К 75-летию
Кронида Любарского

В Музее и общественном центре имени Андрея Сахарова в Москве 7 апреля прошел вечер, посвященный 75-летию со дня рождения Кронида Аркадьевича Любарского, ученого, участника правозащитного движения, политзаключенного.

Кронид Любарский по специальности был астрофизиком, окончил отделение астрономии мехмата МГУ. С середины 60-х годов участвовал в правозащитном движении.

В январе 1972-го он был арестован по делу «Хроники текущих событий», осужден на пять лет строгого режима. Находясь в лагере, выдвинул идею организации единого Дня сопротивления политзаключенных, того самого, который теперь отмечается в России как официальный День памяти жертв политических репрессий.

Слово Галине Саловой-Любарской, вдове правозащитника:

– Он был в 70-е годы крупным самиздатчиком. На обыске у нас в доме забрали книги и просто тексты – 600 названий, несколько мешков. Ему определили 5 лет лагерей строгого режима. Кронид отбывал свой срок в Мордовии, и там он столкнулся с тем, что так называемые «враги советской власти» страшно разобщены. И он сумел их как-то объединить. Тогда и возникла идея Дня политических заключенных. В основе лежали простые требования: мы знаем, за что мы сидим, и мы требуем, чтобы нас признали не уголовниками, а политическими, соблюдая по отношению к нам международные рекомендации по содержанию политических заключенных.

После освобождения в 1977 году Кронид Любарский становится одним из распорядителей основанного Александром Солженицыным Фонда помощи политзаключенным, входит в советскую группу «Международной Амнистии».

Против него вновь возбуждаются уголовные дела. В октябре Любарский под давлением властей покидает Советский Союз. В эмиграции он издает информационный бюллетень «Вести из СССР», ежегодные «Списки политзаключенных», затем – публицистический журнал «Страна и мир».

Председатель Российского общества «Мемориал» Сергей Ковалев:

– Кронид был замечательный человек, замечательным своим упрямством и своей ответственностью. Мы с ним однажды задумали делать вместе журнал – это не получилось, его посадили раньше, чем мы собрали первый номер. Но он все-таки осуществил этот замысел. Журнал назывался «Страна и мир» и он был одним из лучших среди всей русскоязычной периодики, которая выходила в то время.

А вот отрывок интервью Кронида Любарского, которое прозвучало по Радио Свобода в октябре 1977 года:

– Критическое отношение к режиму – это мое воспитанное с детских лет убеждение. Я хочу просто подчеркнуть, что не было в моей жизни того периода, который пережили многие другие граждане, для которых потрясением явилась смерть Сталина и события, которые за этим последовали. Я это воспринял как естественное совершенно явление, как радостное событие. Я как раз помню, что в день смерти Сталина мы с моим товарищем в последний момент успели купить бутылку вина и на радостях распили это вино...

О Крониде Любарском говорила Людмила Алексеева, председатель Московской Хельсинкской группы:

– В полную меру мы ощутили, какой это сгусток энергии, какая это светлая голова, когда он был в заключении. Вдруг мы получили сообщение, что в лагерях готовится акция – объявить 30 октября Днем политзаключенных в СССР. Это была очень трудная организационная работа: находясь в лагере, связаться с другими лагерями, чтобы люди прониклись этой идеей. Он смог это сделать.

Высоко ценит Кронида Любарского и академик Юрий Рыжов:

– Любой правозащитник такого масштаба, такого темперамента, как Кронид, это золотой фонд российского самостоятельного мышления. Его не хватает в России со страшной силой, как в Сахаре воды.

В 1990 году Кронид Любарский впервые смог вернуться в Россию. В августе 1991-го он участвовал в обороне Белого Дома. Любарский был членом Комиссии по гражданству, входил в состав Конституционного совещания, он со-автор нескольких статей российской Конституции.

В последние годы Любарский работал с Александром Пумпянским, главным редактором журнала «Новое время», который так вспоминает о своем первом заместителе:

– Его публицистическая деятельность – это явление. Его статьями открывались почти все номера «Нового времени». Ими зачитывалась вся политическая Россия. Ну, а в конце номера очень часто печатались совсем другие произведения Кронида. Была у нас такая рубрика, которая называлась «Путешествия с бутылкой». Это были очерки о бутылках – виски, шампанское, херес... Конечно, это была игра, но и социологическое исследование, и своеобразный способ познания мира. Оказалось, что этот суровый борец был еще и жизнелюбом <...>

По материалам сайта http://www.hro.org/ и Радио Свобода

Автор фото: В.Васенин, журнал «Деньги».

Нам кажется, что мировоззрение Кронида Любарского наиболее выпукло представлено в приведенном ниже его «послании» из неволи.

Из книги «Христианство и атеизм»*

Переписка К.А. Любарского и С.А. Желудкова

… Неожиданно эта переписка стала для меня гораздо более значительной и серьезной, чем казалась вначале. Она затронула такие темы, которые меня волновали давно и глубоко, а в условиях концлагеря и тюрьмы зазвучали совсем по-новому, приобрели новый смысл, новые грани. Вопросы соотношения веры и атеизма, генезиса религиозного миросознания, происхождения морали, альтруизма, социальный смысл религии – все эти и многие другие вопросы не могут не иметь глубочайшего значения для любого культурного человека. Особенное же значение они, как мне кажется, должны иметь для людей, своею волею или волею судеб вовлеченных в движение за права человека в Советском Союзе, или, как его еще называют, демократическое движение. Это движение, на мой взгляд – одно из наиболее значительных явлений нашего времени, знаменующее поворот к новой эпохе. Какой она будет, эта эпоха, предсказать трудно, но к старому возврата нет.

Демократическое движение – не только политическое, но и в столь же большой степени – движение нравственное. Это и объясняет большой интерес к духовным проблемам – в том числе и к религиозным, само собою разумеется – среди политических заключенных советских тюрем и лагерей 70-х годов. Не составил исключения и я. Отсюда и неожиданная острота, которую приобрела наша переписка с о. Сергием, вылившаяся в подлинную дискуссию.

... Всякий читающий переписку должен постоянно помнить, что это подцензурная переписка. О многом в ней умолчано, многое сказано эзоповским языком. Такие места читатель легко обнаружит и расшифрует сам. Многие вопросы (например, параллели между историей религии и историей общественно-политических идей, религиозный характер «научного» коммунизма и т. д.) не могли быть здесь обсуждены, хотя и заслуживают этого…

Кронид Любарский
Таруса, 2.03.1977

Из письма Кронида Любарского С.А. Желудкову (13.09.1974)

… Вам не понравился нарисованный мною «Мир атеиста»... Жаль только, что Вы не объясняете, почему у Вас в этом Мире возникает острое чувство подавленности, несвободы.

Впрочем нет, одно объяснение Вы даете. Это, якобы, то, что в этом Мире «запрещается иметь понятие о Высшем Интеллекте». Если это главное, то спешу Вас заверить, что это не так. В Мире атеиста ничего не запрещается. … Идея Бога не появляется в Мире атеиста не потому, что она запрещена (Мир ученого несовместим с запретами), а потому что в ней нет необходимости. Вспомните знаменитый ответ Лапласа Наполеону: «Сир, я не нуждался в этой гипотезе».

… Вы предлагаете мне «остановиться перед тайной», сказать «не знаю». Верно. Действительно «не знаю», ибо с точки зрения ученого не наблюдаю в Мире никаких проявлений Творца. Это не отрицает Творца, но и не доказывает Его существования. …Кто доказывает слишком многое, тот не доказывает ничего, гласит поговорка. Кто допускает существование слишком многого, тот не допускает ничего. …Сказать же «не знаю» лишь в отношении Бога, выделить Его как-то среди прочих сущностей, агностик не может. Ведь выделить Его среди прочих неизвестных, значит уже по сути дела сделать Его известным, более известным, чем все прочее, признать Его существование. А это уже не позиция агностика.

Итак, Вы видите, что позиция агностика некомфортабельна. Для меня, неверующего ученого, – потому, что нарушает принцип Оккама, регулирующий мышление ученого, для Вас, верующего священника, – тем, что низводит идею Бога из величайших в рядовые. Не удивительно, что так. Любой паллиатив – неудовлетворителен.

Так обстоит дело с «запретами» в Мире атеиста. Нет их, этих запретов. Как только появится в этом Мире что-либо, настоятельно требующее введения идеи Бога – я первый поддержу ее. Но нет этого... А запреты в мире ученых вообще не в моде. Вы, видимо, знаете, что никаких гонений на верующих ученых (в том числе названных Вами и многих других) со стороны неверующих ученых никогда не было. Гнали, но не ученые, и это уже другой вопрос. Так что Вашу свободу в Мире атеиста никто не стесняет. (Не могу сказать этого же в обратном смысле: к сожалению, неученые верующие, бывало, гнали не только ученых неверующих, но и ученых верующих.)

... Итак, я не утверждаю, что ученый не может поверить. Может, но эта его вера не вытекает из его научных наблюдений. И не может быть иначе, ибо тогда это была бы не вера, а знание.

Так обстоит дело с позиции агностика. К вопросу же о вере вне знания, к вере-озарению мы еще вернемся.

Теперь – о ценностной характеристике Мира атеиста. Вам Мир смертных людей, человечество без загробной жизни, представляется ужасающе несправедливым. «Лопух на могиле» – вот, по Вашему мнению, единственная награда в Мире атеиста, и все человечество Вам представляется лишь сплошной суммой нулей. Огорчили Вы меня таким плоским представлением.

Нет, Мир атеиста – это не обещание молочных рек и кисельных берегов для будущих поколений; человек в нем не сырье для создания неописуемо хорошей жизни когда-то потом. И человечество – не арифметическая сумма умерших и живущих людей.

Вы думаете, человечество – это только три миллиарда людей, живущих сейчас на Земле? Нет, это они плюс гигантское материальное и духовное наследие всех живших до нас людей. Человечество – это мы плюс бесконечно сложные невидимые связи, которые создает между нами запечатленная наука предков, поэзия, музыка, этика, религиозно-философский опыт (да, и он), все творения рук людей, до нас живших. Вот что такое Человечество, а не сумма нулей…

Так что я, видимо, был не совсем прав, говоря, что неверующий человек живет и работает бескорыстно. «Корысть» есть – это память поколений, в которой он хочет жить. Есть лишь одно великое отличие от «корысти» верующего. Воздаяние здесь такого сорта, что исключает любые формы торга. Для этого воздаяния индульгенций не купишь, сама идея эта в голову прийти не может. Здесь немыслимы изречения типа «не согрешишь – не покаешься, не покаешься – не спасешься». Такое воздаяние не оставляет места для уловок.

Не лопух на могиле, а сопричастность к построению великого светлого Мира – нет, не фантастических миров будущего – а того Мира, в котором мы живем с Вами сейчас. Да, я называю этот Мир светлым, ибо в нем, кроме болезней, войн, лагерей, предательств есть – уже есть – «Илиада» и теория относительности, Парфенон и подвиг Альберта Швейцера, «Война и мир» и Руанские соборы Монэ... Он уже построен, этот мир, и в то же время будет строиться всегда. И его построил Человек, а не некто извне, а значит и мы с Вами, как люди, каждый в меру своих сил. И в этом – источник нашей гордости, в этом наше воздаяние.

Я не считаю такой мир несвободным или несправедливым. И этот мир уже видят не глаза другого, а мои глаза. И наличие мерзостей этого мира ничуть не противоречит сказанному. Эти мерзости – и есть точка приложения моих сил, скажет атеист, я не буду сидеть сложа руки и лишь наслаждаться райским пением. Наслаждаясь – я одновременно внесу в этот мир и свою лепту.

… Несколько слов по поводу Вашего замечания, что «нравственные атеисты» выросли в питательной среде христианской культуры. Это верно. Но верно и другое – само христианство возросло на питательной среде дохристианской культуры. И так далее, до бесконечности. Каждый из нас – результат длительной нравственной и культурной эволюции человечества, каждый впитал в себя это наследие предков, в том числе и то, которое запечатлено в христианстве. Вопрос лишь в том – считать ли христианство результатом Божественного откровения или формой записи человеческого опыта. (Как таковое, христианство включило в себя и ветхозаветные идеи, но, конечно, как Вы верно заметили, к ним не сводится.)

В этой связи не могу не возразить самым резким образом против привлечения Вами столь популярных ныне слов Ивана Карамазова: «Если Бога нет, то всё позволено». Мне эта Мысль представляется глубоко неверной, более того, глубоко вредной. Это – концентрированная форма «рабства» по Григорию Богослову, уж отнюдь не сыновства и даже не наемничества. В этом-то и дело, что не все позволено, даже если Бога нет. Не позволено потому, что есть люди, кроме тебя самого.

Говоря об этом, мы тем самым перешли к следующей затронутой Вами теме. Вы говорите о том, что идеи страха и воздаяния, идеи рая и ада надо понимать как «внутреннее переживание». Особенно ярко Вы пишете об этом, когда речь идет об аде, и ссылки на Пушкина и Гоголя, Достоевского и Исаака Сирина – убеждают. Но – вот в чем дело: если геенское мучение – это раскаяние, если (как Вы пишете далее) Бог выступает как любовь, красота, как совесть и оценка – то не достаточно ли самих этих понятий, вполне человечных? Зачем добавлять к этому идею Бога? Совесть, красота и т. д. – достаточно самодовлеющие понятия, ценные сами по себе, даже не соотнесенные с Богом. Их незачем проецировать на Бога. Их создал Человек – и это, наряду с прочим, то, что заставляет меня гордиться человеком-демиургом (почему он их создал – с моей точки зрения – я уже писал в прошлом письме). И придание этим понятиям Божественного смысла ничего к ним не добавляет. Более того – убавляет. Если человек чтит совесть и красоту сами по себе – это прекрасно. Но если ему для этого необходимо еще поддержать их Божественным авторитетом, то плохо дело. Значит, ему одной совести мало. Нужна ему палка, нужен хозяин. Тут-то и проникает в сознание то «рабство», о котором писал Григорий. Именно здесь одна из самых больших лазеек для тоталитарного мышления.

… А предел покорности – душа – какое удобное это прикрытие для любого приспособленца! «Я, мол, тебе пятки лижу, но в душе я тебя, братец, ненавижу» – уж лучше бы он лизал пятки от всей души! Ведь устанавливая этот предел – в душе, Вы тем самым освящаете лицемерие. Нет, предел стоит ближе. Он включает и поведение человека. А то ведь даже Горький, и то писал о людях, бунтующих в тиши гостиных...

... Но тогда – вот что удивительно. Откуда такое фантастическое разнообразие догматических и схизматических оттенков? И ведь каждому явился Дух Святой, каждому было откровение, но он, получивший откровение, яростно гонит другого, получившего откровение. Это нам, ученым, можно спорить и ссориться. Наша наука – дело рук человеческих, естественны ошибки и несогласия. Но откровение – это Откровение Абсолютной Истины! Так нет же, и эта истина оказывается не абсолютной! В чем же тогда ее смысл?

…Здесь по внутренней логике Вашего письма Вы приходите к «догмам атеиста» и вновь утверждаете, что в «догмах атеиста» «сомнения неверующих запрещаются безусловно». Уму непостижимо, откуда это взято? Впрочем, я об этом уже писал в начале письма. Нет у атеизма никаких догм, и запретов тоже. Если, конечно, не рассматривать исключительно как атеиста какого-нибудь администратора, увольняющего с работы «за веру». Но я надеюсь, Вы понимаете, что он действует не в качестве атеиста, а в качестве администратора.

Говоря же о запрете сомнений со стороны верующих, я тоже не имел в виду церковных администраторов, не суд над Галилеем. Администраторы всюду одинаковы – и в Церкви и вне ее. Я имел в виду внутреннее убеждение большинства верующих – «не христианин не спасется». Каждый из них в душе своей (а не административно!) изгоняет нас, неверующих.

Никаких подобных запретов у атеистов нет. К сожалению, слово это немного загажено всякими воинствующими безбожниками. Я вместо него предпочел бы слово «свободомыслящий». Оно не мною изобретено и сейчас широко используется для обозначения неверующих людей.

А позиция «не христианин не спасется» – вот уж поистине странная позиция. Не потому, что я жажду спасения – я ведь в него не верю. А потому, что я знаю, чем эта угроза является для самого говорящего, знаю, какой смысл он в это вкладывает. Здесь зерно, которое разрастается дальше в «недоброе христианство».

Вы абсолютно правы: во многих из наблюдавшихся мною случаев налицо религиозная мания. Во многих – но не во всех. В этих других «недоброе христианство» цветет пышным цветом. Это христианство Великого Инквизитора. Да, это дискредитация христианства. Но, видимо, Вы должны подумать, что же есть такое в христианстве, что допускает такую дискредитацию. Ведь это не чьи-то сторонние злые происки?!

Из многих затронутых Вами тем тезис Паскаля представляется мне наиболее интересным. Звучит, правда, немного смешно: «мой ответ Паскалю» – кто Паскаль и кто я?! Но, думаю, все же прав я, а не Паскаль (это, конечно, не значит, что я умнее Паскаля. Я не умнее Ньютона, хотя на абсолютность или относительность пространства-времени смотрю вернее, чем он).

…А ведь среди других религий есть и не менее массовые, и более новые, хронологически следующие за христианством, как христианство за иудаизмом. Ислам, например. Но Вы отказываетесь взглянуть на его документы. И довод Ваш, что Вы стали христианином не только потому что родились в России, в христианской среде – конечно, не убедителен. Именно потому и стали. Представьте себя индийцем или японцем – так ли бы развивалось Ваше мировоззрение? Ну ладно, пусть Вы лично не поэтому стали христианином! А как быть с миллионами русских и с миллионами индийцев? Почему «переживание Святого Бога» открывается только русским и не открывается индийцам? (Единицы христиан-индийцев, конечно, не меняют дела по существу.) И умоляю Вас, не говорите мне об особом предназначении Святой Руси, об ее избранничестве. Хорошо вижу к чему приводит это. Слишком хорошо. Начинается с избранничества, а кончается пухом из подушек. Это – лучшая антирелигиозная пропаганда.

…Итак, я все опять к тому же – Человек должен сам быть демиургом... Пусть строит то, что может. Зато сладки плоды трудов своих.

Недооценка этого постоянно сквозит в Ваших письмах. Все Человеческое для Вас велико лишь постольку поскольку оно где-то в глубине своей озарено Божественным светом. Совесть – Бог, Любовь – Бог, Красота – Бог. Вы верно отмечаете, что было время, когда Бог был – молния, гроза, землетрясение, извержение вулкана. Сейчас мы знаем, что молния – это не Бог, землетрясение – тоже. Мы знаем – что это. Недра человеческой психики мы только начинаем проницать. Пока они еще не познаны нами, и всюду где не познано, человек помещает Бога. Но так будет не всегда, и в этом порукой нам – непрестанное сокращение сферы Божественного. Сначала из нее выпали ручьи и деревья, придорожные камни и вулканы... Затем отпало и небо – физическое небо... остались недра психики. Но будет время, когда выяснится, что Совесть – это Совесть, Любовь – это Любовь. Не Бог. Станут ли они от того «хуже»? Я знаю, что радуга – это солнечный спектр, атмосферное явление. Но разве от этого я перестаю ею восхищаться?

Так стоит для меня вопрос о Боге. Не знаю, ясно ли я его изложил, но, поскольку Вы в конце своих писем возвращаетесь снова и снова к этому вопросу, повторяю – я не «знаю, что Бога нет». Я, как Лаплас, пока не нуждаюсь в этой гипотезе. Я не «запрещаю» ее, но требую от выдвигающих ее серьезных оснований. Пока их нет для меня. Практика же – личный опыт и историческая ретроспектива – настораживают…

Р. S. А все-таки любопытный у нас получается диалог! Интересно, как он выглядит для человека «со стороны»? Хотелось бы знать объективное мнение...

Лагерь 19,

пос. Лесной, Мордовия.

* РГО, Москва, 2006.