К шестидесятилетию Всеобщей Декларации Прав Человека

Вопросы к юбилею

На дворе конец 2008-го, и “все прогрессивное человечество” бурно отмечает (или готовится отмечать) шестидесятилетие Всеобщей Декларации Прав Человека. Наверно, и от нас ждут чего-то такого развернуто-юбилейного, а то, глядишь, и фундаментального анализа проблем “в свете событий”.

Но десять лет назад, в пятидесятую годовщину принятия ВДПЧ, Бюллетень уже обращался к этой теме, и не мимоходом. Откройте №11 в Вашей подшивке или на нашем сайте – и увидите, что все материалы, ей посвященные, достаточно актуальны и сегодня. Даже текст выступления на ГенАссамблее ООН по проекту Декларации представителя СССР А.Я. Вышинского сегодня уж точно звучит актуальнее, чем 10 лет назад.

А ведь в 1998 году Россия только-только ратифицировала Евроконвенцию о защите прав и основных свобод человека (Страсбургский суд и присутствие в ПАСЕ были еще впереди), вторая война в Чечне и призрак между- и просто народного терроризма еще бродил по миру, гуманитарные интервенции в защиту прав малых народов на Балканах и Кавказе тоже лишь предстояли... Но проблемы, о которых шла речь в “юбилейных” материалах того номера, никуда не делись – только заострились в послеельцинской России, обновились вне ее и не потеряли связи со своим происхождением в, казалось бы, далеком уже прошлом середины ХХ века.

Увы, мы не сможем представить вашему вниманию ни нового исторического экскурса, ни серьезного и актуального анализа. Просто попытаемся дать краткий набросок того, как “вечные” вопросы идеологии прав человека выглядят сегодня – в соотношении с краеугольными камнями, заложенными в ее фундамент отцами-основателями ВДПЧ, с некоторыми реалиями третьего тысячелетия, с “трещинами” в этом фундаменте, подмечаемыми многими критиками. Понятно, что ответов на эти и многие другие правозащитные проблемы у нас нет. У кого есть – милости просим к нам на страницы… А мы даже не предлагаем каких-то связных текстов, хотя за 10 лет было немало попыток возобновить разговор на эти темы, и часть их нашла свое отражение в наших материалах. Не уверены, что стоит повторяться…

Так что мы пошли по самому, может быть, малозатратному пути: провели виртуальный “междусобойчик” нескольких активистов, в том числе членов редколлегии Бюллетеня, обозначив в столь не академическом по форме переговаривании из N углов то, что сегодня “фундаментально злободневно” для нас. Сообразуясь с тем, что думали и делали многия лета назад, и с тем, что, видимо, будет завтра, а то и всегда.

Как получилось, и, главное, воспоследует ли нечто на деле, судить нашему нынешнему и будущему (если он будет) читателю...

Начнем с начала. И попробуем оборотиться к “улице” – уже не той, что корчится безъязыкая, а задает правозащитникам подчас чрезмерно общие и потому “наивно возмутительные” вопросы. …

Например, такой:

Стало ли людям жить спокойнее, легче и безопаснее
с Всеобщей Декларацией Прав Человека?

Леонид Резниченко (ЛР):

Ответить на подобные вопросы, по-моему, в принципе нельзя, кроме самых общих и пошлых вариантов: “с одной стороны…, но нельзя не заметить и не отметить, что…”. А с появлением Десяти заповедей или Нового Завета людям стало спокойнее и безопаснее? Могу лишь попытаться переформулировать эти вопросы в привычных нам категориях – просто чтобы легче было задуматься.

Когда принималась Всеобщая Декларация, казалось, это – вершина безальтернативного прогрессивного развития, “промежуточный финиш” на пути, который все человечество проходит или должно пройти “в обязательном порядке”. А в 1948-м сами декларируемые права собравшимся в ООН, кроме А.Я. Вышинского и тех, кто его делегировал, казались абсолютно “естественными”. Но не оказалось ли, например, что некоторые абсолютно естественные права принципиально противоречат другим столь же естественным: например, личные права – коллективным; что для народов с неевропейским бэкграундом значение и приоритетность прав личности вообще не так высоки, и не только из-за исторического отставания: просто многие “правозащитные” различия между народами и цивилизациями похожи больше на типологические различия, чем на стадиальные. Двадцать и даже десять лет назад многие из нас думали по-другому. Но вот сколько в тогдашнем “едином и мощном (или модном?) порыве” интеллигенции было от реальной потребности в этих самых правах и свободах, со всей их естественной неотъемлемостью, а сколько – от простого желания быть и жить не хуже людей? И вообще как выглядит с высоты 60 лет сама идеология прав человека в ее ООН-овском изводе? Правильно ли понимать “неотъемлемые права человека” как универсальное орудие борьбы с мировым злом, или для борьбы с ним нужны совсем иные средства?

Елена Скрякова (ЕС).

В каком-то смысле, чисто внешние “политические успехи” Декларации в России очевидны: Всеобщая Декларация нашла весомое отражение в Российской конституции; Россия подписала и ратифицировала многие международные конвенции в области прав человека; за соблюдением прав человека в стране наблюдают уполномоченные по этим самым правам, которые превратились в серьёзную институцию (помимо федерального уровня, в 44 регионах появились свои омбудсмены); российские чиновники без запинки произносят словосочетание “права человека”; российские граждане имеют возможность обращаться за защитой в Европейский суд по правам человека; в стране действуют негосударственные правозащитные организации и т.д.

Сергей Ковалев (СК)

Декларация появилась как реакция на ужасы Второй мировой войны. Нужно было что-то противопоставить Холокосту, лагерями смерти, массовым истреблениям людей. Человечество осознало, что нужно создать какую-то преграду новому возможному самоистреблению. Именно в качестве такой преграды и была разработана Всеобщая Декларация – набор принципов организации жизни человеческого сообщества, единый для всех, не ущемляющий никого, но защищающий каждого.

Казалось бы, текст – преграда хлипкая. Тем более, что этот текст был лишь декларацией о намерениях, не обязательных к исполнению государствами. Однако, будущее показало, что, когда принципы, лежащие в основе этого текста, реально соблюдались, эта “хлипкая” преграда становилась надежным заслоном от беззаконного насилия, истребления человека человеком, попрания человеческого достоинства.

Нельзя забывать, что в основе Хельсинкских соглашений 1975 года, касающихся прав человека, лежала идеология, заложенная в принципах Всеобщей Декларации. Эти соглашения, в свою очередь, дали дополнительный мощный импульс освободительному движению в коммунистических странах Европы. И все мы стали свидетелями и участниками крушения этого сегмента тоталитаризма в конце двадцатого века.

Казалось бы, крушение большинства коммунистических режимов можно расценивать как неопровержимое доказательство решительной победы Всеобщей Декларации. Но на самом деле прошедшие десятилетия не позволяют нам давать такие оптимистические оценки.

С момента появления Всеобщей Декларации, всеобщность ее принципов отрицалась массой крупных и мелких диктаторов, сторонников тоталитарных режимов и т.п., и т.д. Они утверждали, что эти принципы приемлемы лишь частично, лишь для некоторых стран, а в других странах они якобы противоречат национальной самобытности, религиозным верованиям, народным традициям, стабильности и др.

Итак, у человечества, если оно хочет выжить, нет иного выбора, как последовательно следовать принципам Всеобщей Декларации. И несмотря на временные отступления, медленное поступательное движение в этом направлении очевидно. Но сегодня важно понять, что история не дает нам времени для таких неспешных темпов развития в этом направлении.

Валентин Гефтер (ВГ):

Есть разные мнения об “ооновских” правах человека и их сегодняшней роли (см., например, недавние тексты Игоря Аверкиева, в том числе в РБПЧ №25). Но я попробую затронуть вечный вопрос – о глобальности и универсальности идей прав человека – еще в одном аспекте: с точки зрения ее исторической обусловленности.

В европейской традиции издавна существовала антитеза прав личности и права народа. Ее следы можно найти и в ВДПЧ, в более поздних документах и текстах. Эти права неизменно пытаются противопоставить друг другу в контексте революций и радикальных социальных движений. Приоритет общественных интересов (по крайней мере, в головах многих их лидеров) позволял и даже требовал в целях справедливого преобразования условий существования того или иного сообщества (классового, этноконфессионального, национально-государственного) ограничивать, а в критические моменты отменять права тех, кто к данному сообществу не принадлежит или безоговорочную борьбу за счастье не поддерживает. Поначалу хотя бы его врагов. Что практически всегда влекло существенные нарушения прав каждого, введение “революционной законности” вместо верховенства Права, а подчас установление диктатуры меньшинства как меру исторического реванша за умаление его прав в прошлом.

Почему же теперь, когда европейское человечество нашло в себе силы и способы “отречься от старого мира” только после грандиозных срывов ХХ века – таких, как русская революция, нацизм и сталинизм с их миллионами жертв ради светлого будущего захваченных их идеями масс, – почему теперь мы убеждены, что остальные части мирового сообщества готовы перепрыгнуть через такого рода неминуемый, как многим кажется, этап эволюции? Только потому, что того требует ООН с ее конвенциями и институтами, прописанными “передовыми” либералами 60 лет назад, в силу юридической силы подписанных чуть ли не всеми государствами документов? А если сами народы или их активный электорат выбирают себе вполне демократическими методами те режимы правления, которые готовы обеспечить им рывок к восстановлению исторической справедливости, а потом уже начинать соблюдать права всех без исключения? Да еще ссылаются при этом на сильных мира сего (в планетарном масштабе), устанавливающих для отставших в развитии не те стандарты и правила игры, которые готовы применять к своим законопослушным и обеспеченным правами и свободами согражданам? И, что самое интересное: часто эти сторонники двойных стандартов приводят на то аргументы – не правовые, так реальные: дай “другим” те же права и их защиту, они снесут все здание либерального государства, выстроенное столь долгой и со столь многими жертвами историей.

Есть ли выход и где его искать? Только ли в тех заслугах, которые некоторые числят за Декларацией: недопущение всеобщего ядерного самоистребления, распад колониальной и социалистической систем, экономическое развитие третьего мира... И, если быть честными, можно ли эти успехи отнести на гамбургский счет победительности именно идеологии и практики повсеместного соблюдения прав человека?

Александр Даниель (АД):

Вообще говоря, нет. Вообще говоря, жить стало беспокойнее, труднее и опаснее.

А, собственно, почему должно быть по-иному? В конце концов, права человека – это всего лишь попытка кодифицировать несколько философских понятий, таких как “свобода”, “независимость” и “достоинство”. Так это было придумано в Восемнадцатом веке, так это было сформулировано в 1948, так это воспринимается и сегодня. Это, кстати, касается и социально-экономических прав тоже; просто в эпоху Просвещения больше думали о свободе, чем о достоинстве и независимости – а социально-экономические права больше ориентированы на достоинство, чем на свободу. Но и свобода, и достоинство, и независимость – это личностные ценности, “товар индивидуального потребления”; и совершенно непонятно, каким образом они обеспечивают общественное благо. Если конечно не постулировать, что общественное благо следует понимать, как минимаксную сумму личного счастья всех членов общества. Такие попытки делались, – Бентамом, кажется, – но бессмысленность и неприменимость этого критерия тогда же и была показана его критиками. Не говоря уже о том, что счастье – это еще менее внятная категория, чем достоинство и свобода, и что никто пока не доказал, что свободный человек в среднем более счастлив, чем несвободный.

И уж подавно никто не доказал, что общество, состоящее из свободных людей, обеспечивает этим свободным людям большую безопасность, чем несвободное общество – своим рабам. Как бы не наоборот.

Есть целый ряд опасных противоречий между общественным назначением концепции прав человека – ведь это не более, чем правила общежития – и их индивидуальным “потреблением”.

Например, многие считают, что любое коллективное право можно свести к сумме индивидуальных свобод. Для многих прав это так и есть: например, право наемных работников на коллективный договор с работодателем можно вывести из свободы объединений, с одной стороны, и из свободы частных сделок, с другой.

Но что делать, например, с таким традиционным политическим правом, как “право на участие”? Не пустяковое, между прочим, право: из него традиционный либерализм выводит все механизмы политической демократии. В восемнадцатом веке, по тогдашней моде на негативные свободы, это право формулировалось примерно так: никто не может быть принужден к подчинению без его на то согласия. А чтобы обеспечить эту свободу, придумали позитивное “право граждан на участие в управлении”. Мол, если гражданин участвует в некоей процедуре под названием “выборы в парламент”, который, в свою очередь, по некоей процедуре принимает законы, если он принимает участие в выборах главы исполнительной власти, который обеспечивает выполнение этих законов, – то это и есть обоснование его обязанности подчиняться Закону и доказательство его согласия на такое подчинение. “Свобода от подчинения” превращается в “право на участие”, а “право на участие” доказывает “согласие на подчинение”. Натяжки здесь очевидны: если я участвую в создании заклепок на своем ошейнике, то это еще не значит, что я от этого ошейника свободен. Индивидуальное “право на участие”, обеспечивающее, вроде бы, свободу суверенной личности, оборачивается коллективным действом, обосновывающим дальнейшее подчинение – да, Закону, а не человеку, но все же подчинение. Это не схоластика: из “принципа согласия” исторически родилось “право народа”, представление о народе-суверене, породившее, в свою очередь, Франкфуртскую декларацию 1849 года и, в дальнейшем, вильсоновско-ленинское “право наций на самоопределение”. В самом деле: если какая-то группа граждан, будучи частью гражданской нации, хочет принять для себя собственный Закон, – например, закон шариата, – и жить в дальнейшем по этому закону, а не по тому, по которому хочет жить “большой” коллектив, то есть стать самостоятельной гражданской нацией – то для каждого члена этой малой группы принцип согласия на подчинение становится стопроцентным обоснованием сепаратистской активности. И ведь это дробление можно длить до бесконечности: в малой группе может найтись другая, еще меньшая, со своими претензиями на политическое бытие и т.д., вплоть до бандитской шайки, которая желает жить по своему воровскому закону. В сочетание с еще одним либеральным принципом – “правом на восстание народа против угнетения” (см., например, Конституцию штата Массачусетс) – мы получаем такой уровень общественной безопасности, что никому мало не покажется. Собственно, результаты уже давно опробованы. В сепаратистских и ирредентистских гражданских войнах ХIХ столетия. В двух Мировых войнах ХХ века, повод для которых тоже ведь обеспечило “право наций на самоопределение” – Босния, Данциг. В нынешних “спецоперациях по защите государственного суверенитета и национальной целостности” и “гуманитарных интервенциях” – они тоже предприняты либо во имя права какой-то группы людей жить своим умом, либо чтобы ликвидировать катастрофические последствия реализации этого права.

Безопаснее ли стало жить в странах, ставших объектами гуманитарных интервенций? Легче ли живется народам, освободившимся от колониального либо имперского “ярма”? Вопросы риторические.

Если права человека представляют собой общественное благо, то почему каждый раз, когда они становятся в явном виде движущей силой политики, получается какое-нибудь очевидное безобразие?

Во имя Декларации прав человека и гражданина 1789 года, во имя свободы и конституционализма во Франции был учинен совершенно неслыханный по тем временам террор. Кем? А вспомните-ка, какие французские политические организации того времени носили официальные названия “Клуба друзей прав человека” и “Общества друзей Конституции”! То-то. Результат: всеевропейский шок и кризис либеральной идеи, затянувшийся лет на сто.

Мы радовались “доктрине Картера” – и в самом деле, трудно представить себе более благородное политическое воплощение идей Всеобщей Декларации Прав Человека, чем обязательство самой мощной державы на планете всеми силами, добровольно и бескорыстно, способствовать продвижению принципов Декларации во всем мире. Прошло 30 лет – и стало ясно, что доктрину Картера можно применять только избирательно: по отношению к Ираку или Сербии можно применять политику “принуждения к свободе” (каков, кстати, оксюморон!), а по отношению к России или Китаю – черта с два ее применишь! Результатом может стать кризис “нового либерализма”, и на каких путях искать выход из этого кризиса – пока неясно.

Но давайте попробуем взглянуть на дело с другой стороны. Несмотря на то, что жить в свободном мире труднее и опаснее, чем в несвободном, вся человеческая история почему-то, извините за красивость, пронизана стремлением к свободе. В определенном смысле содержание всемирной истории можно свести к движению от деспотизма к свободе. Да, бывали эпохи, в которые казалось, что это не так, что движение к свободе прекратилось, что ценность свободы можно заменить подчинением авторитету традиции или авторитету разума, или задачам социальной инженерии. Но общества, принявшие эти доктрины, почему-то кончали крахом, если не успевали – революционным или эволюционным путем – стать свободными.

Старое всегда спокойнее, легче и в краткосрочной перспективе безопаснее нового. Другой вопрос – что в долгосрочной перспективе отсутствие продвижения, стагнация могут оказаться куда опаснее, чем новации, пусть рискованные. Разумеется, довоенный мир был безопаснее и спокойнее, чем послевоенный. Но довоенный мир породил Гитлера, Сталина и войну. Феномен Гитлера стал воплощением платоновского парадокса демократии; и, насколько я понимаю, основная мысль создателей Атлантической хартии, Устава ООН, ВДПЧ и тому подобных документов как раз состояла в том, чтобы переосмыслить традиционную концепцию политической демократии как власти большинства – с тем, чтобы исключить возможность появления второго Гитлера. Права меньшинств и права личности казались самым подходящим ограничителем политической демократии, препятствующим превращению ее в “восстание масс” по Ортеге-и-Гассету (довоенное видение ситуации) или в тоталитаризм по Ясперсу, Арендт и Оруэллу (видение послевоенное).

Зачем нужна обществу свобода? Мне кажется, не для безопасности, спокойствия и тому подобных очень приятных и нужных вещей. Просто без нее невозможно развиваться, меняться и отвечать на вызовы времени. Об этом Сахаров писал еще в 1968 году, ровно через 20 лет после Декларации.

Как сделать свободный мир еще и безопасным – вот вопрос. В любом случае, мы не найдем ответа до тех пор, пока будем воспринимать концепцию прав человека как набор “объективных” аксиом, вроде законов Ньютона или аксиоматики Эвклида (или, что ближе к теме, норм римского права). Мы должны попробовать посмотреть на права человека как на внутренне противоречивую и заведомо неполную систему соглашений, ценную именно своей противоречивостью и неполнотой.

Кое-какие ключики к разрешению противоречий между свободой и безопасностью, к превращению прав человека в действительный мотор общественного развития заложены в самой концепции прав человека – но о них часто забывают.

Первый такой ключ – это равенство прав. Обыденному сознанию очень трудно смириться с тем, что преступник имеет те же права, что и законопослушный человек, метек – те же права, что и гражданин, а неуч и дурак – те же, что и образованный умник. Дудки – без признания изначального равенства прав мы все тут же передеремся за обладание этими самыми правами.

Впрочем, еще Владимир Соловьев проницательно заметил, что осуществить права человека в полном объеме возможно, лишь став единым человечеством. Мы все еще разделенное человечество – вот нам и не светит. Но ВДПЧ хотя бы дает ориентиры. В сущности, в полном объеме заложенных в нее принципов она, конечно, несовместима с неограниченным национальным суверенитетом.

И второй ключик – это солидарность. Это как с уличным движением: если каждый участник движения блюдет свой интерес, добровольно считаясь с интересами других участников движения, то все куда-то едут и куда-то приезжают. И вмешательство ГАИ в этот процесс может быть сведено до минимума. А если этого не происходит, то хоть бы никто и не нарушал правил дорожного движения, – все равно будут заторы, пробки, аварии.

Вот я сейчас все это написал и понял, что если заменить слово “солидарность” близким ему по смыслу словом “братство”, то и получится старый-престарый лозунг Великой революции. Одна либертэ, без эгалите и фратернитэ не срабатывает, как, впрочем, и они без нее. В общественном компоте необходимо присутствие всех трех ингредиентов. Вот только четвертый (“у ля мор”) – пожалуй, лишний. Или нет, он лишний, если его понимать в смысле “принуждения к свободе” – “или смерть тебе, поганый реакционер!”. Но если переводить его по-другому: “иначе всем нам кранты” – то это, пожалуй, довольно точное дополнение, увы.

Еще одно “облачко” на горизонте торжества ВДПЧ формулируется так:

Совместимы ли права человека и социальная справедливость
(слова одного корня на русском языке) – или они совсем о разном?..

ЛР: В свое время социально-экономические права были “добавлены” в Декларацию в значительной мере под влияние Советского Союза. Тогда казалось, что это было сделано только чтобы уравновесить свой очевидный “недобор” по основным правам, улучшить свой собственный имидж и показать, что не в “правах человека” счастье. А вот позднее оказалось, что прописывание социально-экономических прав в Конституциях, куда они были перенесены прямо из Декларации, стало своего рода миной под правовым устройством в целом и средством полностью дискредитировать саму идею конституционных прав. Невозможность обеспечить правовыми средствами решение социально-экономических задач и проводить социально-экономическую политику подрывало во многих странах саму идею прав человека. К тому же начал действовать принцип, который объяснял своим избирателям один из американских президентов: государство достаточно сильное, чтобы дать вам все, чего вы требуете, будет достаточно сильным и для того, чтобы отобрать у вас и то, что вы имеете. Как сегодня выглядит коллизия между социально-экономическими и гражданскими правами? Продвинулась ли концепция прав человека настолько, чтобы не софизмами, а действительно концептуально примирить это противоречие?

ЕС: … “Успехи” Декларации носят в России формально-структурный характер. Сергей Ковалев совершенно верно говорит о политиках, которые сегодня используют самые разные предлоги для решительного отказа от соблюдения принципов Всеобщей Декларации. Но мне кажется, что в этой связи следует вспомнить и о российском обществе. Повлияла ли Декларация на ценностный уровень россиян? Увы... Это вполне ясно отражают многочисленные опросы общественного мнения. Большинство из них не регистрируют сколько-нибудь значительной озабоченности граждан соблюдением тех прав и гражданских свобод, которые изложены в Декларации. Появившись как реакция на ужасы Второй мировой войны, связанные с физическим истреблением, Декларация (и те, кто все-таки ее продвигали) не может достучаться до сознания людей, когда их волнует не право на жизнь, а “достойный уровень жизни”.

Не найдены понятные каждому россиянину содержательные связки между гражданскими правами и свободами и правами социально-экономическими, между свободой и материальным достатком и пр. И в этом, на мой взгляд, один из основных “проигрышей” Декларации в России (во всяком случае, сегодня).

ВГ: Казалось бы, на вопросы эти имеется прямой и даже элементарный ответ. Тот же позитивный опыт евроатлантического сообщества наций вкупе с отрицательным опытом многих “заблудших овечек прогресса” говорит: без определенного уровня личностных прав и гражданских свобод (и закрепления их в позитивном праве, внутреннем и международном) нельзя построить политическую систему или системы, способные обеспечить базовые права второго и следующих поколений. И все же на путях модернизации в традиционных обществах по-прежнему обходятся минимальным уровнем защиты индивидуальных прав и свобод. Остается ли это переходным моментом и даже мощным тормозом (как считают многие “классические” правозащитники), или же такая траектория их политического и правового развития имеет право на “теоретическое” существование? Больше того, признание различия не только традиций, но и путей в неизвестное нам, но желательно равноправное (справедливое) будущее может потребовать отказа от единственности европейского опыта “восхождения” к идеалам ВДПЧ.

Может статься, произойдет также, как в истории с соотношением прав личных и “общенародных”: там не всегда наблюдался односторонний перевес первых, к правовому государству двигались их сочетанием, с попеременным приоритетом то одних, то других. (В конце концов, что такое демократия прошлых веков, как не право большинства, реализуемое подчас переламыванием несогласных “через коленку” с помощью всеобщего и равного, а не только восстанием и террором активного и радикального меньшинства?)

Так и искомая гармонизация разных типов прав в связке с равенством исходных возможностей доступа к ним невозможна без удовлетворения определенного уровня материальных интересов (а, значит, и личного достоинства).

Иначе, не идя рука об руку, они войдут в клинч такого разрыва идеального с реальным, который мы наблюдаем в условиях глобальной миграции и утечки умов из “бедных” в страны золотого миллиарда при одновременном мятеже тех, кто не вписывается в такую конвергенцию на почве одного из миров, вырвавшегося далеко вперед. Причем последние борются с новым унитаризмом – как в правах, так и в потреблении итогов их реализации – с разных позиций и далеко не одни лишь маргиналы. Это граждане многих государств, не готовые (как и делегируемые ими т.н. законные представители во власти) платить за всеобщее торжество прав человека сегодняшним их ущемлением у одних или самоограничением других.

Но есть и еще одна сущностная нестыковка в связке классических прав личности с социально-экономическими правами “по профилю”. Часто современных, в т.ч. американских правозащитников критикуют за их тягу к т.н. “положительной дискриминации” – стремление дать преимущественный доступ к образованию, некоторым сферам занятости и т.п. тем группам населения, которые были лишены его ранее и, возможно, не имеют в полной мере и сегодня: афроамериканцам, женщинам и представители иных относительно более уязвимых групп. Таким образом, даже в этой части т.н. прав второго поколения легко видеть перекос в пользу восстановления справедливости в ущерб принципу права на равный доступ. Что же говорить о праве каждого на труд, достойную зарплату, пенсию или иное социальное обеспечение – на чем так настаивают многие наши сограждане.

Не пора ли все-таки провозгласить, что это – не права, а необходимые условия жизнеобеспечения, включающие в себя и возможность реализации “подлинных” прав личности?

Мой общий вывод: пора сузить понятийный и сущностный объем прав человека, чтобы окончательно не опошлить и обессмыслить это понятие и, главное, практическую защиту этих прав. “Развод” иногда полезней и нравственней, чем сосуществование, исполненное внутривидовой борьбы. Право на защиту от дискриминации не равно и даже принципиально отлично от того, как в том или ином обществе обеспечивают исправление результатов дискриминации и не допускают ее. Впрочем, тут мы ломимся в открытую дверь: современные “скрижали” прав человека заметно точнее в этом смысле, чем ООНовский билль о правах, и, например, Европейская социальная хартия и связанные с ней механизмы отделены на практике и в общем дискурсе от Европейской Конвенции о защите прав человека с ее идеологией.

АД: Это, как сказал бы С.М.Буденный, смотря какая социальная справедливость. Постольку, поскольку социальная справедливость вписывается в свободу, равенство прав и солидарность, – совместимы. Постольку, поскольку социальная справедливость обеспечивает их, – не просто совместимы, а одного без другого не бывает. Постольку, поскольку какое-то понимание социальной справедливости противоречит этим трем принципам – к лешему такую справедливость, это не справедливость уже, а раздрай и склока.

И здесь возникает то, без чего невозможен никакой дискурс о защите прав и свобод. То есть полемика о месте и роли государства в разрешении ключевых из поставленных выше проблем. Считается чуть ли не аксиомой:

Личность с ее правами и государство как источник
их нарушений и несоблюдения находились и находятся
до сих пор в противостоянии.

ЛР: Идеология Декларации строилась на первичности, даже абсолютности прав личности и идее, что государство должно подстраиваться под личность и само безусловно стремится держать себя в рамках. С выходом на мировую арену незападных государств выяснилось, что это представление – идеализация локального и, что не менее важно, современного западного опыта. Но возможна ли реальная гармонизация их отношений в том, что касается защиты прав человека, в более широком историческом и “ситуационном” контексте, задаваемом реалиями рубежа веков: скажем, государство оказывается объективно заинтересовано в поощрении и защите индивидуальных прав, а человек объективно заинтересован в передаче части своих прав государству с тем, чтобы лучше уберечь остальные (именно такова идеология “войны с терроризмом”? Или всякая уступка прав есть вынужденная капитуляция личности, а в основе отношений лежат несовпадающие интересы и ценности и постоянное взаимное недоверие?

ВГ: Даже в рамках классического подхода к правам человека как к тому, что относится лишь к его взаимосвязям с государством, выявились серьезные трудности. Они связаны с несколькими долгодействующими факторами. Среди них:

· Расширение сферы социальных и межличностных отношений, не регулируемой государством (ами) в принципе. Как тут быть с естественными правами и свободами? Просто заявить, что они не имеют отношения к горизонтальным связям людей между собой и с отдельными группами? Или ограничиться ролью государства как посредника, устанавливающего правила игры в обществе и отвечающего за свои действия (или бездействие) в этом предназначении? Но ведь либеральная тенденция настаивает на сокращении присутствия государства – там, где указанные функции надзора и арбитража все больше “уходят” по горизонтали в негосударственную сферу общественного саморегулирования. Останется ли тогда это расширяющееся пространство свободы от государства сферой, где не имеет смысла вообще говорить о естественных правах личности?

· Постоянно возникает связанный с первым круг вопросов о соотношении прав человека с такими социальными явлениями, как преступность и коррупция. Оба они “завязаны” не только на государство, обязанное их не допускать и жестко контролировать, включая наказание виновных и защиту потерпевших. Многие наши сограждане не могут и не хотят отделять в этом деле вину или бессилие власти от нарушения их интересов и того, что они считают своими правами, со стороны других субъектов. Человеку ведь не столь важно, кто на него посягает: частное лицо, корпорация или “чужая” группа; отдельное должностное лицо, безличное государство или весь безразличный к его жизни мир. А если права и свободы даны мне от Бога или от Большого Взрыва, то их несоблюдение можно “вменять” всем и каждому. Но почему если милиционер бьет задержанного – то это к нам насчет прав человека, а если наоборот – дело той же милиции и иных институтов государства, но к его (битого при исполнении) правам не относится?

Люди этого не понимают, а мы? Ведь, если достоинство человека напрямую связано с его естественным правом “на” и свободой “от”, то почему они различны по сути у человека в штатском и в форме?

Логически ясный выход виден только таким: классическое понимание прав человека как части всех его неотъемлемых естественных прав. Той части, нарушение (несоблюдение) которой исходит от любых не равных ему по силе и власти институтов и групп и от действующих от их имени персон. Персоны эти не обладают в данном качестве никакими личными или групповыми правами, а только обязаны уважать и защищать того, кто находится в их власти. А вот если речь идет о взаимоотношениях с другими лицами, чье положение и возможности соразмерны с твоими и чьи права по своей природе такие же, как у тебя, –категории и другие механизмы защиты должны быть принципиально иными…

АД: Почти бессмысленный вопрос. Государство как источник нарушений – да, конечно, находится в противостоянии. Государство как гарант общественной свободы – наоборот, является одним из абсолютно необходимых механизмов осуществления прав человека. Но это же тавтологическое утверждение – “веревка – вервие простое”, не более того. А большего и не скажешь.