Юбилейное

ЕЛЕНА БОННЭР: “ Мне снится другой народ ”

Е.Г. Боннэр и А.Д. Сахаров.
Фото с сайта www.guver.org

15 февраля Елене Георгиевне Боннэр исполнилось 85 лет.
В интервью Радио “Свобода” она поделилась мыслям о процессах,
происходящих сегодня в России, о месте и задачах правозащитников.

– Термин “правозащитник” сохраняется, им пользуются во всем мире, но слово “диссидент” я бы уже перестала употреблять. Задачи совсем другие. Но я совершенно не согласна с теми нашими коллегами, которые сказали, что правозащитники не должны ставить перед собой политических задач. В нормальном демократическом обществе, где происходит смена политических элит, это такая же профессия, как любая другая, пригодная для именно политической деятельности.

– А куда так подевалась называемая интеллигенция? Почему так апатична Россия, почему люди правозащитного сознания до сих пор остаются в незначительном меньшинстве? Конечно, не сравнить это движение с движением диссидентов-одиночек в советское время, но все-таки тогда и репрессии были другими.

– Мы всякое явление растягиваем во времени. Интеллигенция – слово, как известно, середины аж XIX столетия, интеллигенция прекрасно расцвела в своих идеалах в ХХ столетии, но говорить сейчас об интеллигенции не время. Интеллигенции давно нет, есть грамотный, профессиональный образованный слой населения. Есть люди просто удачливо богатые. Есть воры, много-много-много воров. Те, кого мы называем сегодня интеллигенцией, есть во всех этих слоях. У воров их тоже много.

– Почему у нынешнего российского общества нет гражданского сопротивления в достаточной степени, чтобы хоть что-то противопоставить этой недемократичной власти?

– Не знаю. Меня это удивляет. Украина сопротивляется, Грузия сопротивляется, только Россия... Не знаю. Мне во сне снится другой народ, мои санитары-носильщики военного времени, мальчики, между прочим, теперь я понимаю, раньше я думала – взрослые. Мне не хочется в данном случае сваливать на Сталина: ах, 70 лет или сколько-то лет Сталина, поэтому мы такой несчастный народ. Сталин же и для Грузии был столько же лет, и для Украины, и никак не милостивее относился к ним. А в отношении диссидентов, вот этой небольшой кучки людей – какие-то другие задачи, кому-то, очень немногим, удалось вернуться к профессиональной деятельности, многие уехали, я думаю, чувствуют одиноко себя на Западе. Я по старости уехала, и мне нехорошо тут, не подумайте, что мне нехорошо быть с детьми или еще что-то. Мне уютно, все нормально, и я не дома, я хочу домой, но сил на это у меня нет. Кроме того, я вам скажу про мое поколение правозащитников. Все-таки другие задачи были и, действительно, были неполитические задачи, а сегодня они могут быть и политическими. Вместе с тем я все время вспоминаю стихи Багрицкого: “От черного хлеба и верной жены мы бледною немочью заражены... Копытом и камнем протоптаны годы…. И горечь махорки на наших губах… Чуть ветер, чуть север – и мы облетаем. Чей путь мы собою теперь устилаем? Чьи ноги по ржавчине нашей пройдут… Мы – ржавых дубов облетевший уют...”

* * *

Представлять Елену Георгиевну читателям легко, но вот представить себе, что ей уже почти восемьдесят пять – очень трудно! А ведь именно это случилось 15 февраля 2008 года.

Елена Георгиевна родилась в очень политизированной семье – в 1923 году многие еще сохраняли революционные идеалы. И хотя ее отец был расстрелян в годы Большего Террора, а мать надолго отправлена в лагерь, 14-летняя Люся не утратила – несмотря на все пережитое, на многолетние скитания бездомной дочери “врагов народа” – того духа поиска правды, справедливости и того бесстрашия, которые были свойственны ее родителям, людям другого поколения.

С начала Великой Отечественной войны Люся рвется на фронт. Эти стремления особенно усилились после гибели на фронте ее друга, талантливого молодого поэта Всеволода Багрицкого, сына незадолго до того умершего классика советской поэзии Эдуарда Багрицкого. И Елена Георгиевна добивается своего – она становится фронтовой медсестрой, вытаскивает раненых с поля боя. Сама она ранена была дважды.

После войны с большими усилиями – ведь дочь репрессированных, хотя и с боевыми наградами – ей удается поступить в Медицинский институт в Ленинграде, стать врачом-педиатром, создать семью.

Казалось бы, жизнь становится устойчивой и налаженной: двое детей, работа врача, литературные занятия в журнале “Юность” и “Литературной газете”. Ей удается собрать и издать (вместе с матерью поэта) все стихи и фронтовые очерки Всеволода Багрицкого. Реабилитирован отец, мать вернулась из лагеря… Еще тогда Е.Г. начинает писать свою первую книгу “Дочки-матери”, последующие ее книги относятся уже к жизни с Андреем Дмитриевичем Сахаровым.

В 60-ые годы в СССР начинается правозащитное движение, названное потом диссидентским, т.е. движение людей, несогласных с ложью во всем – в жизни, в “идеологии”. Появляются первые – после “дела” Синявского и Даниэля – политические заключенные. И Е.Г. не может молчать – она активно участвует во всех протестах и демонстрациях, в движении так называемых подписантов и т.д.

В конце 60-х Е.Г. встречает “мятежного” академика Андрея Дмитриевича Сахарова на пикетируемом суде над правозащитниками. Общие интересы, симпатия постепенно переходят в любовь, и с 1971 года они вместе, притом уже навсегда.

Их семья – наиболее преследуемая и ненавидимая властями. И если арестовать всемирно известнейшего человека, знаменитого ученого, трижды Героя Социалистического труда, “отца” водородной бомбы правительство не решается, то вести постоянные наблюдения, всячески препятствовать деятельности его и его жены – это оно может. Распускаются грязные сплетни про Е.Г., печатаются мерзкие статьи и даже книги. Но супруги Сахаровы продолжают свою благородную и столь рискованную работу. Ни угрозы властей, ни тяжелые болезни не мешают Е.Г. быть рядом с мужем, во главе правозащитного движения в СССР и, по существу – в мире.

В их доме, маленькой двухкомнатной квартире вблизи Курского вокзала в Москве, двери принципиально не закрываются – придти и поговорить может всякий. На кухне – другого места нет – проходят пресс-конференции, сюда считают долгом чести придти высшие руководители стран Запада. …

В 1975 году Андрей Дмитриевич удостаивается Нобелевской премии Мира. Ему, конечно, не разрешают выехать для ее получения. И Е.Г., которая с большими сложностями была перед этим “отпущена” в Италию для операции, получает эту премию от имени мужа в Осло и зачитывает его замечательную речь. Впрочем, мы, да и вряд ли кто-либо иной могут выяснять, какие части речи кем написаны: ведь каждое слово в ней проговаривалось и обсуждалось совместно.

После вторжения советских войск в Афганистан А.Д. и Е.Г. протестуют, и власти лишают А.Д. звания Героя Социалистического труда и отправляют в административную ссылку в город Горький (исключить его из Академии наук всё-таки не удалось). Тяжело больная Е.Г. ездит туда и обратно, возит тяжеленные сумки с провизией – это уже время всеобщего дефицита! А Андрей Дмитриевич продолжает работать: там, в одиночестве, он создает одну из самых интересных физических теорий, пишет политические статьи, которые приходится со всеми предосторожностями вывозить из Горького и передавать на Запад. В 1984 г. Е.Г. приговаривают за эту деятельность к ссылке в Горький (в дальнейшем она формально так и не была реабилитирована, а только помилована!). Написанные воспоминания у АД выкрадывают, их приходится по памяти восстанавливать…

Е.Г. необходимо лечение, она справедливо полагает, что ложиться в советскую больницу ей нельзя – оттуда она никогда не выйдет. В США живут ее дочь Татьяна с внуком и сын Алеша. Увидеть их и получить лечение удается только после голодовок, объявленных и проводимых А.Д. и Е.Г. – они полностью испытали ужасы принудительного кормления.

А в 1986 году звонит Горбачев и приглашает в Москву: участвовать в реформировании страны. А.Д. становится депутатом. Когда он был на заседаниях, ЕГ дежурила возле Кремля в их стареньком “Москвиче” с наушниками – вдруг что-то понадобится!

14 декабря 1989 г. А.Д. скоропостижно скончался. Были организованы государственные похороны (“они любить умеют только мёртвых”) с председателем комиссии, почему-то Е. Примаковым. На панихиде Е.Г. сказала подошедшему с соболезнованиями Горбачеву, что он, наверное, больше всех потерял с кончиной АД. Эти слова оказались вещими…

Е.Г. активно участвовала в деятельности общества “Мемориал”. После прихода Ельцина к власти Е.Г. становится членом комиссии по правам человека при президенте России, но в конце 1994 г. выходит из состава комиссии, не считая возможным сотрудничество с администрацией президента, развязавшей чеченскую войну.

Уже несколько лет Е.Г. живет в Бостоне с дочерью и ее семьей (в Бостоне, наряду с Москвой, находится Архив Сахарова). Примечательно, что она не стала эмигрантом и не имеет никаких привилегий, которыми пользуется множество людей, переселившихся в США как реальные, потенциальные или мнимые жертвы гонений в своей стране.

Достойно тем большего уважения, что при этом она является одним из виднейших критиков сегодняшней политической системы в России. Замечания и критика Е.Г. – никогда не заметки постороннего, но всегда заинтересованный анализ, отмеченный глубоким пониманием ситуации в стране и проникнутый болью за её будущее. Эта позиция не встречает должного понимания не только у значительнейшего числа российских сограждан-интеллектуалов, но и многих либералов в США, для которых понятие “права человека” в последние годы сузилось или почти потеряло смысл. Для них наследие Сахарова, взгляды и призывы Е.Г. Боннэр – мешающий анахронизм…

Судьба Елены Георгиевны уникальна, поскольку всю свою сознательную жизнь она на переднем крае борьбы – с фашизмом, тоталитаризмом, людским бесправием, людской же ограниченностью и долготерпением, злобой и глупостью.

Нам остается пожелать – не сомневаемся, вместе с нашими читателями – Елене Георгиевне до 120 оставаться столь же активной, деятельной и по-прежнему – юной душою.

М. Я. Амусья и М. Е. Перельман,
профессора физики.

Иерусалим

Елена Георгиевна ответила на все поздравления общим письмом:

“Дорогие друзья!

Очень хотелось написать каждому, но сил не хватает. Простите. Горячо и искренне благодарю всех, кто поздравил меня с моим долголетием. И хоть ноша годов тяжела, но от ваших добрых слов вроде как стала легче. Спасибо вам за это. И больше всего за память об Андрее Дмитриевиче. А я как луна – отраженный свет.

Почему-то вспомнились издавна любимые строки, ими и захотелось закончить мое “спасибо”:

Бремя любви тяжело, если даже несут его двое.

Нашу с тобою любовь ныне несу я один.

Но для кого и зачем, сам я сказать не могу¹.

Будьте! Верьте! Надейтесь! Елена Боннэр”.

¹ Елена Георгиевна цитирует четверостишие С. Маршака:
Бремя любви тяжело, если даже несут его двое.
Нашу с тобою любовь ныне несу я один.
Долю мою и твою берегу я ревниво и свято
Но для кого и зачем, сам я сказать не могу.