Уильям Роджер Брубейкер

Миграция населения всегда играла важную роль в процессах создания, разрушения и трансформации государств. Куда бы мы ни обратили свой взор — на пестрые политические ландшафты древности с их удивительно разнообразными формами правления или на более монотонный современный пейзаж, в котором доминируют бюрократические государства, организованные по территориальному принципу, — всегда мы видим, что массовые перемещения людей закономерно сопутствуют (в качестве следствия, а иногда и в качестве причины) процессам расширения, сокращения и переустройства политического пространства.

Это ключевое значение миграции в политико-географических процессах в полной мере очевидно на примере российско-советского государства. “История России, — писал Ключевский, — есть история страны, которая колонизируется”. Эта колонизация началась в середине XVI в., когда покорение Казанского и Астраханского ханств открыло русским крестьянам возможность селиться в плодородной черноземной зоне, где прежде господствовали враждебные кочевники-тюрки. Ее последний этап относится к нескольким десятилетиям после второй мировой войны, когда масса русских переселенцев хлынула на окраины страны, в районы нового промышленного и сельскохозяйственного освоения, наложив особенно резкий отпечаток на этнодемографический облик Казахстана, Эстонии и Латвии. На протяжении этих четырех столетий распространение русского этноса со своей не столь обширной исходной территории в восточном, южном и (со сравнительно недавних пор) западном направлениях было самым тесным образом связано с расширением и укреплением российского государства и его преемника — Советского Союза. Эта колонизация относится к числу самых крупномасштабных и значительных в истории человечества.

Поощряемые государством миграции, связанные с расширением и укреплением России под властью царей и коммунистов, затронули, разумеется, не только русских, но и представителей других народов. Приведем несколько не связанных между собой примеров. Нередко присоединение к России новых территорий происходило полностью или частично в результате того, что военные и хозяйственные элиты коренного населения этих территорий побуждались к переселению на новые земли. По ходу расширения российского государства вместе с зоной крестьянской колонизации в южном направлении, в сторону казахских степей, вдоль северной окраины этих степей в качестве вооруженной пограничной охраны были поселены казаки, привлеченные туда крупными земельными наделами. В 1760-х гг. на окраинных землях Нижнего Поволжья стали селиться немецкие колонисты, которых влекли обещанные Екатериной II земельные угодья, денежные субсидии, свобода вероисповедания, налоговые льготы и освобождение от воинской повинности. После Крымской войны правительство России способствовало массовому переселению крымских татар в Оттоманскую империю, а также побуждало (а отчасти и вынуждало) к массовой эмиграции в ту же страну горцев-мусульман Кавказа (в основном черкесов). Самую печальную известность получили массовые депортации, предпринятые по приказу Сталина во время и после второй мировой войны — высылка элит с аннексированных в 1939-1940 гг. западных территорий, якобы превентивная депортация немцев и корейцев и, наконец, высылка целых народов — карачаевцев, калмыков, чеченцев, ингушей, балкарцев, крымских татар — в качестве кары за сотрудничество с врагом отдельных их представителей.

Итак, в течение четырех веков миграции политической природы играли важнейшую роль в формировании и консолидации российско-советского государства. Есть основания полагать, что в предстоящие годы, а, вероятно, и десятилетия эти миграции будут столь же существенны для политических трансформаций в постсоветской Евразии. Уже развернулись заметные миграции в Закавказье и Центральной Азии, а также за пределы этих регионов, связанные с прогрессивным ослаблением, а затем крахом советского режима и с началом государственного строительства по национальному принципу. Но потенциально такие миграции могут приобрести гораздо больший размах, и именно поэтому эта проблема вызывает в последние годы столь острый интерес и озабоченность.

Потенциальная миграция воспринимается с особой тревогой в столицах стран Западной и Центральной Европы и в Москве. Если европейцы предвидят исход на Запад миллионов, а возможно, и десятков миллионов бывших советских граждан, то в Москве опасаются гигантского, хаотического и жесткого разъединения народов, которое может, в частности, привести к неуправляемому притоку в Россию русского и русскоязычного населения из других бывших советских республик. Эти внушающие страх видения, излагаемые упрощенно и без учета многих важных обстоятельств журналистами и политиками — западными, советскими и постсоветскими, скорее затрудняют, а не облегчают понимание нынешней и перспективной динамики миграции в постсоветском пространстве. К счастью, что касается первого видения, оно, кажется, уже утратило свое влияние на европейское общественное мнение. Характерные для 1990 и 1991 гг. алармистские заклинания, сенсационные заголовки и образы грядущей катастрофы — скорого затопления Европы потоком переселенцев — почти что исчезли, поскольку ничего подобного так и не произошло. Однако представление о катастрофическом разъединении народов на территории бывшего Советского Союза сохраняет свою силу. Возможность такого развития событий подтверждается массовым исходом беженцев из республик бывшей Югославии, непосредственно связанным с распадом многонационального государства и с началом переустройства политической власти по национальному принципу. Неудивительно поэтому, что призрак подобного же разъединения народов в постсоветской Евразии, признак “этнических чисток” в гораздо больших масштабах, постоянно присутствует в дискуссиях о миграциях на территории бывшего СССР.

Я не собираюсь приуменьшать потенциальную опасность хаотического, сопровождающегося насилием разъединения народов в некоторых регионах бывшего Советского Союза. Однако я хотел бы дать более сбалансированный и дифференцированный анализ взаимосвязи между политическим переустройством и этноразъединительными миграциями в постсоветской Евразии. По-видимому, эти миграции будут весьма разнообразны по характеру. В них потенциально могут участвовать десятки этнических групп, перемещающихся в различных направлениях. Я собираюсь рассмотреть только одну совокупность миграционных потоков — реальную и потенциальную миграцию русского и русскоязычного населения в Россию из других бывших республик СССР. Такое сужение темы мотивировано и логически, и по существу. На примере миграции русских проблему можно рассмотреть с необходимой полнотой и достаточно дифференцированно. Выбор же именно этого примера объясняется не только тем, что 25 с лишним миллионов русских являют собой самую многочисленную группу потенциальных этномигрантов, но и тем, что степень и характер вовлеченности русских в этноразъединительные миграции и в другие этнополитические процессы будет важнейшим фактором формирования новых отношений между Россией и другими новыми независимыми государствами, а также внутренней политики России и этих государств.

Ограничиваясь анализом обратного оттока русских с бывших национальных окраин СССР, я в то же время хотел бы рассмотреть эту категорию миграции в более широком контексте, чем это обычно делается при обсуждении данной темы. Во-первых, я собираюсь осветить проблему сравнительно-исторически, описав миграции других господствующих наций, превратившихся в меньшинства в результате перехода от многонациональной империи к зарождающимся национальным государствам. Речь идет о балканских мусульманах во время и после распада Оттоманской империи, о венграх после краха Австро-Венгерской монархии и о немцах после крушения империи Габсбургов и кайзеровской Германии. Во-вторых, я хочу рассмотреть миграцию русских в Россию в рамках трехсторонних отношений между новыми русскими меньшинствами в формирующихся национальных государствах, самими этими государствами и Россией как “родиной” этих меньшинств, с которой они связаны по этническому происхождению, хотя и не по гражданству. Миграция в Россию представляет собой лишь одну из возможных реакций русской диаспоры на свой новый статус, и динамику этой миграции нельзя понять вне широкого социально-политического контекста.

Итак, я начну с экскурса в сравнительную историю постимперских миграций. Во всех трех описываемых ситуациях происходило следующее: господствовавшая в многонациональной империи этническая (национальная) группа в результате резкого сокращения политического пространства и переустройства политической власти по национальному принципу внезапно оказывалась в положении национального меньшинства в границах новых национальных государств. Обращаясь к истории, я не ищу полных аналогий с настоящим. Таких аналогий нет. Ценность сравнительно-исторического подхода заключается не в подыскивании аналогий, а в возможности обогатить анализ нынешней ситуации, сопоставляя ее с разнообразными ситуациями в прошлом, когда миграции были столь же тесно взаимосвязаны с политическим переустройством на развалинах империи.

Начнем с Оттоманской империи. Ее распад растянулся на столетие с лишним — с конца XVIII в. до первых лет после первой мировой войны. На протяжении всего этого периода и даже несколько ранее сокращение политического пространства империи сопровождалось центростремительной миграцией мусульманского населения из утраченных областей на территории, остававшиеся под оттоманским правлением. Однако эти миграции получили массовый размах лишь в последние полвека жизни империи, с образованием на ее бывших землях национальных государств. Именно это невиданное в истории изменение состава населения, связанное с превращением многонациональных империй в национальные государства, и дало лорду Керзону повод говорить о “разъединении народов”.

История этих миграций слишком сложна и содержит слишком много спорных вопросов, чтобы я мог подробно ее осветить, поэтому я сделаю лишь несколько общих замечаний. Прежде всего бросаются в глаза масштабы этноразъединительных процессов. На протяжении последней четверти XIX — первой четверти XX в. только из Болгарии, Македонии, Фракии и Западной Анатолии переселилось несколько миллионов человек. Миграции коренным образом упростили этнодемографическую картину этих регионов — прежняя национальная пестрота населения сменилась относительной однородностью. Так, в 1970 г. на большей части территории будущего болгарского государства мусульмане (турки, болгароязычные помаки и переселившиеся из России крымские татары и черкесы) по меньшей мере не уступали по численности православным болгарам. Однако уже к 1888 г. доля мусульман в населении Болгарии (включая Восточную Румелию) снизилась примерно до четверти, а в 1920 г. составила всего 14%. Сходные процессы произошли в 1912-1924 гг. в Македонии и Западной Фракии. К началу этого периода население этих областей имело крайне смешанный характер — оно состояло в основном из туркоязычных мусульман, греков и славян (в большинстве своем считавших себя болгарами), причем ни одна из этих трех групп не составляла большинства. В результате последующей “пересортировки” населения сложились относительно однородные этнические массивы, очертания которых соответствовали новым государственным границам: северная Македония стала почти исключительно славянской, южная и западная Македония — в основном греческой, а восточная Фракия (вместе с западной Анатолией) — чисто турецкой.

Во-вторых, следует отметить, что разъединение народов вначале шло скорее не по этнолингвистическому, а по этнорелигиозному критерию — мусульмане (независимо от национальной принадлежности) переселялись на юг и восток, а христиане — на север и запад. Это означает, что в сердцевинные оттоманские области отступали (и принимались оттоманским государством и его преемником Турецкой республикой) не только собственно турки, но и прочие мусульмане, в особенности болгароязычные помаки и говорящие на сербско-хорватском боснийцы, а также черкесы и крымские татары, в свое время бежавшие из России на оттоманские Балканы. Однако со временем значение этноязыкового фактора возросло в связи с тем, что сокращающееся по размеру оттоманское государство все в большей степени обретало турецкий этнический характер, а также из-за обострения противоречий между возникшими на развалинах Оттоманской империи балканскими православными государствами. Последнее обстоятельство привело к вторичному этническому разъединению, теперь уже между христианскими народами (прежде всего между греками и болгарами), которое наложилось на первичное разъединение между мусульманами и христианами. Но даже еще в 1923 г. Лозаннская конвенция, предусматривавшая широкомасштабный принудительный обмен населением между Германией и Турцией, определяла подлежащие обмену категории населения по религиозному, а не по национально-языковому признаку.

В-третьих, необходимо подчеркнуть, что в этноразъединительных процессах на Балканах ведущую роль играл фактор войны. Начавшиеся в период русско-турецкой войны 1977 г., усилившиеся во время балканских войн 1912-1913 гг. и достигшие своего пика после окончания первой мировой войны, крупные этноразъединительные миграции были почти всегда прямо либо косвенно связаны с военными кампаниями. Связь эта наиболее непосредственна и очевидна в случаях стихийного бегства населения перед наступающими армиями противника, вслед за отступающими своими войсками или в результате насилия над мирными жителями — такое насилие удручающим образом сопутствовало всем военным кампаниям этого периода, причем нередко оно осуществлялось как раз с намерением спровоцировать массовое бегство населения. Косвенно связаны с войной были и другие миграции, например, переселение мусульман в Турцию в рамках греко-турецкого обмена населением, предписанного Лозаннской конвенцией. Другая составная часть этого обмена — миграция примерно миллиона православных из Турции в Грецию в 1922 г., практически уже завершившаяся к моменту подписания Лозаннской конвенции, — была непосредственным последствием войны: греки в панике бежали от насилия и террора, сопровождавших турецкое контрнаступление 1922 г., в ходе которого греческие армии были обращены в беспорядочное бегство и изгнаны из областей Западной Анатолии и Восточной Фракии, оккупированных Грецией в 1919 г. Турецкое правительство не желало массового возвращения этих беженцев в Турцию, чтобы не создавать почвы для греческих ирредентистских устремлений. Поэтому оно согласилось в порядке обмена на принудительное переселение в Турцию греческих мусульман, в большинстве своем этнических турок. Миграция последних, таким образом, хоть и не была связана с войной непосредственно, представляла собой косвенное последствие греческого вторжения в Турцию в 1919 г. и последующего турецкого контрнаступления; эта миграция не произошла бы, не будь греко-турецкой войны.

В-четвертых, было бы упрощением считать, что в этноразъединительных миграциях на Балканах в 1875-1924 гг. решающую роль играла война как таковая. Главное в том, что это была война особого рода. Это была война в угаре массового национализма, и вели эту войну государства, каждое из которых стремилось очертить свою территорию в соответствии с крайними — и зачастую неумеренно раздутыми — этнодемографическими притязаниями, а вместе с тем превратить свое этнически пестрое население в относительно однородное национальное целое. Не всякая война сопровождается массовым изгнанием мирного населения из родных мест. Но войны, которые ведутся во имя национального самоопределения, причем самоопределяющаяся нация понимается как этническая общность, а не как гражданское сообщество, несмотря на этническую разнородность населения, обычно приводят к этническому разъединению посредством миграции, геноцида или их сочетания. Итак, этноразъединительные миграции были порождены не войной самой по себе, а войной в условиях образования новых национальных государств и этнической “национализации” прежних государств в регионе с пестрым национальным составом населения на фоне заряженности масс национализмом.

В-пятых, этноразъединительные миграции на Балканах растянулись на долгий исторический срок, хотя в отдельные моменты они обретали такую интенсивность, что казались уже близкими к завершению. Это особенно относится к миграции турок-мусульман из балканских государств, возникших на развалинах Оттоманской империи. Основной процесс этнического разъединения пришелся на период с 1875 по 1924 гг., то есть на эпоху постепенного распада Оттоманского государства и его окончательного крушения в результате кемалистского восстания сразу после первой мировой войны. Однако и после этого периода турки (в отличие от мусульман нетурецкого происхождения) продолжали покидать балканские страны, хотя и в меньших количествах и с большими перерывами. В частности, Болгария — балканское государство с наиболее многочисленным турецким национальным меньшинством — уже давно живет в условиях, так сказать, приступообразной “репатриации” этнических турок в Турцию. Почти 100 тысяч турок покинули Болгарию под давлением со стороны властей в 1934-1939 гг.; еще 155 тысяч были вынуждены выехать в 1950-1951 гг. Последний по времени и самый массовый исход случился в 1989 г., спустя несколько лет после жестокой ассимиляционной кампании 1984-1985 гг., в ходе которой было запрещено публичное использование турецкого языка, а турки были силой вынуждены сменить имена и фамилии на болгарские. Когда в 1989 г. границы были внезапно открыты, из Болгарии в Турцию тут же выехали 370 тысяч турок, или более 40% всего турецкого населения страны (впрочем, в течение последующего года 155 тысяч вернулись обратно).

В-шестых, периодически менявшаяся, но в целом благожелательная политика оттоманских властей по отношению к иммиграции балканских мусульман (а позднее — политика правительства Турции по отношению к иммиграции балканских турок) в значительной степени определяла сам факт миграции, а также ее масштабы и динамику. Открытость страны для иммиграции объяснялась экономико-демографическими соображениями: власти Оттоманской империи, а также Турецкой республики в межвоенные десятилетия, считали территорию Турции (в особенности Анатолию) недостаточно населенной и стремились поощрять иммиграцию в целях ускорения демографического роста и экономического развития. Вместе с тем иммиграционная политика поздней Оттоманской империи и сменившей ее Турецкой республики имела и культурно-идеологический аспект. В середине XIX в. оттоманские власти все еще были безразличны к культурному облику потенциальных иммигрантов, благосклонно относясь к иммиграции немусульман и даже специально поощряя ее. Но впоследствии Оттоманская империя стала осознавать себя как мусульманское государство, а в последние годы своего существования — и как зародыш турецкого национального государства. Соответственно, общая иммиграционная открытость сменилась избирательной открытостью для переселенцев-мусульман — в особенности из бывших оттоманских владений, хотя и не только из них. Что же касается Турецкой республики, то она с самого своего возникновения считала себя национальным государством и стремилась сплотить свое население в однородную нацию. Естественно, турецкая иммиграционная политика стала еще более селективной — предпочтение теперь отдавалось этническим туркам из балканских стран, бывших ранее турецкими провинциями. Как выразился в 1934 г. министр внутренних дел Турции Сукру Кая-бей, эти люди не могли “жить рабами там, где турок прежде был хозяином”.

Теперь рассмотрим ситуацию с этническими венграми после крушения Австро-Венгерской монархии в итоге первой мировой войны. Ее внезапный крах значительно отличался от затянувшегося распада Оттоманской империи. На протяжении полувека перед началом войны венгерское владычество в венгерской части двуединой монархии отнюдь не слабело — напротив, оно укреплялось. Если Австрия в составе монархии управлялась децентрализованно, то Венгрия, несмотря на свою этническую пестроту (венгры составляли лишь около половины ее населения), была унитарным государством, в котором у власти стояла хорошо организованная, яро националистическая бюрократия, почти исключительно венгерская (мадьярская) по этническому составу. Это обладавшее широкой автономией квазинациональное государство подверглось расчленению в ходе послевоенного переустройства Восточной Европы. Венгерское политическое пространство сократилось самым резким образом. Трианонский мирный договор 1920 г. лишил Венгрию двух третей территории и трех пятых предвоенного населения. Впрочем, этот акт в основном лишь подтвердил фактически сложившееся положение дел, поскольку отнятые территории еще с зимы 1918-1919 гг. были, при молчаливой поддержке Антанты, оккупированы румынскими, чешскими и сербскими войсками. Утраченные Венгрией земли были большей частью (на 70%) населены невенгерскими народами. И все же свыше трех миллионов венгров внезапно оказались на положении национальных меньшинств в соседних с Венгрией “государствах-наследниках”, в том числе 1,7 миллиона в Трансильвании, отошедшей к Румынии, около миллиона — в Словакии и Закарпатской Руси, вошедших в состав Чехословакии, и 450 тысяч — в Воеводине, ставшей частью Югославии.

В первые послевоенные годы довольно многие представители этих новых меньшинств эмигрировали в Венгрию. Однако миграция венгров после крушения Австро-Венгрии носила совершенно иной характер, чем миграция турок в последний период существования Оттоманской империи и после ее распада. Прежде всего, венгерские меньшинства были затронуты миграцией в гораздо меньшей степени, чем балканские турки. Основной миграционный поток пришелся на первые шесть лет после окончания первой мировой войны. За это время в Венгрию переселилось всего около 424 тысяч венгров с бывших венгерских территорий, отошедших к Румынии, Чехословакии и Югославии (соответственно 13,4%, 13,7% и 9,5% венгерского населения этих территорий). С тех пор венгерская миграция в Венгрию из “государств-наследников” носила в целом ограниченный характер, если не считать некоторого ее всплеска после окончания второй мировой войны (включая организованный обмен населением между Венгрией и Чехословакией, предпринятый по настоянию чехословацкого правительства, желавшего избавить страну от причиняющих беспокойство меньшинств), а также роста числа переселенцев из Трансильвании в конце 1980-х — начале 1990-х гг. Сопоставимые статистические данные о миграции балканских турок (мусульман) в центральные области Оттоманской империи, а затем в Турцию, отсутствуют, однако не подлежит сомнению, что эта миграция была значительно больше и по абсолютным масштабам, и по отношению к численности турецкого (мусульманского) населения на Балканах.

Сравнительно небольшой размах венгерской миграции с утраченных Венгрией территорий объясняется тем, что эта миграция носила преимущественно “элитный” характер, затрагивая в основном только высшие и средние общественные слои. В миграционном процессе отчетливо выделяются три этапа. Сначала бежали с насиженных мест те, кто в глазах местного населения были наиболее тесно связаны с угнетением и эксплуатацией со стороны венгерских властей и имели больше всего оснований опасаться нового режима. В эту группу входили крупные землевладельцы, военные, а также должностные лица судебно-полицейского аппарата, многие из которых бежали еще до окончательного установления румынской, чехословацкой и сербской (югославской) власти на бывших венгерских территориях. Вскоре в “государствах-наследниках” началось изгнание венгров из административного аппарата и с государственной службы вообще, а также из сферы образования. Многие представители венгерского среднего класса, утратившие статус государственных чиновников, преподавателей, железнодорожных, почтовых и прочих служащих, составили второй поток беженцев, покидавших родные места не столько из страха перед репрессиями, сколько в результате вытеснения из прежних социально-экономических ниш. Третья волна миграции возникла вследствие аграрной реформы. Уничтожение крупных хозяйств, принадлежавших венгерским помещикам, вынудило к эмиграции не только самих землевладельцев, но и многочисленных управляющих и служащих, существование которых зависело от этих хозяйств. Однако крестьянские массы, составлявшие значительное большинство венгерского населения на отошедших от Венгрии территориях, были вовлечены в миграцию лишь в очень слабой степени. Дело в том, что изменение государственной принадлежности территорий не угрожало непосредственно ни экономическим интересам крестьян, ни их национальной самобытности. Напротив, венгерские крестьяне в областях, вошедших в состав Румынии и Чехословакии, даже получили некоторую выгоду от перераспределения земли в ходе аграрной реформы.

Большинство (около 85%) всех мигрантов периода 1918-1924 гг. прибыли в Венгрию с последних месяцев 1918 г. до конца 1920 г. Последующий резкий спад миграционного потока был связан прежде всего с уменьшением склонности к эмиграции среди венгров, оставшихся на отделенных от Венгрии территориях. Другая причина этого спада заключалась в том, что, начиная с 1921 г., венгерское правительство стало ограничивать приток переселенцев, выдавая разрешения на въезд в страну лишь в исключительных случаях. Эта жесткая политика была отчасти продиктована экономическими соображениями, поскольку государству приходилось выделять слишком крупные средства на содержание беженцев. В то же время тут играл роль и идеологический фактор: правительство не желало, чтобы его ирредентистские притязания потеряли обоснование в результате массовой эмиграции венгров с бывших венгерских территорий.

Итак, исход венгров из ранее принадлежавших Венгрии областей не приобрел особо массового характера, поскольку не затронул основную часть венгерского населения этих областей. Тем не менее, приток мигрантов в Венгрию был довольно значительным — благодаря ему население страны в новых границах за несколько лет увеличилось примерно на 5%. Что же касается влияния иммиграции на политическую жизнь Венгрии в межвоенный период, то это влияние было более существенным, чем можно было бы предположить, исходя из численности беженцев. Оно усиливалось тем, что беженцы, среди которых преобладали деклассированные землевладельцы, концентрировались главным образом в городах, особенно в Будапеште. Катастрофические перемены в условиях жизни и социальном положении сделали из беженцев политических радикалов, сыгравших ключевую роль в контрреволюционных движениях 1919-1920 гг. и в белом терроре 1920 г. Вплоть до Второй мировой войны беженцы были оплотом правых сил и обладали несоразмерным своей численности влиянием в парламенте и в общественной жизни. Особо важное значение имело присущее им страстное бескомпромиссное стремление к возвращению всех утраченных Венгрией территорий. Оно сильно ограничивало свободу внешнеполитических действий Венгрии, исключая возможность налаживания отношений с соседями и способствуя роковому сближению страны с фашистской Италией и нацистской Германией.

Подобно тому, как массовый исход турок из Болгарии в Турцию в 1989 г. стал очередным этапом этноразъединительного процесса, идущего с перерывами уже более столетия, центростремительная миграция этнических венгров возобновилась в конце 1980-х гг., спустя сорок лет после ее предыдущего крупного всплеска. Новый миграционный поток начался задолго до падения режима Чаушеску в Румынии. К концу 1989 г. в Венгрии насчитывалось около 36 тысяч румынских граждан (в том числе 27 тысяч венгров по национальности), бежавших из Румынии с начала 1980-х гг. В последующий период миграция усилилась. Интересно отметить, что несмотря на существенные межэтнические трения в населенной румынами и венграми Трансильвании, из Румынии в Венгрию переселялись не только венгры, но и румыны, решившие попытать счастья на притягательном и для них венгерском рынке труда. И все же эту миграцию нельзя назвать чисто экономической. Дело в том, что румынские венгры, в отличие от своих соседей и сограждан — румын по национальности, имеют возможность использовать свою этническую принадлежность как своего рода социальный капитал, дающий им преимущества в плане миграции. Владение венгерским языком и широкие семейно-родственные связи облегчают им доступ к информации в возможностях иммиграции и трудоустройства. К тому же они могут рассчитывать на предпочтительное отношение со стороны венгерских чиновников на границе (в то время как румынам обычно отказывают во въезде из-за отсутствия у них необходимого количества валюты) и при ходатайстве о гражданстве (такие ходатайства, поданные этническими венграми, как правило, удовлетворяются). Наконец, хотя венгерское правительство и не поощряет иммиграцию этнических венгров, ему не так-то легко отгонять от границы или высылать из страны своих соплеменников, которые, пусть даже и движимые экономическими побуждениями, прибывают в Венгрию из стран, где венгерские меньшинства, по общему мнению, лишены основных прав.

Когда разразилась война в Югославии, к переселенцам из Румынии добавились беженцы (также в основном венгры по национальности) из сербской Воеводины и Хорватии. Пока сравнительно невелика миграция из Западной Украины, где компактно живущее венгерское население насчитывает 170 тысяч человек, а также из Южной Словакии, где расселено около 600 тысяч венгров. Однако нарастание миграции из этих регионов представляется вероятным. Если миграция из Закарпатья, где нет острой межнациональной напряженности, может объясняться главным образом экономическими мотивами, то в Словакии, где движение за независимость значительно обострило прежде скрытые этнические конфликты, для миграции могут быть как экономические, так и политические причины.

Предметом нашего последнего сравнительно-исторического экскурса являются немцы. После первой мировой войны примерно 4,5-5 миллионов немцев внезапно превратились из представителей господствующей нации (Staatsvolk) в австрийской половине Австро-Венгерской монархии и в ряде восточных областей Германской империи (населенных в основном поляками) в окруженные враждебной средой национальные меньшинства во вновь образованных и проникнутых сильным национализмом Чехословацком и Польском государствах, а также в не менее националистически настроенной Италии. Еще 2 миллиона немцев жили ранее в венгерской половине Австро-Венгрии, где они хоть и не занимали такого же господствующего положения, но все же обладали достаточно прочным социально-политическим статусом. Все они, за исключением 220 тысяч немецких жителей области Бургенланд, отошедшей от Венгрии к Австрии, также перешли на положение меньшинств — пусть первоначально и не столь уязвимых — в Венгрии, Румынии, Югославии и Чехословакии. Общая численность новых немецких национальных меньшинств составила приблизительно 6,5 миллионов человек, в том числе существенно более 3 миллионов судетских немцев в Чехословакии, свыше миллиона с четвертью — на территориях, отошедших от Германии и Австро-Венгрии к Польше, полмиллиона — в бывших венгерских областях, вошедших в состав Румынии, полмиллиона — на территориях, отошедших от Австрии и Венгрии к Югославии, полмиллиона — на оставшейся территории Венгрии и четверть миллиона — в присоединенном к Италии Южном Тироле.

Результатом этих огромных этнополитических сдвигов была крайне незначительная миграция немцев из венгерской части Австро-Венгрии, сравнительно небольшая миграция из австрийской половины двуединой монархии и весьма мощная миграция в Германию с территорий, отошедших от Германии к Польше. Что касается немцев на бывших венгерских территориях, то их слабая склонность к миграции вполне понятна. В результате крушения Австро-Венгрии их статус изменился меньше всего. Еще со времен австро-венгерского компромисса 1867 г. господствующей нацией в венгерской половине монархии были не немцы, а венгры. Это они, а не немцы, были крупными землевладельцами, судьями, прокурорами, чиновниками, преподавателями, железнодорожными и почтовыми служащими в невенгерских по составу населения областях Венгрии, и это они бежали в страхе перед репрессиями или эмигрировали после утраты своего статуса, когда эти области перешли к “государствам-наследникам”. Для немцев же расчленение Венгрии не означало таких катастрофических социальных перемен, и ничто не заставляло их становиться беженцами. В послевоенной Венгрии, относительно однородной в этническом отношении и озабоченной прежде всего пересмотром Трианонского договора и участью венгерских меньшинств в соседних странах, отношения между венграми и немцами не были особенно напряженными. Да и в Румынии и Югославии немцы, в отличие от венгров, не были вовлечены в национальные конфликты первых послевоенных лет. Поэтому неудивительно, что немцы, жившие в венгерской части Австро-Венгрии, никуда не двинулись после распада монархии.

Для немцев, живших ранее в кайзеровской Германии и в австрийской половине Австро-Венгрии, изменение статуса было гораздо более резким и драматическим — из представителей господствующей нации они превратились в находящиеся во враждебном окружении национальные меньшинства и сразу оказались втянутыми в жесткие конфликты с другими национальностями в “государствах-наследниках”. Казалось бы, постимперская миграция немецкого населения из бывшей Германии и бывшей Австрии должна была бы протекать сходным образом. Однако на деле тут были большие различия.

Статистические данные об иммиграции в Австрию в самый важный период — первые несколько послевоенных лет — отсутствуют. И все же можно определенно сказать, что, несмотря на переселение в Вену многочисленных бывших государственных чиновников и военных из “государств-наследников”, по-настоящему массового притока иммигрантов в Австрию не произошло. Бесспорно и другое. Хотя многие австрийцы были разочарованы послевоенным устройством в Центральной Европе — отделением от Австрии населенных немцами Судетской области и Южного Тироля, а также (и в еще большей степени) запретом на “аншлюсс” с Германией — прибывшие в Вену мигранты, в противоположность политически влиятельным и настроенным яро ирредентистски венгерским мигрантам в Будапеште, не проявляли особого стремления к возвращению утерянных территорий и не оказывали воздействия на политическую жизнь межвоенной Австрии.

В то же время на территориях, отошедших от Германии к Польше, картина была совсем иная. В первые послевоенные годы отсюда наблюдался массовый исход этнических немцев — всего эмигрировало около 600 тысяч человек. Большинство из них были родом из Позена (Познани) и из Малой Померании (Восточного Поморья) и переселились в Германию несколько позже из той части Верхней Силезии, которая вошла в состав Польши после сопровождавшегося бурными столкновениями плебисцита 1921 г. В целом за десять лет в Германию переселилось более половины всего немецкого населения бывших германских территорий, отошедших к Польше. Еще выше была доля эмигрантов среди немецких горожан на этих территориях. По словам американского исследователя Дж.Шехтмана, “из городов Западной Польши почти что исчезли немецкие чиновники, школьные учителя, лица свободных профессий и [неквалифицированные и малоквалифицированные — Авт.] рабочие [но не ремесленники — Авт.]”.

Почему же постимперская миграция немцев с принадлежавших ранее Германии польских территорий была более массовой, чем из государств-"наследников" Австрии? Почему, в частности, имела место массовая эмиграция из Западной Польши при лишь незначительной эмиграции из межвоенной Чехословакии? Ведь известно, что три миллиона судетских немцев в Богемии, Моравии и Чешской Силезии по степени политического отчуждения от основного населения занимали едва ли не первое место среди всех немецких меньшинств в “государствах-наследниках”. Будучи настроены резко националистически и свысока относясь к чехам, господство над которыми они считали своим историческим призванием, судетские немцы первоначально вовсе не хотели существовать в качестве меньшинства в новом Чехословацком государстве. Явно желая воссоединения с Австрией и даже формально провозгласив такое воссоединение, они предполагали, что заседавшие в Париже творцы нового европейского устройства признают за ними право на самоопределение, и были горько разочарованы, когда выяснилось, что исторические границы между провинциями Австрийской империи будут сохранены и что Судетская область войдет в состав Чехословакии. Однако это не повлекло за собой массовой эмиграции. Не было такой эмиграции и впоследствии, хотя судетские немцы и считали, что чехословацкое правительство систематически оказывает чехам предпочтение в экономических и культурных делах, стремясь ослабить этнодемографические позиции немецкого меньшинства.

Массовая миграция немцев из Западной Польши и отсутствие такой миграции из Судетской области свидетельствуют о том, что сама по себе трансформация правящей нации в окруженное чуждой и враждебной средой меньшинство не порождает этноразъединительных миграций. Глубокое различие между этими вариантами постимперской миграции можно объяснить двумя дополнительными факторами. Во-первых, для этнических немцев из Польши миграция в Германию была психологически более приемлема, чем миграция в Австрию для судетских немцев. Да, Германия потерпела поражение в войне, утратила часть своей территории и превратилась в республику; однако она оставалась “тем же самым” государством, и этнические немцы, которых не устраивало польское владычество, имели все основания туда вернуться. Что же касается судетских немцев, то их государство исчезло с лица земли, и им было некуда возвращаться. Возникшая после войны Австрийская республика не была для них “своим” государством; эта была уже не уменьшенная и преобразованная империя Габсбургов, а совершенно новое государственное образование.

Во-вторых, судетские немцы были укоренены более глубоко и расселены более компактно, чем немцы в Западной Польше. Уже в течение нескольких столетий они составляли подавляющее большинство (около 95%) населения Судетских земель, охватывавших северную, западную и южную окраины Богемии и Моравии. В то же время на территориях, отошедших после первой мировой войны от Германии к Польше, этнические немцы находились в меньшинстве. Более того, даже до войны, когда эти территории еще принадлежали Германии, немецкое меньшинство там испытывало социально-демографический кризис и по сути дела поддерживалось искусственно. Власти Пруссии и Германии прилагали большие усилия, чтобы ассимилировать польское население этих приграничных областей и привлечь туда больше этнических немцев их других мест. Однако усилия эти потерпели провал. Политика насильственного онемечивания поляков привела к обратному результату, углубив разрыв между польским населением и государством и лишь укрепив польское национальное самосознание. К тому же немецкое население региона было в большей степени, нежели польское, вовлечено в характерную для конца XIX — начала XX в. миграцию с аграрного востока Германии на промышленно развитый запад страны. Это ослабляло немецкий этнический элемент в регионе, вопреки усилиям властей укрепить его. Таким образом, немецкое население этих территорий, находившееся в шатком и уязвимом положении еще до войны, когда эти территории были в составе Германии, не было так прочно укоренено на своей земле и привязано к ней, как это было присуще немцам Судетской области. Более того, немцы имели все основания полагать, что новое Польское государство будет стремиться полонизировать свои западные окраины столь же энергично и немилосердно, как еще недавно пыталось онемечить те же самые территории государство германское. Эти ожидания оправдались: политика польских властей по отношению к немецкому этническому меньшинству была намного жестче, чем соответствующая политика в Чехословакии. Поэтому десятки тысяч немцев снялись со своих мест сразу после передачи бывших восточногерманских областей Польше, а многие эмигрировали еще накануне этой передачи.

Миграция этнических немцев из западных областей нового Польского государства была и по общему объему, и в сопоставлении с численностью вновь образовавшихся меньшинств более значительной, чем все миграции с бывших австро-венгерских территорий, не исключая и переселение венгров из соседних стран в Венгрию. Однако, несмотря на то, что в Германию переселилось не менее половины всего немецкого населения утраченных Германией территорий, а в Венгрию — только 13% венгерского населения отделенных от Венгрии областей, немецкая миграция значительно уступала венгерской по политической значимости. Разумеется, немецкие публицисты-националисты обвиняли Польшу в намеренном вытеснении немцев из приграничных районов. Но сами немецкие переселенцы, в отличие от венгерских, не оказали заметного влияния на политическую жизнь своей страны в межвоенный период. Отчасти это объясняется тем, что Германия утратила гораздо меньше территорий и этнически “единокровного” населения, чем Венгрия, и переселенцы с утраченных территорий в Германии составляли, по сравнению с Венгрией, значительно меньшую часть всего населения страны. К тому же социальный состав немецких переселенцев был в целом таким же, как у всего немецкого населения Западной Польши, в то время как венгерская миграция носила преимущественно элитный характер, что повышало ее политическое влияние.

Таким образом, распад империи Габсбургов не привел сразу к массовым этноразъединительным процессам. Из более чем пяти миллионов немцев, ставших национальными меньшинствами в “государствах-наследниках”, подавляющее большинство продолжало жить в этих государствах в течение всего межвоенного периода. Однако теперь мы видим, что история лишь отложила эти процессы на более позднее время. На сегодняшний день в Чехии и Словакии и бывшей Югославии немцев практически нет, а в Венгрии и Румынии остаются лишь немногочисленные немецкие группы. На всей территории бывшей Габсбургской империи, если не считать нынешней Австрии, более или менее компактное немецкое население сохранилось только в итальянском Южном Тироле (несмотря на жесткую кампанию итальянизации в период между двумя мировыми войнами и на заключенное по просьбе Муссолини в 1939 г. германо-итальянское соглашение о переселении южнотирольских немцев в Германию). Большинство немцев с бывших габсбургских земель, в том числе практически все судетские немцы, в конце второй мировой войны и сразу после нее были, с согласия союзных держав, подвергнуты насильственному выселению (при этом еще больше немцев из восточных провинций довоенной Германии бежали от наступающих советских войск или были изгнаны со своих мест в первые послевоенные годы). К 1950 году в ФРГ и ГДР насчитывалось около 12 миллионов немецких Vertriebene (изгнанников). Из них примерно 7 миллионов были германскими гражданами из восточных областей довоенной Германии, отошедших теперь к Польше, а также к Советскому Союзу (Кенигсберг-Калининград и прилегающая к нему территория). Другие пять миллионов были гражданами иных государств, главным образом “государств-наследников” Габсбургской империи. В период 1950-1987 гг. в Западную Германию переселились еще полтора миллиона немцев из Восточной Европы и СССР (более половины из них — из Польши). В последующие годы ослабление ограничений на выезд и эмиграцию из бывших коммунистических стран привело к ускорению темпов миграции: за 1988-1991 гг. в ФРГ прибыло более миллиона Sptaussiedler (поздних переселенцев), привлеченных знаменитым немецким процветанием и пользующихся безусловным правом на иммиграцию и гражданство, которое по-прежнему предоставлялось этническим немцам из так называемых Vertreibungsgebiete — областей, откуда немцы изгонялись после войны. В результате некогда колоссальная немецкая диаспора в Восточной Европе и России переживает сегодня быстрый — и похоже, окончательный — распад.

Можно ли на основании этого обзора сделать какие-либо общие выводы, применимые, в частности, к миграции русских в Российскую Федерацию из других постсоветских государств? На мой взгляд, таких выводов может быть по меньшей мере четыре.

Во-первых: даже из предпринятого мной краткого и поверхностного сравнительно-исторического экскурса видно огромное разнообразие постимперских этноразъединительных миграций по массовости, временной динамике и характеру протекания. Я имею в виду не только различия между разобранными выше тремя миграционными процессами, но и дифференциацию каждого из этих процессов по периодам, регионам и социальным слоям. Вот несколько разительных примеров такого разнообразия. В некоторых регионах (например, в Судетской области) этноразъединительный процесс к настоящему моменту уже завершился, а в других (особенно, в государствах-"наследниках" Венгрии) миграция затронула лишь малую часть господствовавшей прежде национальной группы. В некоторых случаях (например, среди немецкого населения областей, отошедших от Германии к Польше) массовая миграция развертывалась сразу после политико-географического переустройства или (как на большей части Балкан) в ходе войн, приводивших к такому переустройству; в других ситуациях (среди немцев на бывших габсбургских землях) миграция приобретала массовый характер лишь спустя долгое время. Во многих случаях мигранты бежали от насилия или от непосредственной угрозы насилия (мусульмане и другие группы в ходе русско-турецкой и Балканских войн, а также миллионы немцев в последний период Второй мировой войны) или вынуждались к переселению государственными властями (турки из Греции в 1923-1924 гг., немцы в первые годы после второй мировой войны); в других случаях (немецкие Sptaussiedler и венгерские переселенцы в Венгрию в течение последних лет) миграция происходила в большей степени по воле самих людей, будучи совокупным результатом массы индивидуальных расчетов на улучшение жизненных условий.

Из этого первого обобщения следует, что постимперские этноразъединительные миграции не содержали ничего предопределенного. Переустройство политического пространства по национальному принципу не приводило автоматически к соответствующему перераспределению населения. Превращение господствовавшей в многонациональном государстве нации в национальные меньшинства на территории “государств-наследников” не вызывало с неизбежностью среди этих меньшинств ни миграцию, ни даже склонность к ней. Многое зависело от того, каким образом проходило политико-географическое переустройство (в первую очередь от той роли, которую играли в нем война и другие виды организованного и неорганизованного насилия); от этнодемографических характеристик нового меньшинства, особенно от степени его укорененности на своей территории; от ожидаемой и реальной политики государства по отношению к меньшинству; от возможностей устроиться в своем “национальном очаге”; от приемлемости и привлекательности такой альтернативы миграции как политическая консолидация в новых условиях (не “ехать”, а “бороться”) и т.д.

Во-вторых: постимперское этническое разъединение оказывается процессом затяжным, хотя и идущим с перерывами. Для венгров и немцев этот процесс растянулся на три четверти века, а для турок — более чем на столетие. Продолжается он и в настоящее время: как ни удивительно, за последние годы каждая из трех рассмотренных нами этнических групп испытала новый всплеск этноразъединительных миграций. Постимперское этническое разъединение следует представлять себе не как краткое явление, характерное лишь для первых лет после крушения империи, а как длительный процесс, в ходе которого, в зависимости от политической и экономической ситуации в странах эмиграции и иммиграции, миграционные потоки могут то на время пересыхать, то тянуться постоянными ручейками, то внезапно бурно разливаться.

В-третьих: постимперские этноразъединительные миграции обретают, как правило, особую интенсивность в условиях насилия или угрозы насилия, особенно в ходе войн и сразу после них. Выше уже отмечалось значение войны как прямой и косвенной причины миграций на Балканах. Миграция этнических немцев также получила наибольший размах в последний период Второй мировой войны и в первые годы после нее. Однако важная роль войны и насилия вообще в процессах разъединения народов еще не означает, что все постимперские этноразъединительные миграции можно отнести к категории вынужденных. Этот термин носит слишком узкий характер и нередко вводит в заблуждение.

Разумеется, некоторые из рассматриваемых нами миграций были в самом деле вынуждены силой в буквальном смысле слова, а некоторые, не будучи столь прямо связаны с насилием, все же были вызваны реальной угрозой или обоснованным опасением насилия. Однако большинство этноразъединительных миграций не подпадает даже под такое, несколько расширенное понимание термина “вынужденные” (“насильственные”). Так обстояло дело с основной массой немцев, покинувших западные области Польши после Первой мировой войны (хотя нацистская пропаганда предлагала иную версию), а также с большинством венгров, мигрировавших вскоре после распада Австро-Венгрии, и с почти всеми венграми, выехавшими из Румынии за последнее десятилетие. Даже массовый исход турок из Болгарии в 1989 г., хоть и был явно спровоцирован доживавшим свой исторический век болгарским коммунистическим режимом, все же не может рассматриваться как вынужденная миграция. В целом можно сказать, что даже если главным побудительным мотивом мигрантов является страх, такую миграцию не всегда следует называть вынужденной. Многие немецкие переселенцы с территорий, отошедших к Польше после Первой мировой войны, а также многие венгерские мигранты из “государств-наследников”, несомненно, были отчасти движимы смутными страхами и беспокойством насчет своего благосостояния в новых условиях, однако это еще не позволяет считать их вынужденными мигрантами. “Страх” — понятие весьма емкое: есть большая разница между миграцией из острого страха перед непосредственно грозящим насилием и миграцией, вызванной смутным страхом, озабоченностью или беспокойством за свое будущее и будущее своих детей. Таким образом, разграничение между миграциями вынужденными и добровольными в нашем случае попросту нецелесообразно, поскольку всегда, даже если речь идет о бегстве от непосредственной угрозы насилия, каждый акт миграции не обходится без некоторого элемента свободной воли.

В-четвертых: если исключить случаи, когда к переселению предназначались без разбора целые этнические группы, как это было в ходе греко-турецкого обмена населением 1922-1924 гг. или при высылке судетских немцев, постимперские этноразъединительные миграции, подобно многим другим миграциям, характеризовались выраженной социальной избирательностью. Особенно уязвимыми при этом оказывались социальные группы, прямо или косвенно зависимые от государства. Речь тут идет прежде всего о военных, судебно-полицейском аппарате, государственных чиновниках и преподавателях, а также о почтовых и железнодорожных служащих и о работниках предприятий, находящихся в государственной собственности или зависящих от государственных субсидий или контрактов. Эта избирательность этноразъединительного процесса заметна во всех рассмотренных нами случаях, но особо ярко она проявилась в венгерской миграции после Первой мировой войны, в ходе которой крестьянское большинство полностью осталось на месте, в то время как связанная с государством венгерская прослойка по существу исчезла из “государств-наследников”. Причины таких различий по степени подверженности миграции между социальными слоями достаточно очевидны. Вновь возникшие государства стремились иметь национальный характер. Все они так или иначе ставили своей целью перевернуть модель национальной дискриминации, которая осуществлялась прежними имперскими властями, и создать все условия для развития языка и культуры, упрочения демографических позиций, экономического процветания и политической гегемонии новой господствующей нации. Поскольку дискриминационное законодательство открыто не вводилось, одним из основных средств, использовавшихся новыми государствами для достижения своих целей, был контроль за наймом на государственную службу.

Попытаемся теперь применить наши наблюдения к анализу реальной и потенциальной миграции в Россию двадцати пяти миллионов русских из государств бывшего СССР.

Прежде всего, в соответствии с нашим выводом, не следует представлять ее себе как единый процесс, развивающийся по одному образцу и происходящий через одинаковые стадии во всех бывших советских республиках. Скорее мы будем иметь дело с массой взаимосвязанных, но все же отдельных миграций, многообразных по характеру и ритму, причем миграция из некоторых постсоветских государств может вообще отсутствовать. Иначе говоря, следует ожидать огромного разнообразия в моделях постсоветской русской миграции: эти модели будут варьировать как между отдельными государствами — источниками миграции, так и в рамках этих государств.

Далее, не следует рассматривать обратный отток русских в Российскую Федерацию как автоматический процесс, неизбежно сопровождающий распад Советского Союза. Надо избегать чрезмерно широких обобщений при анализе причин миграции. Так, неправомерно было бы считать, что русские уезжают из бывших советских республик просто потому, что они превратились из господствовавшей в СССР нации в национальные меньшинства на территории новых независимых государств. Факторы, мотивы и условия русской миграции необходимо осмыслить гораздо более детально и дифференцированно. Такое осмысление (а я попытаюсь провести его ниже) показывает, что единый, вообще говоря, процесс — переход русских от статуса доминирующей национальности на положение национальных меньшинств в новых государствах — в реальности протекает весьма разнообразно и неравномерно и что конкретные причины миграции по-разному и опосредованно (а не одинаковым образом и безусловно) связаны с политическим переустройством постсоветской Евразии по национальному принципу.

Как мы уже убедились, прежние постимперские этноразъединительные миграции были растянуты во времени и даже продолжаются по сей день. Поэтому и постсоветские миграции имеет смысл рассматривать в широком историческом контексте. При этом следует не только смотреть в будущее, но и оглядываться в прошлое. Ибо нынешний отток русских в Россию не есть нечто новое и невиданное ранее. Избирательный процесс этнического разъединения начался еще задолго до того взрыва национализма, который произошел при Горбачеве. В течение последних трех десятилетий вековая миграционная экспансия русских на национальные окраины замедлилась, а кое-где и сменилась обратной тенденцией. Сравнивая данные последних советских переписей населения (1959, 1970, 1979 и 1989 гг.), можно заметить, что на протяжении всех этих тридцати лет шел непрерывный чистый отток русского населения из Грузии и Азербайджана, а в последнее десятилетие (1979-1989 гг.) — и из Армении. За последний межпереписной период был также впервые зарегистрирован чистый отток русских из Молдовы, Казахстана и всех без исключения республик Средней Азии. И хотя в 1979-1989 гг. чистый приток русских в республики Балтии, а также в западную часть славянского региона (Украину и Белоруссию), еще продолжался, темпы переселения русских в каждую из этих республик (за исключением Литвы) за тридцать лет значительно сократились. Таким образом, нынешний и будущие этапы обратного притока русских в Россию следует воспринимать не как начало, а как продолжение и ускорение смены традиционной русской миграционной модели на противоположную — смены, которая началась задолго до развала СССР. Исторический подход требует также, чтобы мы не ограничивались рассмотрением нынешней ситуации, попытавшись (разумеется, умозрительно) проанализировать долгосрочную динамику политического переустройства и этнического разъединения в постсоветской Евразии.

Исторически выявившаяся решающая роль войны и насилия вообще как причины постимперских этноразъединительных миграций (особенно в самой интенсивной форме) позволяет предположить, что русские могут избежать вовлечения в разрушительные массовые миграции, которые почти всегда вызываются войнами или хотя бы реальным или непосредственно грозящим насилием. Разумеется, многие русские из Закавказья и Центральной Азии уже переселяются и, несомненно, будут и впредь переселяться в Россию даже при отсутствии войны или заметных проявлений насилия, направленного против русского населения. Но эти миграции пока не являются разрушительными и не обязательно станут таковыми даже в том гипотетическом крайнем случае, если все русское население Средней Азии (без Казахстана) и Закавказья переместится в Россию в течение, скажем, десяти лет. Не следует также относить недавние и нынешние миграции русских из этих и некоторых других регионов к категории вынужденных, хотя именно так поступают многие российские авторы, занимающиеся данной проблемой. Тот факт, что русские побуждаются к миграции политическим переустройством и сменой своего политического, экономического и культурного статуса, еще не означает, что эти миграции имеют вынужденный характер. Как я пытаюсь показать далее, переселение большого числа русских из этих регионов в любом случае будет связано для Российской Федерации с серьезным напряжением. И все же необходимо проводить различие между подобным ненасильственным этническим разъединением, не имеющим характера катаклизма, и гораздо более разрушительными и опасными миграциями, которые могли бы возникнуть, если этнополитическая напряженность в Казахстане или Украине выльется в военный конфликт либо так или иначе приведет к массовому насилию.

В прежних постимперских миграциях важную роль играл процесс вытеснения новых меньшинств с государственной службы. Именно этот процесс и объяснил выраженную социальную избирательность, присущую этноразъединительным миграциям прошлого: в эмиграцию вовлекалась прежде всего та социальная прослойка ранее господствовавшей национальности, экономическое существование которой зависело от государства. Влияние этого фактора на миграцию в странах бывшего СССР нельзя оценить однозначно. С одной стороны, от государства тут прямо или косвенно зависит почти каждый, и это расширяет поле возможных этнических конфликтов. Такая зависимость может со временем уменьшиться в результате приватизации. Однако ход самой приватизации определяется государством, что дает массу поводов для этнических противоречий в процессе перехода государственной собственности в частные руки.

Итак, в силу почти всеобщей зависимости от государства, почва для этнических конфликтов по поводу рабочих мест и экономических ресурсов в бывших советских республиках шире, нежели, скажем, в государствах-"наследниках" Габсбургской империи. Впрочем, тут есть одно существенное исключение. Как раз в той сфере, откуда меньшинства обычно вытесняются наиболее жестко и последовательно, — в сфере государственного управления — ситуация в постсоветских государствах навряд ли будет отличаться повышенной межэтнической конфликтностью. Дело в том, что Советский Союз, в отличие от многонациональных империй прошлого, целенаправленно культивировал на национальных окраинах местную интеллигенцию, давая ей место в системе власти, но, разумеется, жестко подавляя политическое инакомыслие. В результате этой политики административный аппарат на периферии, который в прежних многонациональных империях состоял исключительно из представителей господствующей нации и, следовательно, подвергался полной этнической трансформации после крушения этих империй, был уже давно укомплектован преимущественно представителями титульных национальностей республик. Поэтому в постсоветских государствах сейчас нет большого простора для “национализации” сферы государственного управления с вытеснением из нее представителей прежде господствовавшей нации, то есть русских.

Тем не менее конкуренция за рабочие места во всех отраслях должна обостряться, поскольку структурные сдвиги в экономике приводят к увеличению безработицы, особенно в регионах с быстрым демографическим ростом коренного населения. А если иметь в виду сохраняющуюся ведущую роль государства в экономической жизни, а также то, что элиты титульных наций бывших союзных республик склонны рассматривать “свои” государства как свою собственность, становится ясно, что эта конкуренция наверняка будет до той или иной степени политизирована и структурирована в этническом отношении. Уже в 80-е гг. ужесточение конкуренции на рынке труда южных советских республик было одним из фактором постепенного оттока русского населения. Этот фактор будет сохранять свое значение и далее, хотя не исключено, что миграция русских из этих регионов будет все в большей степени вызываться политическими причинами. Однако конфликты из-за распределения рабочих мест и ресурсов могут побуждать русские меньшинства не только к миграции, но и к этнополитической консолидации (мобилизации). Пока трудно сказать, какая из этих реакций станет преобладающей. Это зависит от ряда других обстоятельств, которые будут частично освещены ниже.

При советском режиме русские в национальных республиках пользовались явными привилегиями и преимуществами. Они могли учиться в школах, читать газеты, посещать культурные учреждения и находить работу по желанию в любом месте Советского Союза, не зная при этом местного языка, в то время как представители других национальностей, живущие за пределами своих республик, таких возможностей не имели. Были у русских и менее наглядные преимущества, такие как ощущение уверенности в себе от принадлежности к главной в стране государствообразующей нации.

Однако в 1989-1991 гг., когда Советский Союз быстро клонился к распаду, правовой, культурный, политический и психологический статус русской диаспоры стал коренным образом меняться. То, что прежде было для русских преимуществом — их отождествление с правящим центром и владение общегосударственным “языком межнационального общения” — стало им сильно мешать по мере того, как русские в республиках все более открыто ассоциировались с угнетательским характером и другими пороками советской системы, а зарождающиеся новые национальные государства начали укреплять статус своих официальных языков. Планировалось расширить школьное обучение на национальных языках за счет русского. В некоторых республиках было предложено сделать знание национального языка условием получения гражданства и доступа к ряду профессий. Вывески на русском были убраны с улиц, а продавцы и чиновники нередко делали вид, что не понимают по-русски. В то же время лишь немногие русские в республиках владеют местными языками: от менее 5% в Средней Азии до относительно высокой доли — 38% — только в Литве. Принятый в Эстонии закон о гражданстве и еще более жесткий аналогичный закон в Латвии исключили из числа граждан недавних иммигрантов, главным образом русских. Националистические движения все более открыто выражали антирусские настроения. Русские оказались перед перспективой утраты своих привилегий, своих рабочих мест, своего права участвовать в выборах и владеть собственностью, а иногда даже и права жить на территории республик.

Такое изложение событий всем хорошо знакомо, но мы не можем им удовлетвориться. Нельзя сказать, что оно не отвечает действительности, однако оно носит слишком обобщенный характер. Чтобы понять динамику нынешней и будущей миграции русских в Россию, недостаточно просто указать на то, что русские превратились из уверенной в себе господствующей нации в окруженные враждебной средой национальные меньшинства. Не следует и уподобляться русским националистам, утверждающим, что во всех новых независимых государствах русские меньшинства дискриминируются и преследуются. Важнейшая особенность русской миграции из бывших советских республик заключается в ее неравномерности. Чтобы объяснить эту неравномерность, необходим трезвый аналитический подход. Национализм и усиление национального фактора во всех сферах жизни новых независимых государств порождают среди русской диаспоры весьма различные реакции. Иммиграция в Россию представляет собой лишь одну из таких реакций. Возможны и другие модели поведения: ассимиляция или хотя бы усвоение культурных норм основного населения (аккультурация), либо же коллективная мобилизация с различными требованиями: гражданского равноправия, особых языково-культурных прав, территориальной автономии, государственного отделения или даже реставрации бывшего единого государства.

Масштабы миграции русских из государств бывшего СССР будут различны в разных государствах, а также будут меняться во времени. Интенсивность миграционных потоков будет прежде всего определяться этнодемографическими факторами, такими как численность, характер расселения и степень укорененности русского населения на территориях своего проживания, а также временной динамикой этих факторов. Там, где русское население немногочисленно, дисперсно и слабо укоренено, и особенно там, где оно быстро сокращается, преобладающей реакцией на местный национализм будет, по-видимому, эмиграция, а также не носящая политического характера аккультурация и ассимиляция на индивидуальном уровне. Крупные, компактно расселенные и глубоко укоренившиеся группы русских будут, вероятно, более склонны оставаться на своих территориях и участвовать в коллективных политических действиях. Представляется, что главным среди перечисленных этнодемографических факторов является степень укорененности этнической группы. Ее можно определить как привязанность группы к территории своего проживания, проявляющуюся в том, что представители этой группы не желают покидать родные места даже при наличии мощных побудительных мотивов или внешнего давления. Укорененность очевидно связана с длительностью обитания на территории, причем речь идет не только о сроке проживания в данном месте отдельного человека или семьи, но и о длительности исторического существования группы как целого. На степень укорененности также влияет нынешняя и прошлая связь группы с землей: крестьяне и (в меньшей степени) их городские потомки обычно характеризуются большей укорененностью, нежели потомственные горожане. Из всех групп русской диаспоры наиболее глубокой укорененностью отличаются жители северного и восточного Казахстана, а также восточной и южной Украины. Наименее укоренены русские в Центральной Азии, где они всегда были городскими жителями. Однако в сравнительно-историческом плане можно заметить, что ни в одной из бывших советских республик русское население не укоренено так же прочно, как это обычно свойственно компактным крестьянским группам.

Вторая категория факторов связана со статусом русских в новых национальных государствах. Речь идет о том, в какой степени местный национализм имеет (или приобретает) антирусский характер, а также о том, какие издержки культурного, экономического и политического характера несут русские в результате новых политических “правил игры”, особенно тех, что касаются языковой ситуации в сфере образования и общественной жизни, а также условий предоставления гражданства либо права на постоянное жительство для тех, кто не может или не хочет получить гражданство.

Третий и, по-видимому, еще более важный фактор — характер повседневной жизни и самочувствия русских жителей новых независимых государств. Проявления насилия или страх перед ним будут стимулировать миграцию в слабо укорененных группах, в то время как в глубоко укорененных группах тот же фактор будет вызывать требования территориальной автономии или восстановления централизованного союзного государства. Сходные результаты может иметь бытовая враждебность по отношению к русским, даже не сопровождающаяся угрозой насилия. Антирусские настроения и выступления будут, по-видимому, особенно характерны для Средней Азии, поскольку в этом регионе существует выраженная сегрегация между русскими и коренными народами. К тому же русское господство здесь в относительно большей степени походило на классический колониализм. Ситуация в Казахстане остается под вопросом. С одной стороны, здесь есть такая же сегрегация, а в прошлом был такой же квазиколониализм. Вместе с тем, русское население здесь укоренено гораздо глубже — его история восходит еще к массовой аграрной колонизации конца XIX вв. В этом плане русских жителей Казахстана можно сравнить с французскими колонистами в Алжире, в то время как русские в городах Средней Азии более напоминают европейцев в городах колоний, где не было укоренившихся сельских жителей европейского происхождения.

Четвертая группа факторов, обуславливающих ту или иную реакцию русских меньшинств на местный национализм, связана с теми социально-экономическими преимуществами, которые могут превышать издержки культурно-психологического характера и побуждать русских оставаться в новых независимых государствах, несмотря на антирусские настроения и националистическое законодательство в вопросах языка и гражданства. Вероятность таких преимуществ особенно высока в странах Балтии, которые обладают лучшими, чем Россия, перспективами экономической интеграции в Европу, а также лучшими шансами на сохранение внутреннего порядка и создания либеральной политической системы.

Пятая категория факторов касается российской государственной политики по отношению к различным группам русской диаспоры. Речь идет о политике по отношению к переселенцам и беженцам в вопросах иммиграции и гражданства, а также в области обустройства мигрантов (предоставление им жилья, рабочих мест и т.д.). Эта политика может иметь различный характер по отношению к разным группам реальных и потенциальных переселенцев; иначе говоря, разные группы русской диаспоры могут обладать неодинаковыми возможностями переселения в Россию. Так, беженцам из определенных областей могут быть предоставлены преимущественные права на получение дефицитного жилья.

Помимо этой “внутренней” политики по отношению к переселенцам и беженцам, надо также иметь в виду “внешнеполитические” инициативы России по отношению к другим государствам бывшего СССР, направленные на предотвращение репатриации, на ее регулирование. Россия может пытаться предотвратить потенциально дестабилизирующий массовый приток переселенцев путем переговоров с целью обеспечить для русских меньшинств более благоприятные условия, например, в вопросах гражданства и культурного развития. В более жестком варианте российское правительство может прибегнуть к силовому давлению или даже военной интервенции с целью восстановить частичный или полный контроль над государством, откуда идет поток беженцев (речь тут может идти, скажем, о Казахстане в том гипотетическом случае, если к власти там придут национал-радикалы). В целом можно сказать, что дифференцированный подход российских властей к отдельным группам русской диаспоры может отчасти определять различия между этими группами по склонности к эмиграции.

В свете всех этих соображений очевидно, что русское население разных республик будет вовлечено в миграцию в весьма разной степени. Миграция будет, по-видимому, преобладающей реакцией русских на местный национализм в государствах Средней Азии (без Казахстана) и Закавказья. В Средней Азии русское население, хотя и многочисленное, состоит исключительно из горожан и отличается слабой укорененностью. К тому же в этом регионе русские сталкиваются с самым враждебным отношением со стороны коренного населения на бытовом уровне. В Закавказье численность русских невелика и быстро сокращается. Как уже было отмечено, заметная миграция русских из Средней Азии и Закавказья наблюдалась еще в 1980-е гг., а за последние два года темпы этой миграции резко возросли. Гораздо ниже будет, вероятно, интенсивность миграции русского населения из тех областей, где оно давно укоренилось и расселено компактно: из восточной и южной Украины, северного и восточного Казахстана, левобережной части Молдовы и северо-восточной Эстонии. Здесь русские, очевидно, будут более склонны к коллективным политическим действиям в ответ на местный национализм — в отдельных регионах эта тенденция проявляется уже сейчас. Что касается балтийских государств, то здесь относительно благоприятные средне- и долгосрочные экономические перспективы вкупе с возможностью уступок меньшинствам при дипломатическом содействии России могут сдерживать миграцию русского населения, особенно той его части, которая обладает более или менее прочным статусом.

Это означает, что в ближайшие годы миграция в Россию может затронуть лишь относительно небольшую долю 25-миллионной русской диаспоры, хотя доля эта не так мала в абсолютных цифрах. Наиболее вероятно переселение русских из Средней Азии и Закавказья (в 1989 г. в этих регионах насчитывалось соответственно 3,3 млн. и 785 тыс. русского населения). Многие из них (нелья с точностью сказать, сколько) уже переселились в Россию. Все эти потенциальные мигранты в совокупности составляют менее 3% населения Российской Федерации. Советские демографы и экономисты уже давно были озабочены сокращением сельского населения в центральной России и дефицитом трудовых ресурсов в районах предполагаемого промышленного освоения. Однако на практике государству будет нелегко регулировать процесс переселения в соответствии с демографическими и экономическими потребностями. Миграция в Россию в течение ближайших лет значительной части русского населения Средней Азии и Закавказья будет для страны отнюдь не благом, а серьезной нагрузкой. Находясь в тисках экономического кризиса и не имея опыта приема иммигрантов и беженцев, Россия в целом не готова справиться с массовым притоком переселенцев.

Вместе с тем, такая миграция вызовет напряженность и в самих странах Средней Азии. Надо иметь в виду, что в этих странах русский (и вообще европейский) этнический элемент доминирует в сфере квалифицированного технического труда. В последние годы отток квалифицированных специалистов уже нарушил работу ряда предприятий. Опасаясь дальнейших и более серьезных экономических неурядиц, правящие элиты среднеазиатских государств пытаются всякими способами воспрепятствовать миграции русских и прочего населения европейского происхождения. Время покажет, насколько успешны будут эти усилия. Очевидно, что удержать на месте русских, украинцев и белорусов будет легче, чем обладающих привлекательными миграционными альтернативами немцев и евреев, чья численность в Средней Азии быстро сокращается. Много будет зависеть от способности местных правительств поддерживать в своих странах порядок и спокойствие, а также от общей социально-политической атмосферы в регионе.

Гораздо более серьезный характер, чем даже почти поголовный исход русских из Средней Азии, имела бы массовая миграция из основных областей русского расселения за пределами России, а именно из Украины и Казахстана. В 1989 г. в этих республиках насчитывалось соответственно 11,4 и 6,2 млн. русских, т.е. 70% общей численности русской диаспоры в бывшем СССР. Как я уже предположил, русские в этих государствах, образующие многочисленные, компактно расселенные и исторически укорененные на своих территориях группы, навряд ли будут вовлечены в массовую миграцию. Такая миграция станет возможной только если государственная политика и массовые настроения на Украине и в Казахстане примут гораздо более выраженный, чем сейчас, антирусский характер, или же если этнические конфликты перейдут в вооруженную форму либо будут связаны с другими формами насилия или с его угрозой. В ближайшее время такое развитие событий не кажется вероятным, однако в долгосрочной перспективе с такой возможностью следует считаться. Особенно это относится к Казахстану, где историческая память народа о причиненных советским режимом страданиях может использоваться против ассоциируемых с этим режимом русских поселенцев.

Массовое переселение русских с Украины или из Казахстана в Россию вызвало бы не только колоссальные экономические трудности, но и политическую дестабилизацию. В том случае, если русские будут вынуждены бежать из этих государств в результате резко антирусской политики властей или же от реального либо явно угрожающего насилия, эти беженцы станут политической опорой для русских национал-радикалов, жаждущих вернуть “исторически российские”, по их мнению, территории. Как мы уже видели на примере межвоенной Венгрии, лишившиеся социального статуса и имущества беженцы нередко входят в электорат национал-экстремистских партий и поддерживают их программы.

Постсоветская Евразия вошла, по-видимому, в длительный период политико-географического переустройства, связанный одновременно с преобразованием политической власти, перекройкой государственных границ и перераспределением населения. Это всеобъемлющее переустройство приведет, вероятно, к значительным миграциям — возможно, в масштабах, невиданных с первых послевоенных лет. Главное место в таких миграциях будет занимать переселение русских в Россию из других бывших советских республик. Я попытался проанализировать вероятный характер и динамику этой миграции, рассмотрев предварительно некоторые исторические примеры этноразъединительных миграций после крушения империй. Возражая против чрезмерно обобщенных объяснений и прогнозов этноразъединительных процессов, я хотел бы подчеркнуть необходимость более сбалансированного и дифференцированного подхода с учетом всего многообразия условий жизни русских в постсоветских государствах и всего многообразия их возможных реакций на эти условия, включая и миграцию.