вызывали особенных симпатий. Между прочим, и у меня тоже. Не потому, что лозунг казался неправильным по сути или экстремистским, а потому что лозунг. А что такое лозунг как способ мышления, да еще начинающийся со слова “долой!”, мы все очень хорошо знали. Но ведь беда была в том, что сторонники, так сказать, умеренности, тоже выдвигали не что иное, как лозунги. И эти лозунги звучали вообще как шаманские заклинания: “перестройка”, “гласность”, “демократизация”. А кто вам даст эту самую гласность и демократизацию? Да все он же, секретарь обкома. Только новый. Вот мы добьемся нового секретаря, и он нам все сделает: и перестройку, и конституцию, и севрюжинку с хреном. Только надо, чтобы хорошего назначили.

Позднее, в 1989–1991 гг., когда антикоммунизм уже был полудозволен и даже стал обязательным элементом хорошего тона, те же умеренные на митингах скандировали: “До-лой капе-эсэс! Долой капе-эсэс!”. Всем уже было ясно – коммунисты плохие, довели страну до ручки. (Точнее, все старательно делали вид, будто догадались об этом только сейчас.) А значит – что? Значит, надо прогнать этих мерзавцев-коммунистов от власти, и посадить в Кремль новое, хорошее, антикоммунистическое правительство. А уж оно нам устроит новое, счастливое, антикоммунистическое будущее. Давайте сядем в кресло, включим телевизор и посмотрим, как оно нам это делает.

Включаем. А на экране – черт знает что: рэкет, уличная преступность, развал экономики и всеобщее обнищание, падение культуры, полный беспредел чиновничества и так далее – этот ряд всем хорошо известен, и каждый может продолжить его по собственному вкусу. За что, черт побери, боролись? И где эти, наши, хорошие, которые так лихо рапортовали толпе у Белого Дома: “Мерзавец Крючков взят под стражу!”³⁵ и так трогательно винились перед народом, что не уберегли троих московских мальчиков?

А вот же они, на том же экране. А за ними – холуи с чемоданами, а в чемоданах – компромат, компромат, компромат... У одного – двадцать два чемодана, а у другого – двести двадцать два. Друг на друга компромат. Сплошная черная магия и ее разоблачение. А потом – красочное батальное полотно под названием: “Всенародно избранная демократическая исполнительная власть подавляет коммунно-фашистский мятеж парламента” (или: “Кремлевский узурпатор расстреливает танками демократически избранный парламент” – кому как нравится).

Поймите меня правильно: я употребляю личное местоимение первого лица не для литературных красот. Ведь я же понимаю, что когда говорю “мы”, то нарываюсь на неизбежный вопрос: “А Вы-то, Сергей Адамович, чем были заняты? Вы-то, между прочим, в отличие от нас, грешных, сами в так называемых коридорах власти толкались. Вы-то, между прочим, одно время формально считались одним из первых лиц государства: ведь омбудсман – это как бы четвертая ветвь государственной машины, независимая от первых трех; правда, без властных полномочий, но все-таки...”. Наверное, я мог бы оправдываться, сказать, что я делал – хорошо ли, плохо ли – свое дело: занимался защитой прав человека в Российской Федерации и старался выполнять свою работу максимально честно и добросовестно. Что нашими, моими и моих коллег, усилиями принят ряд законов, написан очень неплохой раздел Конституции, защищающий – в ряде случаев уже сейчас реально защищающий – права и свободы граждан; что я и мои коллеги по горло были заняты, пытаясь впервые в России создать реальные правозащитные механизмы на государственном уровне. Что когда безумие достигло апогея и началась бредовая чеченская авантюра, мы честно исполнили свой долг перед страной, что наши попытки донести до людей правду о происходящей на Кавказе бойне оказались небезуспешными, что мы спасли две тысячи буденновских заложников и хоть ненадолго, но приостановили войну, что, в конце концов, и в сегодняшнем относительно мирном развитии в Чечне есть наш весомый вклад. Все это так, и я не собираюсь заниматься здесь самобичеванием. Но ведь, поймите меня правильно, те, другие “мы”, сидящие перед телевизором, они ведь тоже в подавляющем большинстве делали и делают свою работу честно и добросовестно. Но меняется ли от этого хоть что-то в телетеатре абсурда?

Положа руку на сердце, имею ли я право сказать самому себе, что сделал все, что было в моих силах, чтобы изменить роковые для России стереотипы отношений между обществом и властью? Я не молчал. Я работал, писал, выступал, даже однажды партийным строительством занялся – правда, без особого успеха. И все же, по самому последнему счету, – я слишком часто, фигурально выражаясь, сидел у телевизора. Чаще, чем имел на это моральное право.

Я, как и многие, разделял распространенные иллюзии о каких-то мифических специалистах в области политики и государственного управления, которые обладают опытом так называемой аппаратной работы. Конечно, говорил я себе, это люди не очень образованные, представления о демократии, о праве, о нравственных ценностях у них самые дремучие. Но ведь они же нас, интеллигентов, слушают, они явно искренне хотят учиться. И ведь, в отличие от нас, они “знают как”. И когда мне становилось совсем уж не по себе от каких-то назначений, каких-то указов, я думал: “Может быть, ему виднее, он же, в конце концов, специалист в этих делах. Ведь он совершенно явно хочет того же, чего и я хочу, – сделать страну свободной и процветающей”. (Кстати, я и сейчас думаю, что у Бориса Ельцина действительно было и, может быть, до сих пор осталось искреннее желание добра, свободы и демократии.) И я не вмешивался не в свое дело. По крайней мере, не вмешивался активно и публично.

Гораздо позже, чем следовало бы, я начал догадываться, что тот опыт, на который я и мои единомышленники уповали, – весьма и весьма специфический опыт обкома КПСС. Что в новых условиях этот опыт не только не на пользу общему делу, а наоборот, приносит ему колоссальный вред. Что драматург и диссидент Гавел управляет свободной и демократической страной куда эффективнее и профессиональнее, чем бывший первый секретарь, перешедший на антикоммунистические позиции, – и это не парадокс, не счастливое исключение, это закономерно.

Что, я не мог понять этого раньше? Что, другие мои единомышленники, умные и образованные люди, не могли заранее предвидеть результаты этого властного эксперимента? Со стыдом подозреваю, что знаю ответ.

Надежда на “квалифицированного специалиста в области управления” – это всего лишь перевод на язык либеральной интеллигенции старого как Россия упования. Упования на дядю, взрослого, сильного и решительного, который справится со всеми нашими проблемами. Конечно, можно отказаться от этого упования. Но ведь тогда придется встать и выключить телевизор.

Корни этой инфантильности, видимо, уходят в далекое прошлое, и я оставляю историкам судить о том, когда и при каких обстоятельствах сформировалась это свойство русского национального сознания. Но почему оно так крепко сидит в нас сегодня, несмотря на весь наш опыт внутренней свободы – это я, кажется, знаю.

В Советском Союзе на протяжении жизни нескольких поколений существовал невиданный в новейшей европейской истории строй – государство-корпорация, охватывающая все население. Каждый человек оказывался в определенном смысле сопричастен к власти – но лишь как винтик гигантской машины, лишенный возможности влиять на работу механизма в целом.

Это сформировало парадоксальную и двойственную психологию; естественное человеческое стремление к независимости от вышестоящих сочетается в ней с бессознательным отторжением идеи личной ответственности.

И когда нелепый, жестокий и несправедливый общественный строй начал саморазрушаться, то культивировавшаяся десятилетиями психология безответственности привела к тому, что в сознании большинства единственными виновниками наших несчастий оказались коммунисты и правительство.

Невиданный подъем политической активности в 1989–1991 гг., в общем, сводился к простому лозунгу: “Долой КПСС!”. Конечно, долой – кто спорит? Но что дальше?

Оказалось, что в условиях общественной свободы и политической демократии никакое правительство не может “сделать хорошую жизнь”. Что “хорошего правительства” вообще в природе не бывает – разве что держать его на очень коротком поводке. И что жизнь – хорошую или плохую – люди должны строить сами.

Все эти простые соображения, являющиеся психологической основой гражданского общества, являются абсолютно новыми для советских людей. И для многих, увы, чуждыми.

Поэтому 1991–1996 гг. стали годами массового разочарования в идеалах свободы, демократии, гражданских прав. Кто-то затосковал по “реальному социализму”, кто-то обратился к якобы новым идолам – Державе, Нации, Власти (на самом деле, совсем не новым – этим же идолам, слегка задрапированным марксистской фразеологией, заставляли людей поклоняться все коммунистические лидеры, начиная со Сталина).

Разумеется, в этом виноваты и мы, лидеры демократических движений и партий. Как ни странно, “комплекс телевизора” сидит и в нас, хотя мы сами, вроде бы, с экрана не вылезаем.

Егор Тимурович Гайдар – один из самых мною уважаемых людей и, смею надеяться, мой друг. Сейчас не только среди реакционеров и фашистов, но и в кругах демократической общественности стало хорошим тоном его проклинать и сваливать на него все беды страны. Я не разбираюсь в экономике, но твердо знаю: это умный, мужественный и честный человек. Я уверен в его высоком профессионализме и доверяю суждениям тех экономистов, которые утверждают, что Гайдар спас страну от катастрофы и сделал для ее блага все, что в силах сделать один человек. Но мне кажется неприемлемым и пагубным то, что в период своего недолгого премьерства он подчеркнуто и сознательно отстранился от всего, что не связано с экономическими проблемами, полностью предоставив политику Президенту. В том числе и публичный комментарий хода его собственной, гайдаровской, реформы. Это – “комплекс телевизора” по Гайдару.

Григорий Алексеевич Явлинский – несомненно, интеллигентный и образованный человек. Во время президентских выборов я входил в штаб поддержки Явлинского и даже схлопотал за это выговор по партийной линии от своей собственной партии – ДВР. В начале кампании у Явлинского были немалые, чтобы не сказать – значительные, шансы на выигрыш. Затем его рейтинг начал медленно падать, а рейтинг Ельцина, наоборот, повышаться. Люди из окружения Явлинского, как завороженные, следили за развитием событий – и без конца считали, считали, считали. Они, как и сам Григорий Алексеевич, замечательно умеют считать. И они постоянно просчитывали ситуацию. Но никто, к моему удивлению, не задавался простым вопросом: а что нужно сделать, чтобы ситуацию изменить?

Это – “комплекс телевизора” по Явлинскому.

Но почему, собственно, я предъявляю претензии к элитарным и сравнительно молодым экономистам с довольно спокойной и благополучной биографией, если я сам – человек намного старше их, с диссидентским и лагерным опытом противостояния – вел себя в течение ряда лет ничуть не лучше? Разве моя вера в Ельцина – это не “комплекс телевизора” по Ковалеву?

Видимо, нам всем – и бывшим зекам, и бывшим научным сотрудникам престижных институтов, и бастующим рабочим – предстоит еще долго выдавливать из себя по капле общественную инфантильность, а из власти – политический патернализм. И вряд ли мы дождемся видимых результатов при нашей жизни. Как говорят, ситуация стабилизировалась. Выборы прошли, и власть вновь благополучно существует сама по себе, а страна – увы, совсем неблагополучно – сама по себе.

Ну, а что же показывают по телевизору?

А по телевизору показывают “Куклы” – остроумную пародию на российский политический Олимп, передачу, разумеется, немыслимую при старом режиме. Как пел в 1960-е годы Юлий Ким в одной из своих песенок: “Прогресс куда-то движется, ребята, понемногу – ну, и слава Богу!”

Кукла Александра Лебедя загоняет палкой под стол куклу Владимира Жириновского; куклы Козырева, Грачева, Коржакова и кого-то еще трудноопознаваемого – наверное, Сосковца или Лобова – с плеском валятся в воду с корабля, у штурвала которого твердо стоит, понимаешь, Главная кукла всего шоу. Где-то на корме, обнявшись, меланхолически напевают что-то историко-революционное куклы Зюганова и Анпилова.

Кажется, эта десятиминутная передача имеет уже более высокий зрительский рейтинг, чем полуторачасовые серьезные аналитические “Итоги” того же канала. Это правильно.

В древности верили, что сделать куклу человека значит получить магическую власть над его душой, подчинить ее себе. Сегодня душа российской политики переместилась в талантливое кукольное шоу, и иногда кажется, что там ей и место. Эти тряпичные персонажи куда более адекватно выражают ее сущность, чем сотни метров придворной кремлевской хроники вместе с километрами якобы независимых аналитических передач.

Самое главное – постоянно напоминать себе и другим, что мы-то сами все же не куклы. И не забыть вовремя выключить телевизор.

Доклад на конференции Международного общества прав человека “Россия: от тоталитаризма к демократии”.
Франкфурт-на-Майне, март 1998 г.

Прежде, чем говорить о путях выхода России из тоталитаризма, я хотел бы остановиться на историческом опыте, полученном ею во время тоталитаризма. Разумеется, российский (точнее, советский) тоталитаризм имел много общего с тоталитаризмом немецким, итальянским, испанским и так далее. Но были у него и свои особенности. Именно эти особенности, наряду с конкретными историческими обстоятельствами, сопровождавшими распад советского режима, и обусловливают уникальность российского перехода к посттоталитарному общественному строю.

Специфика советского отношения к традиционным либеральным и демократическим ценностям – свободе, правам человека, господству закона – занимает меня более всего. С одной стороны, в полном соответствии с идеологической базой режима, марксизмом-ленинизмом, это отношение всегда было насмешливым, пренебрежительным и враждебным. Нет нужды рассказывать о том, как это воплощалось в политической практике. Замечу только, что имели место, по-видимому, два процесса, направленных навстречу друг другу: идеология формировала практику, а практика трансформировала идеологию, уже изначально склонную к трансформации именно в данном направлении.

С другой стороны, в 1936 году, уже после уничтожения всякой политической оппозиции, после расправы над крестьянством и накануне Большого Террора, в СССР была принята новая Конституция, в которой, в частности, провозглашались и гарантировались гражданские права и свободы в их традиционном, либерально-демократическом наборе (за исключением, конечно, права собственности). Правда, и формулировки этих прав, и условия их применения, и механизм их реализации звучали декларативно, не очень внятно, и зачастую – двусмысленно. Но ведь это можно сказать о многих классических конституциях XVIII, XIX и начала XX столетий.

Зачем понадобилось Сталину, накануне запланированного им массового умерщвления своих подданных, провозглашать якобы либеральные и демократические основы своей империи? Честно говоря, понятия не имею. Скорее всего, это был не более чем пропагандистский трюк, рассчитанный на европейское общественное мнение, – пусть никто ничего дурного не думает, я не бандит Гитлер, который правит при помощи чрезвычайного законодательства. Что же касается воздействия новой Конституции на советских граждан, то, полагаю, диктатор вовсе об этом не думал.

Поразительно, но факт: и после принятия нового Основного закона огромная пропагандистская и политико-просветительская машина ни на секунду не прекращала внушать населению: “буржуазно-демократические” права и свободы – это фальшивые ценности, используемые в капиталистическом мире для обмана трудящихся масс. Тезис, вполне традиционный для революционного социализма и естественный в условиях набирающего обороты массового государственного террора, но он никак не вязался с буквой и духом “сталинской Конституции”. Конституция провозглашала основные права и свободы, а вся остальная юридическая, полицейская, государственная система, вся идеология, весь советский политический и общественный строй их отрицали.

Такая вопиющая неувязка объяснялась официальной пропагандой очень просто: при социализме исчезают коренные противоречия между личностью и обществом (молчаливо предполагалось, что общество и “социалистическое” государство – одно и то же); следовательно, если осуществление гражданином своих прав мешает государственным интересам, значит, никакой это не гражданин, а преступник, “враг народа” и “отщепенец”. В этом духе много десятилетий пытались толковать ст.125 Конституции: права граждан обеспечиваются лишь постольку, поскольку они отвечают “интересам трудящихся”.

Если взглянуть на дело с этой точки зрения, то провозглашение прав и свобод граждан в разгар ни с чем в мировой истории не сравнимого по размаху террора государства против собственных подданных выглядит не абсурдно, а вполне логично. Масштаб террора лишь подчеркивает непримиримость антагонизма между общественным бытием и целями тоталитарной системы. Интересам государства противоречило само существование граждан.

В сущности, в СССР был поставлен чистый эксперимент по проверке старого тезиса позитивистов о несостоятельности концепции естественного права. Позитивисты утверждали, что “естественные, неотъемлемые и неотчуждаемые права” сами по себе – никакие не права, а пустая декларация, и что, даже будучи официально провозглашенными, они не в состоянии изменить реальное положение дел. Истинные права – это всегда норма, закрепленная в законе и применяемая на практике. Поэтому в теории тоталитарный общественный и государственный строй вполне совместим с декларированием традиционных прав и свобод человека.

Что же дал советский эксперимент для разрешения давнего философского спора между двумя школами права?

Годы террора, казалось, подтверждали правоту позитивистов: говорить о правах человека в сталинском СССР было бы неуместно и кощунственно. Понятно, что при Сталине, как и при Гитлере, единственными способами противостояния тоталитаризму могла быть либо “внутренняя эмиграция”, либо подпольная активность, либо даже вооруженная борьба с режимом. Первый путь характерен для многих интеллигентов старшего поколения; в послевоенные годы в стране возникло также множество подпольных кружков – в основном, среди учащейся молодежи; в некоторых регионах СССР – на Украине, в Прибалтике, еще раньше в Средней Азии – советской власти противостояли повстанцы-партизаны. В 1953 г. диктатор умер и террор ослаб (по российским меркам, конечно). Казалось бы, по шаблонам российской истории следующим этапом должна была стать консолидация подполья, усиление его влияния на широкие массы населения, массовые волнения и, в итоге,  революция. Конечно, как водится в нашей стране, кровавая. Но история пошла по иному пути. Через десять-пятнадцать лет после смерти Сталина, когда террор, по российским меркам, ослаб, в стране появился новый фактор, значение которого, по-моему, недостаточно оценено: движение за права человека. Это движение базировалось именно на “формально-демократическом” понимании прав личности, зафиксированном в советской Конституции и во Всеобщей декларации прав человека ООН. И это движение быстро вытеснило с общественной арены “нелегальные” формы оппозиции.

Разумеется, власть никогда не признавала легитимность правозащитной деятельности и, более того, с самого начала пыталась покончить с этим явлением при помощи достаточно жестоких полицейских репрессий. Вероятно, если бы правительство решилось вернуться к практике массового террора, ему удалось бы ликвидировать правозащитное движение. Этого, однако, не произошло. Реальность “мягкого” тоталитаризма привела к тому, что вокруг правозащитного движения и под его лозунгами произошла консолидация всех оппозиционно настроенных элементов и течений, существовавших в советском обществе.

В сущности сами правозащитники не были ни политическими противниками Советской власти, ни даже “системными” оппозиционерами (какова бы ни была тогда или сейчас самооценка некоторых из них). Ими двигало прежде всего ощущение нравственной несовместимости с жестоким и лживым общественным строем, солидарность с жертвами этого строя. Но формула противостояния не могла быть найдена ни в сфере политики, ни в сфере идеологии – слишком разнообразными были формы противостояния режиму, и к идейно-политическим противоречиям это противостояние не сводилось. Во второй половине 1960-х годов люди объединялись в коллективных акциях протеста против политических преследований, – и потому стержнем нового движения стала защита гражданских прав.

Именно правозащитники предложили советскому обществу определенную модель отношений между личностью и государством (любым, а не только реально существующим), модель, основанную на естественных и неотъемлемых правах личности. Более того, они демонстрировали эту модель собственным поведением: реализовывали декларированные в Конституции права и свободы “явочным порядком”. То есть, по удачному выражению историка и публициста Андрея Амальрика, “в несвободной стране повели себя как свободные люди”.

Общество, по крайней мере, активная и думающая его часть, приняло эту модель сочувственно и заинтересованно.

Отчуждение между обществом, стремящимся к свободе, и властью, пытающейся игнорировать это стремление, заходило все дальше и дальше. И зашло так далеко, что к середине 1980-х гг. система (которая тоже ведь не является абстрактной схемой и реализуется не в безвоздушном пространстве, а в людях), потеряла значительную часть своей легитимности в глазах наиболее активных и думающих групп населения. К этому времени высшая администрация, с одной стороны, почти утеряла способность к постановке и решению долгосрочных управленческих, экономических и политических задач, а с другой – осознала необходимость комплексной реформы. Вряд ли инициаторы перестройки намерены были пойти дальше и демонтировать всю тоталитарную систему; я, во всяком случае, полагаю, что они хотели всего лишь модернизировать ее. Но несомненная заслуга Горбачева состоит в том, что он, по-видимому, понял: никакая модернизация, никакая перестройка несовместима с продолжением политических репрессий – хотя бы потому, что они изолируют страну от цивилизованного мира. И в 1986–1987 гг. он решился отключить репрессивные механизмы. Однако оказалось, что в отсутствие этих механизмов тоталитарный строй, даже в самом мягком его варианте, попросту не способен выжить. Перестройка закончилась распадом коммунистического режима. Причем само крушение этого режима произошло удивительно мирно и бескровно. Оно выглядело скорее как переход от одного этапа реформы к другому, чем как политическая или социальная революция.

Аналогичные процессы происходили и во многих других странах так называемого “социалистического лагеря”.

Так что же показала советская попытка совместить декларативное провозглашение прав человека с их полным отрицанием на практике? Теперь мы можем сказать с уверенностью: в течение сравнительно короткого исторического периода тоталитаризм способен совмещать одно с другим – при условии жесточайшего государственного террора. Но как только террор ослабевает (а фаза террористической диктатуры никогда не бывает очень уж продолжительной), провозглашенные идеалы становятся реальной общественной силой, способной серьезно подорвать тоталитарный строй. Права человека, когда они начинают осознаваться как “общественный проект”, становятся при определенных условиях реально значимым фактором, даже если государство отказывается их соблюдать. Иными словами, их можно считать действительно “естественными” и “неотъемлемыми” – но не в том смысле, какой придавали этим словам просветители XVII–XVIII вв. Просто магистральный вектор общественного прогресса на протяжении всей мировой истории так же неизменно указывает на права человека и открытое общество, как магнитная стрелка – на Северный полюс.

Возможно, именно в этом и состоит основной результат удивительного и трагического эксперимента, который История поставила над огромной страной и который длился, ни много ни мало, семь с половиной десятилетий.

Пусть моя версия прозвучит слишком смело, но все-таки я рискну ее высказать: закат и гибель советской цивилизации на пике своего геополитического могущества не в последнюю очередь таились, как смерть кощеева в яйце, в неуместной заботе Сталина о правовом имидже своего режима – заботе, унаследованной преемниками диктатора.

Перейдем к сегодняшнему дню и к перспективам дня завтрашнего.

Действительно ли в посттоталитарной России создается современное свободное демократическое общество, динамичное и эффективное? В самом ли деле заложены основы правового государства? Что представляет собой наша рыночная экономика?

Ни на один из этих вопросов невозможно ответить однозначно. Я и не буду пытаться подробно отвечать на все три вопроса. Сделаю лишь несколько замечаний.

Что касается последнего из них, то, кажется, все аналитики сходятся на том, что в России действительно постепенно возникает капиталистическая экономика. Я, однако, хотел бы обратить ваше внимание на то, что, характеризуя нынешнее состояние России, никто из пишущих на эту тему не ограничивается словом “капитализм”. Каждый прибавляет к этому слову какой-нибудь эпитет, и эпитеты эти не вызывают восторга. В самом ли деле нам предстоит выбирать между “грабительским”, “олигархическим”, “криминальным”, “компрадорским” и “номенклатурным” капитализмом? А может быть, нам предстоит изведать прелести комплексной модели, сочетающей в себе все эти признаки или некоторые из них? Или все-таки возможно надеяться на сближение с западноевропейской или американской моделью – пусть не по уровню жизни большинства населения, но хотя бы по социальным и правовым характеристикам? Я настолько не специалист в этой области, что не могу делать даже приблизительные прогнозы. Могу только отметить, что общественные эмоции и ожидания в этой области всегда были не очень высокими и несколько схематичными. “Капитализм” воспринимался скорее как антитеза “социализму”, чем как положительный общественный проект. С этим понятием связывались представления о личной инициативе, большей защищенности от государственного насилия, выведения сферы трудовых отношений из-под тотального контроля чиновников – и, пожалуй, все. Ну, и еще, конечно, самые общие представления о большей эффективности рыночной экономики. Иными словами, в те времена, когда в недрах тоталитарного строя зарождалось гражданское общество, в годы борьбы за права человека, право собственности не находилось в центре общественного внимания.

Что касается политической реформы, реформы государственной власти, то о ней я мог бы говорить дольше и подробнее. Но это та тема, о которой говорят и пишут очень многие. Поэтому и здесь я отмечу лишь некоторые этапы и коротко охарактеризую сегодняшнее положение дел в самом общем виде.

Политический режим в стране это, во-первых, механизмы власти, закрепленные в праве, и, во-вторых – использование этих механизмов как политической элитой, так и и населением. Только рассмотрев оба аспекта проблемы, можно ответить на кардинальный вопрос – правомерно ли говорить в сегодняшней России о демократии или хотя бы о продвижении к ней.

Возьму на себя смелость утверждать: в стране создана вполне приличная правовая база для демократии. Я далек от намерения идеализировать нынешнюю Конституцию: она написана наспех, небрежно, некоторые ее разделы (например, все, что касается федерального устройства страны) просто возмутительны. Несет она на себе и следы политической конъюнктуры 1992–1993 годов.

Но все эти недостатки можно найти и в Конституциях некоторых вполне развитых западных демократий (а иные, как мы с вами прекрасно знаем, обходятся вообще без писанного Основного закона). Основные принципы демократии в нашей Конституции зафиксированы: верховный суверенитет народа и выборность власти, разделение последней на три независимые друг от друга ветви, принятие законов собранием народных представителей, права человека и господство права.

Многие федеральные законы, принятые за последние годы и обеспечивающие реализацию названных принципов, тоже выглядят вполне прилично; скажем так, бывает и хуже. Да, наши избирательные законы далеки от совершенства; но ведь споры относительно преимуществ или недостатков мажоритарной и пропорциональной систем представительства не представляют собой ничего экстраординарного для мировой практики. Это рутина демократии.

И все-таки очевидно, что Россия все еще крайне далека от того, чтобы называться по-настоящему демократической страной. И если в 1991–1993 годах еще можно было питать какие-то надежды насчет того, что развивается она все-таки в сторону демократии, то 1994-й и последующие годы положили конец этой иллюзии. Особенно роковую роль в изменении вектора политического развития России сыграла безумная чеченская война. Я очень много говорил и писал на эту тему, и не буду повторяться; скажу только, что эта авантюра была не случайным рецидивом государственного людоедства, свойственного худшим формам тоталитарной власти. Она была следствием многих факторов, связанных с некоторыми серьезными антидемократическими тенденциями в посттоталитарном российском обществе.

Прежде всего, в составе политической элиты страны после августа 1991 года мало что изменилось. В основном, это все та же партийная, советская и хозяйственная номенклатура, приспособившаяся к новым условиям и по-прежнему отторгающая или, хуже того, ассимилирующая случайно попадающих туда людей новой формации.

Единственная действительно новая черта этой элиты – это фрагментаризация власти. На смену жесткой иерархии, подчиненной единой политической воле, пришло множество полунезависимых властных клик – региональных и ведомственных. Некоторые публицисты заговорили даже о “новом феодализме”. Ярчайший тому пример – недавнее выступление по телевизору мэра Москвы. Говоря о недавнем решении Конституционного суда об отмене некоторых ограничений, введенных мэрией на регистрацию в столице приезжих, Юрий Михайлович Лужков прямо заявил, что не будет подчиняться этому решению. Строго говоря, речь идет о прямом мятеже, поднятом одним из региональных руководителей против Конституции. И это не единственный случай.

Характерно, что Лужков заявил также, что намерен искать поддержки своей позиции не у кого-нибудь, а у Президента. То есть он собирается вовлечь в свой мятеж главу государства и гаранта Конституции. И я не уверен, что ему это не удастся.

Все сказанное в основном касается исполнительной власти. О власти законодательной, то есть, Федеральном собрании, членом нижней палаты которого я имею честь являться, позвольте не упоминать. Это слишком печальная тема.

Что касается третьей ветви власти, судебной, то в ее развитии прослеживаются крайне противоречивые тенденции. С одной стороны, во многих мелких случаях суды, включая Конституционный и Верховный, действуют так, как положено независимой судебной власти. Так, известно множество решений, утвердивших такие важные нормы права, как прямое действие Конституции – например, в делах об отказе от воинской службы. С другой стороны, как только речь заходит о крупных политических проблемах, которые могут поссорить суд уже не с отдельным ведомством, а с правительством в целом или с Президентом, даже высшие судебные инстанции начинают политиканствовать. Хорошо известно постыдное решение Конституционного суда 1995 года по чеченской проблеме; менее известна другая история, также связанная с чеченской войной, в которой опозорился уже Верховный суд. Тогда важнейший федеральный орган власти, Центризбирком, покрыл фальсификацию выборов, а верховная судебная инстанция не нашла оснований к рассмотрению дела.

Судите сами, как действуют в сегодняшней России демократические механизмы.

Итак, если говорить о сегодняшнем состоянии демократии в России, то коротко его можно охарактеризовать так: бездействующие (или действующие со сбоями) демократические механизмы и совершенно не демократическая власть.

Почему ситуация такова, какова она есть?

Почему после крушения тоталитарного коммунизма Россия не стала развиваться в том же направлении, что Чехия, Польша или, на худой конец, страны Прибалтики?

На мой взгляд, это не что иное как одно из побочных следствий того особенного пути, по которому развивалось советское общество в течение последних десятилетий перед перестройкой.

В самом деле, в Чехословакии, например, существовала “Хартия-77" – сильное общественное движение, пользовавшееся широкой общественной поддержкой и, самое главное, представлявшее политическую оппозицию. И в октябре-ноябре 1989 г., во время ”бархатной революции", антинациональному коллаборационистскому режиму, не имевшему почти никакой социальной базы, противостояли, по существу, вполне оформившиеся демократические силы, которые поддерживало большинство народа.

То же самое происходило в Польше в период “круглого стола”.

В Прибалтике, да и во всем Советском Союзе, диссидентские группы выступали под правозащитными лозунгами. Однако права человека были для литовских, латышских и эстонских диссидентов скорее инструментом борьбы за национальную независимость, а не самоцелью. В этой борьбе они опять-таки пользовались широкой поддержкой населения.

В России ничего подобного не было. Правозащитное движение никогда не претендовало не только на роль революционной силы, но даже и на роль политической оппозиции. И когда коммунистический режим, перед лицом практически общего недовольства, в одночасье начал рассыпаться, ему не противостояла никакая альтернативная политическая оппозиция, объединенная годами совместной борьбы и общими политическими идеалами. Поэтому нет ничего удивительного в том, что новая политическая элита формировалась в основном из ренегатов старой. А уж они, естественно, принесли с собой во власть и прежние управленческие навыки, и советские нормы нравственности и честности, и инстинктивное отвращение к демократии, и присущее номенклатуре глубочайшее неуважение к праву.

Поймите меня правильно: я вовсе не предъявляю каких-то претензий советским правозащитникам, ни даже самому себе. Мне, например, как раз очень импонировало отсутствие политических претензий у правозащитного движения. Я видел в этом возможность избежать повторения кровавого цикла российской истории. И в самом деле мы этого повторения пока что избежали.

Быть может, нынешний маразм – это горькая плата за отказ от революции, которая в России, уверяю вас, не была бы ни “бархатной”, как в Праге, ни “поющей”, как в Вильнюсе.

Соразмерна ли эта цена? Пока, несмотря ни на что, я склонен думать, что соразмерна.

“Известия”, 15 апреля 1998 г.

Чаще всего концепцию прав человека попрекают ее происхождением. Обычно говорится следующее: эта идея – порождение западной культуры, насквозь пронизанной индивидуалистическим мировоззрением. А у нас в России (Китае, Заире, Республике Сандвичевы Острова) индивидуализм никогда не был основой национального бытия. Западный европеец или американец руководствуется в жизни исключительно материальным интересом, а материальный интерес разъединяет людей. А для русского (китайского, заирского и т.д.) человека на первом месте стоят духовные, а не материальные ценности; соответственно, естественной основой нашей общественной и государственной жизни является не “общественный договор”, не “система сдержек и противовесов”, а – соборность. Или, сказать по-русски, консенсус. Поэтому мысль о том, что граждане имеют какие-то индивидуальные права, которые могут вступать в противоречие с общественными (читай: государственными) интересами, несовместима с русской (заирской и пр.) национальной идеей.

Мне не хотелось бы вступать в рассуждения относительно таких деликатных предметов, как органическая чуждость моих соотечественников низменным материальным интересам. Любой, кто участвовал когда-либо в спорах, возникающих, например, внутри гаражного кооператива, может составить по этому поводу самостоятельное суждение. Но мои оппоненты имеют в виду, конечно, более возвышенные предметы: культуру, мировоззрение, исторический путь страны. Что ж, позволю себе лишь два замечания. Во-первых: уверены ли они, что правовые, договорные отношения, разработанная система процедур, направленных на достижение компромисса, – разъединяют, а не соединяют людей? И, во-вторых: по части духовности и соборности мы, возможно, и уникальный народ; но вот по части рассуждений на эту тему мы отнюдь не уникальны. Немецкие философы разглагольствовали об особых свойствах германского национального мировоззрения, несовместимого ни с “французским рационализмом”, ни с “англосаксонским торгашеским духом”, еще в начале XIX века. Кстати, именно у Гердера, Фихте, Гегеля позаимствовали идею “целостного национального мировоззрения” наши ранние славянофилы. Правда, в самой Германии такого рода философия вышла из моды после 1945 г.

Есть ли зерно истины в утверждениях современных почвенников? Да, есть. Действительно, основы системы прав человека, как и основы современного демократического государственного устройства, были разработаны в XVII–XVIII вв. в Западной Европе (прежде всего в Англии и Франции) и Северной Америке; там же новая теория была впервые применена в политической практике. Тогда же и там же были разработаны основы современной физики. Но можно ли считать современную физику “западнической” на том основании, что сэр Исаак Ньютон жил в Англии?

Конечно, философские концепции и общественные институты заимствуются не так легко, как естественнонаучные открытия. Любой народ в своем политическом развитии выбирает пути и формы, сообразуясь с собственной культурой, с собственными национальными традициями. Вот о культуре и о традициях я хотел бы поразмышлять.

Некоторые специфические черты русской национальной традиции в самом деле не способствуют укоренению в России уважения к правам человека. Это, прежде всего, склонность к сакрализации государственной власти и патерналистские ожидания. Мы привыкли относиться к государству как к некоей внешней силе, которую мы можем по-детски обожать или по-детски ненавидеть, но за действия которой мы не несем никакой ответственности. А вот оно, государство, отвечает за все, включая погоду. Ясно, что при таком раскладе нам действительно не нужны никакие права, как не нужны они трехлетнему ребенку.

Социальные истоки этой психологии понятны. Она была порождена исторически сложившейся особой ролью государственного аппарата в русском обществе. В течение веков государственная власть воспринимала себя как единственную общественную реальность в России, а все остальное, – культуру, экономику, науку, религию, собственных граждан, наконец, – в лучшем случае как объект деятельности. В худшем же случае любая общественная активность, претендующая на независимость от государства, воспринималась как досадная и злокозненная помеха, подлежащая немедленному устранению. Так, например, обстояло дело в течение семидесяти пяти лет существования коммунистического режима.

Эта установка на тотальность государства не могла, разумеется, пройти бесследно. Она и не прошла: обратите внимание, что и по сей день в газетных публикациях и даже в устной речи слово “государство” употребляется почти как синоним слов “Россия”, “общество”, “народ”. Так, рассуждая о необходимости поддержать отечественную науку или образование, редкий журналист удержится от оборота типа “этого требуют интересы государства”. Конечно же, он имеет в виду, что этого требуют интересы страны, но язык – великий разоблачитель – ясно указывает, что он плохо различает или совсем не различает общество и государственную власть. В его сознании они едины – как еще недавно были едины народ и партия.

Но язык – это еще и великий мистификатор, и языковые подмены не всегда происходит стихийно. Бывают и небескорыстные мистификации. Кто же заинтересован в том, чтобы национальные интересы устойчиво отождествлялись с интересами государственной власти? Разумеется, сама власть и заинтересована.

Однако “власть” – слишком абстрактное понятие, и когда мы наделяем эту абстракцию атрибутами живого существа, мы лишь усугубляем путаницу в умах. Очевидно, корыстные интересы свойственны только людям, и интересы эти могут быть личными или корпоративными. В данном случае мы несомненно имеем дело с корпоративными интересами той социальной группы, которая призвана осуществлять власть – с многочисленным и могущественным миром российских чиновников.

Социальной базой российского варианта власти всегда был и остается гигантский управленческий аппарат. Он поддерживает этот тип государства и в свою очередь поддерживается им.

Ни российское чиновничество, ни его советскую ипостась – номенклатуру, не следует понимать как своекорыстный слой взяточников и самодуров, управляющих от имени деспотического правительства. Это понимание было бы слишком примитивным. Русская бюрократия веками функционировала в качестве властной элиты. И за это время ей удалось выработать собственную идеологию и собственную концепцию государства. Российский чиновник (как социальный и культурный тип) – не просто нечистый на руку управляющий. Он еще и жрец Власти, единой и неделимой, тотальной и несменяемой, Он представляет всемогущее Государство и сам наделен частичкой этого всемогущества.

Конечно, самосознание нашего чиновника предельно цинично, потому что раздвоено. Ведь помимо ритуальных функций, он все-таки должен решать конкретные управленческие вопросы. Он не только священнослужитель, он еще и менеджер. И как менеджер, чиновник не может не видеть неэффективности этатизма, доведенного до абсурда; но как жрец Левиафана он не может допустить и мысли о релятивизации идеи государства.

Революция 1917 года многократно усугубила эту традиционную болезнь российской государственности. Обожествление государства – разумеется, нового, пролетарского государства – достигло размеров, невиданных даже при царском режиме. После экспроприации частной собственности, ликвидации политических партий и подавления гражданских свобод, после разгрома организованного рабочего движения в стране не осталось места, где можно было бы укрыться от всепроникающего присутствия власти. Общество как сложная совокупность самоорганизующихся личных и коллективных прав и интересов, перестало существовать; личность осталась один на один с концентрированной мощью госаппарата.

Государство стало единственным работодателем не только для служащих управленческого аппарата, но и для рабочих, крестьян, ученых, литераторов, артистов и т.д. Возник и на протяжении жизни нескольких поколений существовал невиданный в новейшей европейской истории строй – государство-корпорация, охватывающая все население. При этом строе каждый человек, кто бы он ни был, оказывался в определенном смысле сопричастен к власти – но не как гражданин, контролирующий ее и заставляющий правительство работать для общественной пользы, а как винтик гигантской машины, лишенный возможности влиять на работу механизма в целом.

Это сформировало парадоксальную и двойственную психологию. Нигде так не ненавидели власть, как в Советской России. И нигде на нее не возлагали так много надежд, ибо власть стала всеобъемлющей категорией. Можно сказать, что это – психология чиновника, доведенная до абсурда: естественное человеческое стремление к независимости от вышестоящих сочетается в ней с бессознательным отторжением идеи личной ответственности за свою судьбу.

Внутри партийно-правительственной номенклатуры, кроме того, одновременно нарастало раздражение от необходимости пользоваться непонятной как санскрит или древнееврейский язык, марксистской фразеологией. Конечно, гегелевские основы марксистской философии позволяли приспособить ее к любому абсурду и оправдать любую несправедливость. Но это годилось для первого поколения советской элиты; тем, кто пришел на смену уничтожившей саму себя в 1930-е годы партии большевиков, не хватало на это ни образования, ни изощренности, ни желания. Наверху зрело подспудное убеждение в том, что все беды страны происходят от марксистского умничанья, и что хорошо бы отказаться от него совсем. Или хотя бы дополнить его старым добрым русским национализмом, прямо сказать народу, что величие государства – это и есть его, народа величие, что Советский Союз – прямой наследник Российской империи, в свою очередь унаследовавшей мировые права империи Византийской. Все коммунистические лидеры, начиная со Сталина, заставляли людей поклоняться идолам Державы, Нации, Власти, лишь слегка задрапированным марксистской фразеологией. Короче говоря, в среде госаппарата подспудно вызревала новая идеология – идеология державности. Сегодня тайное стало явным.

Державность – это вовсе не стремление к сильному и эффективному государству. Это – нечто прямо противоположное: языческое обожествление самодовлеющей силы государственной власти, поставленной вне общества и над ним.

Державному сознанию чуждо само понятие эффективности, которое предполагает, что государство должно служить людям. Ничего подобного: это люди должны рабски и преданно служить идолу государства, возведенному в ранг “национальной святыни”.

Это совершенно извращенное, азиатское представление о роли и месте государства в жизни страны унаследовано нами не только от советского режима – оно насильственно прививалось национальному сознанию в течение всех десяти веков российской истории. В иерархии официальных общественных ценностей державная мощь (по легенде, направленная против многочисленных внешних врагов, а на самом деле занятая, в основном, подавлением собственных подданных) всегда стояла на первом месте. Власть полагалось обожать или ниспровергать, – но ни в коем случае не относиться к ней рационально, как к полезному и важнейшему (но и крайне опасному, если не держать его под жестким контролем) институту самоорганизации общества.

Словом “держава” первоначально называли здоровенный металлический шар, который держали в руке во время торжественных церемоний сначала византийские автократоры, сиречь самодержцы, а потом и русские цари, считавшие свою державу наследницей Византийской империи. Годился этот предмет разве что на то, чтобы лупить им приближенных по головам, – но наши державники именно эту византийскую древность сочли подходящей эмблемой своего мировоззрения. Правильно, в общем, сочли.

Совершенно ясно, что державная идеология в корне противоречит основному принципу современного государства – приоритету права. Между тем современное сильное государство может быть только правовым. Всякая попытка всякой власти встать над законом именуется в таком государстве произволом и является антигосударственным деянием. Никаких изъятий, никаких ссылок на высшие интересы государства (страны, народа) это правило не допускает.

Власть – необходимый, но опасный механизм; в отсутствие жесткого общественного контроля любая власть, в любой стране, начинает тяготеть к этатизму, к авторитаризму, к подавлению прав и свобод личности. Подобный контроль невозможен, если базовой ценностью становятся “государственные интересы”. Мы и пикнуть не успеем, как они тут же превратятся в “национальные интересы”, а государство, соответственно – в национальную святыню. И тут самое время начинать размахивать шаром-державой.

Именно такую систему управления, под аккомпанемент разговоров о державном патриотизме, блистательно демонстрируют нам в течение последних нескольких лет. Особенно ярко державная идея проявила свою эффективность и умение решать реальные проблемы в период чеченской войны, как в деле развязывания конфликта, так и в ходе боевых действий. Вам понравилось?

Понятно, что пока наше национальное сознание, наша внутренняя и внешняя политика не избавились от комплекса державности, ни о каком соблюдении прав человека в нашей стране нечего и мечтать. А в глазах просвещенного человечества мы так и останемся нелепым соломенным пугалом, годным лишь на то, чтобы на собственном опыте учить других, как не надо жить.

С другой стороны, в нашем национальном характере и, особенно, в нашей культуре заложена и противоположная социально-психологическая модель. При благоприятных обстоятельствах и определенных усилиях со стороны интеллигенции, именно на основе этой модели можно будет сформулировать и реализовать “русскую идею”. Не ту, о которой уже второй век невнятно толкуют нам националисты, а настоящую русскую идею, достойную великого народа с великой культурой. Вооружившись ею, мы будем в состоянии превратить нашу страну в действительно великую державу XXI века.

Эта идея – Право, основанное на неотъемлемых правах личности. Право, как единственный путь к извечной российской мечте: общественной справедливости. Я утверждаю, что эта идея укоренена в русской культуре уж, во всяком случае, не меньше, чем этатистский державный миф.

Отсутствие или неразвитость правовых норм, гарантирующих свободу и достоинство личности, были несчастьем России в течение всей ее истории. В русской литературе, в российском национальном сознании это несчастье обернулось высоким статусом такой категории, как справедливость, острым ощущением неразрывной связи ее с нравственностью. Русский менталитет отвергает возможность безнравственной справедливости или несправедливой нравственности.

Однако пафос человеческого достоинства и личной свободы в нашей национальной традиции сосуществовал с откровенным пренебрежением к процедурному праву, которое так важно для западноевропейского сознания. Достаточно вспомнить, как классическая русская литература – Достоевский или Толстой – описывала судебную процедуру: иронически, уничижительно, враждебно. Стремление к абсолютной, божественной справедливости заставляло их отвергать саму идею справедливости земной, человеческой, секулярной.

Это стремление, в сочетании с пренебрежением к кодифицированной процедуре, привело к тому, что в качестве средства для установления справедливости в обществе часть русской интеллигенции ухватилась за социологические теории двух немецких “профессоров” (профессорами ни в каком университете они не состояли, но мышление у них было, безусловно, самым что ни на есть “профессорским”). Теории оказались в основном неверными, а научная база, на которую они опирались, устарела уже в самый момент их возникновения. Но русским революционерам показалось, что с помощью этих теорий можно будет установить в стране, – что там в стране, во всем мире! – справедливое общество, в котором человек будет по-настоящему свободен.

Попытка установить справедливость и свободу вне права и против права обернулась кровавым кошмаром и семидесятилетним господством одного из самых несправедливых и тиранических режимов в истории России и человечества.

Конечно, когда диктатура пребывала в террористической фазе своего развития, ни о какой ненасильственной борьбе за права человека не могло быть и речи. Единственной формой сопротивления людоедскому режиму могло стать подполье; и во второй половине 1940-х гг. в стране, действительно, возникло множество подпольных кружков, в основном – среди учащейся молодежи. Казалось бы, после смерти Сталина, когда за оппозиционные настроения перестали немедленно убивать, политическое подполье обрело определенную перспективу. В этом случае дальнейший ход исторического развития был бы предопределен: антиправительственная агитация, рост народного недовольства, революционные вспышки – и новая революция, скорее всего кровавая (разве революции в России когда-нибудь бывали бескровными?). А после революции, как водится – становление нового государственного монстра, сопровождаемое новыми репрессиями.

Однако мы “пошли другим путем”, и это доказывает, что, вопреки распространенному мнению, уроки истории все же иногда чему-то учат. В последние десятилетия существования советского режима общественная мысль обратилась не к подполью, не к насильственному сопротивлению, а к праву.

Так называемое диссидентское движение, возникшее в СССР к середине 1960-х гг., было очень неоднородным и не очень массовым явлением. И нет ничего удивительного в том, что большинство зарубежных советологов попросту не обратило на него внимание. Они вообще были убеждены в том, что все события в России, достойные внимания, происходят на нескольких гектарах земли, ограниченных кремлевской стеной.

Я, между прочим, тоже не склонен переоценивать непосредственного влияния диссидентов на политическое развитие в СССР, хотя не склонен и преуменьшать косвенной их роли в падении старого режима. Диссидентская активность была, прежде всего, индикатором, показывающим эволюцию общественных настроений, направление, в котором развивалась независимая мысль. Но это – отдельный разговор.

Сама эта активность проявлялась в разных формах, чаще всего далеких от политики; но ее общим знаменателем было, несомненно, ощущение нравственной несовместимости с несправедливым и жестоким к человеку общественным строем. Стержнем же ее стала борьба за права человека в СССР.

Правозащитное движение родилось в ответ на политические преследования диссидентов самых разных толков и убеждений. Этим преследованиям необходимо было противопоставить гражданскую позицию, свободную от политики и идеологии; апелляция к закону казалась единственно возможной и приемлемой для всех формулой. Но очень скоро правозащитники пришли к осознанию самостоятельной ценности права. Они открыли для себя и в какой-то степени для других фундаментальное значение прав человека в современной общественной жизни.

Я хотел бы обратить внимание читателя на одно чрезвычайно важное обстоятельство. Вопреки расхожим стереотипам, роль западных идей в зарождении и становлении правового сознания была, – во всяком случае, поначалу, – минимальной. Мы были отделены от Европы довольно-таки прочным железным занавесом, и наши представления о Западе были весьма туманными. Подавляющее большинство диссидентов было чудовищно невежественно в области современных правовых концепций, и мало кто имел представление об их роли и месте в западном обществе. На что мы опирались? На статью 125 советской Конституции, гарантирующую основные политические и гражданские права “в соответствии с интересами трудящихся”. Я помню бесконечные дискуссии со следователями и судьями о том, как следует понимать эту клаузулу: то ли гражданские права соответствуют интересам трудящихся и потому гарантируются Конституцией, то ли они гарантируются лишь постольку, поскольку этим интересам соответствуют. Естественно, наши “оппоненты в погонах” отстаивали последнюю трактовку – ведь в таком случае окончательное решение о соответствии или несоответствии наших действий Конституции оставалось за ними.

Позднее в самиздате стала распространяться Всеобщая Декларация прав человека ООН; разумеется, при обысках этот подрывной документ неукоснительно изымался. А уж про Пакт о гражданских и политических правах или про Европейскую Конвенцию по правам человека в конце 1960-х знали только самые-самые “продвинутые” правозащитники.

Говорят, что роковой ошибкой ЦК КПСС была публикация в “Известиях” в 1975 году полного текста Заключительного Акта Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе, включавшего и так называемую “третью корзину” – договоренности о соблюдении основных прав человека всеми участниками соглашения. Разумеется, политические преследования после этого не прекратились; но миллионы советских граждан узнали о том, что некоторые из их прав защищены международным договором, подписанным и Советским правительством. В результате правозащитное движение получило новый импульс.

Вероятно, так оно и было (я в это время уже сидел); но становление движения произошло раньше и, в плане идейном, было типичным “изобретением велосипеда”.

Мысль о верховенстве права не была заимствована Россией с Запада: она непосредственно вытекала из нашего жизненного опыта и из наших понятий о нравственности, сформировавшихся под влиянием, прежде всего, русской культурной традиции.

Что это доказывает? На мой взгляд, – что правовая идея имеет глубокие корни в нашей культуре и сознании. По крайней мере, столь же глубокие, как и российский правовой нигилизм. Если горстке диссидентов удалось самостоятельно “изобрести” эту идею, а затем, опираясь только на нее, выстоять против самого мощного в мире и крайне неразборчивого в средствах репрессивного аппарата – то, значит, ее перспективы в нашем обществе небезнадежны. А по своему ценностному потенциалу она вполне способна консолидировать нацию.

Мне могут возразить: высокий статус права в системе общественных ценностей – особенность психологии и мировоззрения русской интеллигенции, да и то не всей. Народу в целом это не свойственно.

Думаю, это возражение несостоятельно. Мы ведь говорим о целеполагании, – а это работа именно национальной интеллигенции. Что же касается так называемых широких масс, то я уверен, что в сознании большинства моих сограждан главными общественно значимыми проблемами были и остаются именно проблемы, связанные с несправедливостью и произволом. И если бы наши реформаторы не были столь сосредоточены на экономических преобразованиях, а занялись в первую очередь созданием в России эффективной и гуманной правовой системы, то и к социально-экономическим тяготам переходного периода сложилось бы иное, много более терпимое отношение. И об опасности коммунистической реставрации можно было бы забыть.

Выбор, стоящий перед Россией, предельно ясен: или мы выкарабкиваемся на дорогу права – магистральную дорогу развития человечества; или вновь застреваем в византийско-ордынском державном болоте.

И этот выбор зависит только от нас с вами.

Выступление на правозащитной конференции,
организованной “Общей газетой”. Москва, 3 июня 1998 г.³⁶

Насколько мне известно, Юрий Михайлович Лужков, чье выступление было запланировано на начало нашей конференции, намеревался говорить о трагедии власти. К сожалению, он так и не приехал, но я готов подхватить его тему.

Эта тема не нова: ей посвящено множество шедевров мировой литературы – от “Макбета” до “Бориса Годунова”. Юрий Михайлович прав: осуществление власти, особенно в России, всегда сопряжено с трагедией. Правда, иногда эта трагедия превращается в фарс. Но, как правило, в нашем балагане оба жанра прочно и безнадежно смешиваются. В чем Юрий Михайлович видит трагедию? Насколько я понял, речь идет о следующем: благие и разумные распоряжения власти искажаются до неузнаваемости малограмотными, тупыми или своекорыстными исполнителями. И мы не можем Юрию Михайловичу не посочувствовать: что, мы его чиновников не видали? Лужков абсолютно прав. Позвольте привести конкретный пример.

Ровно два года назад, 12 июня 1996 года, неизвестные террористы взорвали московский троллейбус. В тот же день Юрий Михайлович посетил место происшествия. И вот какой диалог услышали вечером по НТВ миллионы телезрителей. Цитирую:

Лужков: Сейчас нам тоже надо принимать меры. Надо – (плохо слышно) – из Москвы всех. Всех. Всю диаспору.

Милицейский генерал: Если Вы только разрешите, я, конечно, террор на улицах наведу.

Лужков: Да. Всю диаспору чеченскую отсюда.

Голос из-за кадра: Пора, Юрий Михайлович, Вы правы, пора.

Лужков: Мы их предупреждали.

Разумеется, я цитирую этот диалог не для того, чтобы еще раз упрекнуть московского мэра. Ясно же, что речь идет о рефлекторной реакции человека, потрясенного случившимся. Но трагедия российской власти в том и состоит, что ее природные рефлексы, не опосредованные правом, становятся немедленным руководством к действию для исполнителей. Смотрите: мэр всего только и хотел, что мирно выселить из столицы всех чеченцев – а милицейский начальник уже готов “террор на улицах наводить”. Типичный исполнительский эксцесс.

Однако, зададимся несколькими наивными вопросами.

Во-первых. Почему милицейский чин с такой легкостью готов воплотить в жизнь высказывания городского головы? Никакого бинома Ньютона здесь нет. Совершен террористический акт. Надо срочно ловить преступников. А как их поймаешь, если они прячутся! А тут – простой, понятный и легко исполнимый приказ. Рискуя надоесть, повторю то, что говорил уже не раз: брюнетов много проще ловить, чем бандитов. Вот только безопасности для граждан от этого не прибавится. Кстати, если мне не изменяет память, террористов так и не нашли.

Во-вторых. Почему все-таки рефлекторные реакции власти таковы, каковы они есть? Давайте – мы же с вами правозащитники как-никак – исходить из презумции добросовестности власти. Будем считать, что она, власть, всегда хочет как лучше. Лучше для кого? Естественно, для большинства – ведь у нас теперь начальство сплошь демократическое и всенародно избранное. И разве для того, чтобы защитить интересы большинства, оно не вправе слегка наступить на хвост меньшинствам: кавказцам, бомжам, преступникам и прочим иногородним? Тем более, что голос из-за кадра такую политику всегда поддержит. А голос из-за кадра, как известно, – глас Божий. Кстати, я почти уверен, что политика ущемления прав русскоязычных меньшинств в Латвии и Эстонии, не говоря уже о Чечне, точно так же одобряется тамошним голосом из-за кадра – иными словами, большинством тамошнего населения.

Почему же мы, правозащитники, с маниакальным упорством защищаем права меньшинств, зачастую – меньшинств довольно несимпатичных? Что, права большинства чем-то хуже? Ничуть.

Просто-напросто права, затрагивающие интересы большинства населения, защищаются самим механизмом политической демократии, а именно – процедурой выборов органов государственной власти. И еще одно важное соображение: одного механизма политической демократии недостаточно для того, чтобы общество было демократическим. В демократическом обществе все граждане имеют равные права, и из этого принципа не может быть никаких изъятий. В конце концов, каждый из нас представляет собой наименьшее из меньшинств – человеческую личность. Если власть считает возможным во имя большинства лишать каких-то прав какое-то меньшинство, не извольте обижаться, когда, во имя какого-то другого большинства (например, молчаливого большинства “лояльных граждан”) она лишит каких-то прав нас самих. И тогда о демократии можно будет спокойно забыть.

Поэтому-то правозащитники и сосредоточены на защите прав меньшинств и, в особенности, отдельных людей. И, защищая эти права, они вынуждены иногда жестко критиковать некоторые действия власти. При этом нам крайне полезно понимать трудности самой власти. Но и власть должна же понять, что жесткая критика со стороны общественности не только допустима, но и необходима для нее самой. Тот факт, что московский мэр собирался посетить сегодняшнюю встречу правозащитников (пусть даже и не посетил, но само намерение обличает немалое мужество), показывает, что власть, кажется, начинает это понимать. Во всяком случае, я рад, что мой вечный оппонент и объект моих постоянных критических выступлений, Юрий Михайлович Лужков, всерьез рассматривал возможность прийти на открытие нашей конференции и даже выступить с приветствием перед ее участниками.

Что ж, раз так, то пора переходить от слов к делу. Почему бы, например, не сдвинуть с мертвой точки создание комиссии по правам человека при московской мэрии? После известного Указа президента такие комиссии были созданы во многих регионах. Где-то эти комиссии работают хорошо; где-то – плохо. Кое-где они составлены по преимуществу из представителей общественности и стали местом конструктивного диалога между правозащитниками и властью. Кое-где они созданы для видимости, и тон в них задают чиновники или представители карманных, ручных организаций. Но Москве, похоже, даже видимость не требуется. Много месяцев назад все мало-мальски значимые правозащитные организации Москвы поддержали обращение к мэру. В этом обращении содержались конкретные предложения по формированию комиссии и по организации ее взаимодействия с московской властью. В ответ – тишина.

Что ж, нежелание лицемерить – добродетель похвальная, но недостаточная. Хорошо бы подкрепить ее еще и смелостью. Вроде бы московский мэр не ищет легкой жизни. Мы ему легкую жизнь и не обещаем. Впрочем, в неравной борьбе власти с исполнителями такая комиссия могла бы в чем-то и помочь. Но при этом он должен быть готов и к резкой критике по его собственному адресу. Это нормально. И это полезно. И чем раньше власть на любом уровне поймет, что это нормально и полезно, тем лучше будет и ей самой, и нам всем.