Джереми Стоун
* Продолжение начатой в вып. 15. публикации отрывков из книги воспоминаний Джереми Дж. Стоуна, в течение 30 лет возглавлявшего Федерацию американских ученых, "Every Man Should Try": Adventures of a Public Interest Activist. Перевод книги выполнен Натальей Шаховой.

---

1983-1987 гг.: передаст ли Москва Сахарова сенатору Эдварду Кеннеди?

23 марта 1983 года президент Рональд Рейган выступил со своей знаменитой речью о "звездных войнах". По нашему мнению, эта речь могла дать толчок гонке вооружений, угрожая Договору по ПРО, которому мы придавали такое значение и над которым работали с 1963 по 1972 год. … Выступление Рейгана имело важные последствия и для нашего сотрудничества с Андреем Сахаровым. В частности, оно вынудило нас снова поехать в Москву.

Вскоре после этого выступления нас посетил советский журналист, чтобы узнать наше мнение о подписанном множеством советских ученых воззвании "Призыв советских ученых ко всем ученым мира", в котором осуждалась речь Рейгана. Вместо того чтобы выдать импровизированный ответ, я предложил Франку фон Хиппелю, бывшему тогда председателем Федерации, послать президенту Академии наук СССР А.Д. Александрову совместное официальное заявление о том, что мы разделяем его мнение об опасности, которую представляют для мира системы противоракетной обороны, и об угрозе нового витка гонки вооружений. Так мы и сделали.

Ссылаясь на мое участие в дебатах 60-х годов и в кампании помощи Сахарову, мы писали: "Как участники тех ранних переговоров, мы хорошо помним поддержку, которую оказали на самом раннем этапе этой битвы такие члены Вашей академии как покойный академик Арцимович, академик Андрей Сахаров, а позднее и покойный академик М.Д. Миллионщиков". Мы предложили Александрову разослать наше письмо всем членам Академии.

После этого нам позвонили из советского посольства и попросили принять двух сотрудников. Те с большой помпой вручили ответ президента Александрова, фактически сводившийся к уведомлению о получении нашего письма и не содержавший никаких предложений по совместной деятельности против ПРО.

Я сообщил посетителям, что мы в течение трех последних лет бойкотируем Советский Союз из-за того, что нам не разрешили посетить Москву и выступить в защиту Сахарова. Что, если перед лицом новой опасности мы приедем в Москву для обсуждения проблем гонки вооружений, оставив за собой право высказаться и по делу Сахарова? Таким образом, сказал я, мы сможем, не поступившись принципами, вернуться к цивилизованной дискуссии о контроле над вооружениями, который, в конце концов, был основной задачей нашей организации.

Так мы и сделали.

Поездка в Москву состоялась в ноябре 1983-го. По моей просьбе американское посольство организовало мне встречу с Еленой Боннэр. Сотрудник посольства привез ее в здание посольства в 11 утра в субботу 26 ноября, а я с фотоаппаратом в руках - как на контрольно-пропускном пункте в Берлине - поджидал, не помешают ли ей советские власти пересечь "границу".

Посольство опасалось - и не без основания - прослушивания, поэтому подробности этой встречи мы уточняли при полном молчании, как в детективном фильме.

Это была наша первая встреча: когда я приезжал к Андрею на дачу, Елена была в Европе. Но мы, разумеется, переписывались. Сахаровы прислали нам с Би-Джей в подарок деревянную фигурку с их именами, написанными на основании и, конечно, Боннэр знала кое-что о нашей работе. Ее восьмидесятилетняя мать останавливалась у нас в Вашингтоне, мы поддерживали дружеские отношения с Таней и Ефремом и привезли ей семейные фотографии.

Мы подарили Елене фотоаппарат и, что гораздо важнее, самый мощный карманный компьютер из имевшихся в то время на рынке (производства Texas Instruments), в который можно было вводить программы, содержащие до 600 команд. Компьютер предназначался Сахарову, чтобы дать ему пищу для ума. Елена рассказала нам об организованных против них кампаниях. Антисемитская публикация под заголовком "Фирма "Е. Боннэр энд Чилдрен"" начиналась следующим образом: "В своих попытках подорвать советский строй изнутри ЦРУ широко прибегло и к услугам международного сионизма", создав даже особый отдел, имевший около пяти тысяч агентов… "Одной из жертв сионистской агентуры ЦРУ [т.е. жены Елены Боннэр] стал академик А.Д. Сахаров". В результате этой кампании Сахаровы получили 2 500 оскорбительных писем, авторы которых, например, требовали: "разведитесь с этой еврейкой".

Сахаровы боялись обращаться к официальным врачам (чтобы они намеренно не повредили здоровье Елены); некоторые из врачей врали им или о них в ходе судебного разбирательства. Боннэр пожаловалась также, что различные люди, в особенности нобелевский лауреат Н. Басов и президент Академии Александров, сообщают американским делегациям ложные сведения о Сахарове. Она сказала, что западные ученые должны настаивать на том, чтобы Сахаров принимал участие в любых переговорах о разоружении, проходящих в Москве. Она пожаловалась, что группа представителей Американской национальной академии наук не смогла встретиться с ней в октябре 1982, хотя заявку о совместном обеде они подали заблаговременно. По ее словам, к ней явился смущенный сотрудник посольства и сказал, что советские власти пригрозили Академии, что проводившиеся с ними раз в полгода переговоры о разоружении будут прерваны, если они встретятся с Боннэр. (В версии Академии все было иначе.)

Я рассказал Елене о недавнем трехлетнем разрыве отношений Федерации с советским посольством из-за отказа предоставить нам визы для поездки в Москву и выступления в защиту Сахарова. И объяснил, что в этот раз мы приехали с условием, что сможем выразить протест в связи с делом Сахарова, но, тем не менее, наши собственные переговоры о разоружении с советскими учеными могли быть прерваны в любой момент. Она не выразила благодарности ни за это, ни за какие-либо другие наши действия. Сотрудник "Эмнисти Интернешнл" еще за несколько лет до этого сказал мне, что советские диссиденты никогда не благодарят. Она просто опустила глаза, улыбнулась и сказала, что понимает. Было очевидно: то, что нам представлялось трудностями, для нее было победами. Вполне вероятно, она не придавала особого значения переговорам о разоружении и считала глупостью с нашей стороны верить, что этот диалог с Советами имеет какую-либо ценность.

Боннэр вообще полагала, что зарубежные визитеры витают в облаках. "Иностранцы, - говорила она, - не способны оценить воздействие советской пропаганды и вообще жизнь в условиях тоталитаризма. Каждый советский диссидент - это такое же чудо, как песчинка, обернувшаяся бриллиантом. Правительство состоит из глубоко циничных людей, которые думают только о своем собственном положении и ни о чем другом".

При всем разнообразии характеров все диссиденты действительно были на редкость стойкими людьми. Но я никогда не забуду свою первую встречу в Нью-Йорке с только что высланным Валерием Чалидзе, который вместе с Сахаровым создал советский комитет по правам человека. В первый день пребывания в Америке его вежливо спросили, собирается ли он принять американское гражданство. "Не думаю, - ответил он. - Я прочел текст присяги и полагаю, что кое-что там следует изменить".

Сахарова борьба с системой не выбивала из колеи. Как будет видно далее, его отличали вдумчивость, логичность и беспристрастный подход к решению проблем. При этом он, безусловно, не был способен на компромиссы, столь характерные для политиков.

Поэтому можно было свернуть горы, как это сделал Джером Визнер, добиваясь первого выезда Сахарова за рубеж, но из этого вовсе не следовало, что Сахаров согласится обратиться к потенциальным спонсорам от имени Фонда Сахарова, который Джером пытался создать. Мне кажется, что Сахаров считал бесчестным сказать не совсем то, что он думает, только потому, что его просит об этом тот, кто пытается ему помочь. Я не думаю, что он был готов даже на самую невинную ложь ради соблюдения условностей.

Самое важное, что я узнал в Москве и о чем не написал в бюллетене, заключалось в том, что Сахаровы планировали объявить новую голодовку - всего через два года после предыдущей, продолжавшейся семнадцать дней!

Боннэр дала мне письмо, которое она хотела передать в Академию наук СССР. Когда я был в аэропорту, собираясь покинуть страну, я попытался отдать его одному из принимавших меня - Андрею Кокошину (который тогда был начальником военно-политического отдела в возглавлявшемся Арбатовым Институте США и Канады, потом заместителем министра обороны, а еще позже секретарем Совета по национальной обороне). Он побледнел при одной мысли о передаче этого письма в Академию.

Когда - через несколько недель - в США приехал Велихов, я показал письмо ему. В книге Елены Боннэр "Постскриптум" много говорится об этой истории с доставкой письма. Она пишет: "Мы полагаем, что д-р Стоун сдержал свое обещание и что руководство Академии знало о том, что Сахаров планирует провести голодовку, и о том, что толкнуло его на это. Как и в предыдущий раз, они ничего не сделали, чтобы предотвратить ее".

Однако это неверно по целому ряду причин:

• В письме не сообщалось о намерении провести голодовку. Там говорилось, что речь идет о "вопросе жизни и смерти", но указывалось, что под угрозой находится жизнь Елены Боннэр.
• Меня не просили рассказывать Велихову о запланированной голодовке.
• 13 января Сахаров передал это свое письмо Андропову в прессу, поэтому Академии наук оно, безусловно, стало известно.
• Елена Боннэр в принципе не могла знать, что советская Академия "ничего не сделала, чтобы предотвратить" голодовку. Пыталась ли Академия помочь Сахарову или нет, Боннэр могла только знать, что им это не удалось.

Как ни странно, документальные свидетельства показывают, что узнать о запланированной Андреем Сахаровым новой голодовке миру вообще (и Академии наук СССР в частности) помешали дочь Елены Боннэр Татьяна Янкелевич и ее муж Ефрем.

13 января 1984 года, когда Сахаров обнародовал свое письмо Андропову, он направил Янкелевичам в Бостон письмо лично для меня, в котором явным образом предупреждал: "Я снова думаю о голодовке, как бы чудовищно это не звучало. Но есть ли другой выход?"

Ефрем и Таня сознательно утаивали от меня это письмо в течение трех месяцев, до конца апреля. Даже остановившись у меня в Вашингтоне с ночевкой той весной, они сообщили, что "все еще переводят" для меня письмо Сахарова!

Когда они, наконец, прислали мне его, я немедленно попытался предать дело огласке с помощью, в частности, газеты "The Washington Post" и агентства "Associated Press". Однако сделанное за три месяца до того предупреждение о голодовке, которая очевидным образом не состоялась, не показалось достойным освещения в прессе. Когда же, наконец, репортер журнала "Science", обратился к Ефрему за комментариями, тот быстро отговорил его писать об этом. Янкелевичи, по-видимому, продолжали надеяться, что голодовка, призванная обеспечить выездную визу их матери и теще, может не состояться. Либо же они боялись, что известие о голодовке может повредить планам Елены.

Тем не менее, второго мая голодовка началась. Из газет первой об этом сообщила "The New York Times", написав, что, по словам Сахарова, он намерен "голодать до самого конца, если они не выпустят ее лечиться за границу".

Так совпало, что примерно с 4 по 12 мая Велихов как раз был в Америке, поэтому буря разразилась в его присутствии. В Вашингтоне я сопровождал его, когда Иван Селин, председатель совета директоров American Management System (AMS), устроил 6 мая вечер в его честь, и когда 8 мая он встретился с Лесом Эспином и представителями Американской национальной академии наук. Кроме того, я отвез его в Бостон, где он посетил празднество в честь дня рождения физика Виктора Вайскопфа и откуда 14 мая улетел в Россию.

К 20 мая мы послали Велихову, который был тогда вице-президентом Академии наук СССР, телеграмму с предупреждением о том, какие последствия будет иметь смерть Сахарова. Мы писали, что "эта трагедия может нежелательным образом отразиться на президентских выборах".

Развернулась широчайшая международная кампания. 24 мая Таня Янкелевич встретилась с папой Иоанном Павлом II и сообщила: "Он обещал нам полную поддержку". Академии наук четырех крупных стран (США, Великобритании, Франции и Швеции) уговаривали Советскую академию "помочь академику Сахарову и его жене в получении необходимой им медицинской помощи, о которой они просят". 25 мая норвежский нобелевский комитет выразил "свою озабоченность и беспокойство". Газеты были полны материалов на эту тему.

26 мая мы послали Сахарову телеграмму, чтобы напомнить обо всех ужасных последствиях, которые имела бы его смерть, и добавили: "Пожалуйста, учитывайте это, решая, в частности, вопрос о том, должны ли встречи с западными медиками и западными родственниками происходить за пределами

Советского Союза или на его территории".

28 мая мы телеграфировали Велихову, что "присутствие представителя Федерации в Москве могло бы оказаться полезным", что "Ларри [Ларри Горовитц из штата сенатора Кеннеди] и его организация разделяют наше мнение" и просили его, если Академия наук СССР согласна, официально пригласить нас и помочь с получением визы.

Не получив ответа, в конце мая я поехал на Пагуошскую конференцию в Женеву. На конференции я испробовал другую тактику. Я составил телеграмму на имя президента [Председателя Президиума Верховного Совета - ред.] Черненко, но послал ее Велихову, попросив его, "если он сочтет это возможным и полезным", передать ее не только Черненко, но и в Министерство иностранных дел и Пономареву, секретарю КПСС по идеологии. В телеграмме говорилось, что "если советское правительство неспособно убедить Сахарова прекратить голодовку, то мы просим разрешения попытаться достичь этой цели, используя сложившиеся между нами тесные взаимоотношения".

Я просил также помочь мне получить въездную визу. Это, по-видимому, задело за живое - явно потому что в качестве адресатов нашей телеграммы мы указали лиц, занимавших столь высокое положение. Наш запрос вызвал возмущенный ответ главного ученого секретаря Академии наук СССР А.С. Хохлова председателю Федерации американских ученых Франку Хиппелю:

Мы рассматриваем телекс, присланный Дж. Стоуном 31 мая в Академию наук СССР, как попытку вмешательства в наши внутренние дела. Такие действия Дж. Стоуна могут существенно осложнить отношения между нашими организациями и снизить уровень взаимопонимания, достигнутого между Академией наук СССР и Федерацией американских ученых. По этой причине мы не можем способствовать визиту Дж. Стоуна в Москву и в дальнейшем будем избегать встреч с ним по таким вопросам.

К 5 июня русские отрицали, что Сахаров умер и советское агентство новостей ТАСС писало, что "он чувствует себя хорошо, регулярно принимает пищу и ведет активный образ жизни". Никто ничего не знал и, в частности, никто не мог подтвердить, присоединилась ли к голодовке Елена.

К 7 июня Ефрем и Таня приехали на экономический саммит в Лондон, пытаясь встретиться с помощниками лидеров семерки, и представитель Госдепартамента США сказал, что США уже несколько месяцев ведут с Москвой скрытые переговоры по этому поводу.

Русские были возмущены, и министр иностранных дел Громыко раздраженно заявил, что Москва "не потерпит, чтобы другие страны указывали ей, как вести себя в деле Сахарова. Этот вопрос не подлежит обсуждению".

В ноябре 1983 года, после того как Елена Боннэр намекнула на возможность новой голодовки, я начал искать условия, на которых Советский Союз согласился бы выслать Сахарова и Боннэр на Запад. В принципе такая возможность казалась реальной. Советские руководители расходились во взглядах на ситуацию. Часть из них, как нам было известно, считала, что Сахаров знает слишком много секретов, чтобы его когда-либо можно было выпустить из страны. Некоторые даже говорили, что с его гениальностью "он еще может изобрести что-нибудь нам во вред". Но другие полагали, что после пятнадцати лет без допуска к секретным материалам и тридцати лет в стороне от работы над вооружениями ему вполне можно разрешить выезд.

Благодаря случайной встрече с сотрудником Кеннеди Яном Калички на совещании по контролю над вооружениями на Среднем Западе, произошедшей непосредственно перед моей поездкой в Москву в 1983 году, я был уполномочен пригласить Велихова на организованный Кеннеди форум по ядерной зиме, проходивший 7 декабря. Никто не ожидал, что, получив приглашение так поздно, Велихов приедет, но он приехал.

Кеннеди организовал для Велихова и его делегации замечательный вечер и сделал ему ряд подарков, включая бюст Эйнштейна. Принимающей организацией была Федерация американских ученых, и с 6 по 12 декабря я возил делегацию в Принстон и Бостон.

Обсуждая в Принстоне подарки, я предпринял мозговой штурм. Может быть, Политбюро "отдаст" Сахарова в качестве подарка? И кому как не сенатору Кеннеди? Они ведь так хотели, чтобы он приехал в Москву. Кеннеди и раньше помогал вызволять диссидентов, именно в ходе обсуждения условий своего приезда. Москва могла помочь - или поверить, что поможет - сенатору Кеннеди победить на выборах с помощью такого подарка.

Следующие три года я пытался реализовать эту идею; дело двигалось с переменным успехом. Между тем оказалось, что у сенатора Кеннеди есть потенциально полезный собственный канал связи. В итоге я стал связным между госпожой Боннэр во время ее пребывания в США и сенатором Кеннеди. Но некоторые аспекты этих контактов надлежало держать втайне даже от семьи Боннэр.

FAS организовала передвижную школу по контролю над вооружениями. Мы с Велиховым должны были попеременно принимать делегации друг друга и слушать лекции по контролю над вооружениями. По расписанию мы должны были поехать в Москву в конце марта, через две недели после смерти президента Черненко (10 марта 1985 года). Я обратился в канцелярию сенатора Кеннеди с просьбой послать со мной Ларри Горовитца или снабдить меня письмом. Кеннеди написал приводимое ниже письмо, которое я и доставил.

Уважаемый г-н вице-президент!

К сожалению, важные встречи в Сенате США помешали мне послать Ларри Горовитца в Москву в составе делегации Джереми Стоуна, поэтому я попросил Джереми передать Вам это письмо, с тем чтобы приветствовать вас и выразить мое беспокойство по вопросу, интересующему нас обоих.

Как Вам известно, дело Андрея Сахарова осложнило взаимоотношения США и Советского Союза. Согласно появившимся в прессе на этой неделе сообщениям, он пригрозил выйти из Вашей Академии - что стало бы еще большим препятствием для улучшения этих отношений. Зная, что Вашим правительством это рассматривается как внутреннее дело, я, тем не менее, хочу выразить свою готовность участвовать в любом решении проблемы, если мне это будет предложено.

Как Вы знаете, я планировал поездку в Советский Союз. Если бы это помогло конструктивному решению проблемы, я мог бы изменить свое расписание, чтобы быть доступным в любой момент.

Надеюсь на скорую встречу с Вами здесь или в Москве.
С самыми наилучшими пожеланиями,
Искренне Ваш,
Эдвард М. Кеннеди

Я устроил и мозговой штурм на тему освобождения Сахарова из Горького. Сидя рядом с Велиховым на обеде 1 апреля, я тихо сказал ему, что самый большой противник "звездных войн" находится в Советском Союзе. Он спросил: "Кто это?", а я в ответ достал комментарии Сахарова по ПРО, приведенные в его книге "Размышления о прогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной свободе" (1968 г.). "Если ему позволят говорить, - заметил я, - он внесет ценнейший вклад в кампанию борьбы против систем ПРО". Я передал ему и Арбатову экземпляры этого текста и сказал, что он будет опубликован в нашем "Public Interest Report". (Оглядываясь назад, я, однако, понимаю, что догорбачевское Политбюро было слишком фанатичным, чтобы пойти на такую сделку.)

4 апреля в Москве Сергей Капица пригласил меня пообедать с ним и его матерью, вдовой знаменитого ученого-атомщика Петра Капицы, с которым я встречался в Финляндии. Капица был очень отважным человеком; он оскорбил Берию отказом работать над атомным оружием (вызванным, впрочем, не политическими и не моральными причинами). В результате он вместе с женой более десятка лет - до самой смерти Берии - прожил в условиях, весьма напоминавших домашний арест. В этот период они выходили из дома только вдвоем, чтобы одного из них не убил КГБ.

Вдова Капицы помогла мне лучше понять власть г-жи Боннэр над Андреем, которая ясно видна практически в каждой главе его "Воспоминаний". Она рассказала, как однажды Петр Капица, который был старше Сахарова и к которому тот относился с большим уважением, в присутствии Елены спросил, может ли он поговорить с Андреем наедине. Елена не предложила выйти из комнаты, поэтому Андрей отказался. Г-жа Капица сказала, что все жены ее круга ненавидели Елену Боннэр*.

* Как видно из приводимого пассажа, официозный советский миф о "Елене Боннэр - злом гении академика Сахарова", с конца 70-х годов настойчиво внедрявшийся в общественное сознание, имел определенный успех даже у людей, знакомых с четой Сахаровых и в принципе симпатизировавших Андрею Дмитриевичу. Во всяком случае, они считали целесообразным воспроизводить его в беседе с иностранцами. Как бы то ни было, приводимый пассаж - ценнейшее свидетельство нравов, господствовавших в те времена в элитных кругах советского научного сообщества - ред.

После этой поездки в Москву, которая была для меня основной возможностью повлиять на переговоры по СНВ, я возвратился в Вашингтон одновременно с Велиховым. 8 апреля после обеда в моем доме, на котором присутствовал сенатор Кеннеди и еще несколько человек, я сказал Велихову, что никто не учитывает цельность натуры Сахарова, который выполнит все, что пообещает в отношении переезда на Запад и неразглашения секретов. Почему бы не спросить его самого, что он собирается делать? Велихов ответил, что проблема в жене Сахарова. Я ответил, что в Горьком его жена "пользуется большой властью, поскольку там нет других влияний, но в Америке он сможет общаться и с другими людьми"*. Велихов посчитал это "очень интересным", а я снова упомянул о "звездных войнах".

* Очевидно, что автор, стремясь облегчить участь Сахарова, а возможно, и спасти его жизнь, пытается в разговоре с вице-президентом АН СССР апеллировать к аргументам самой же советской пропаганды, наивно полагая, что они окажутся убедительными для самих придумавших эти аргументы властей - ред.

В тот же день Сахаров снова начал голодовку, требуя, чтобы Елене "разрешили выехать за границу навестить мать, детей, внуков и получить необходимое лечение". Его положили в больницу, насильно кормили и 11 июня он прекратил голодовку. Однако 25 июля Сахаров голодовку возобновил и снова оказался в больнице к 1 августа, десятой годовщине заключения Хельсинкского соглашения о правах человека, за которые он боролся.

Сахаров настолько стремился получить для Елены разрешение на выезд, что предложил президенту Горбачеву (ставшему президентом 2 июля) и Громыко "прекратить открытые общественные выступления, кроме исключительных случаев". К 13 августа он похудел с 81 до 63 кг. Он прекратил голодовку только 23 октября, когда Елену заверили, что на следующий день она получит визу.

Голодовка длилась шесть месяцев с одним двухнедельным перерывом!

17 апреля Ларри со слов Велихова сообщил, что того интересует идея Кеннеди, но что ему нужны определенные гарантии и что он лично и наедине встретится с генеральным секретарем в конце апреля, чтобы постараться решить проблему в мае. Ларри сказал, что он, возможно, совершит "подготовительную поездку" в

Горький.

18 апреля я послал Велихову телеграмму, которая содержала заранее оговоренный сигнал о том, что в аппарате Кеннеди прорабатывается вариант с выездом Сахарова за границу в качестве жеста доброй воли.

Затем я передал Ларри письмо для Сахарова, датированное 7 мая, в котором объяснял, чего мы хотим достичь и что, по нашему мнению, Сахарову следует предпринять. Смысл письма был в том, чтобы Сахаров сам не помешал выполнению нашего плана, если Ларри достигнет успеха. Я просил Сахарова согласиться не участвовать в антисоветских кампаниях, если его выпустят на Запад. Я писал:

Это была моя идея, что для Вашего освобождения необходимо некоторое соглашение, а также ходатайство сенатора. В связи с чем я призывал советских руководителей использовать Ваш принципиальный характер для решения проблем, которые он же и поставил перед ними. Все мы понимаем, что Вы выполните любые взятые на себя обязательства. Таким образом, Ваш характер снова определит Вашу судьбу.

Само собой разумеется, что обе стороны считают Вас, несмотря ни на что, патриотом, который никогда не раскрывал советских секретов и никогда не сделает этого в будущем. Однако среди советского руководства бытовали раздутые советской пропагандой опасения, что вы можете выступить с обвинениями.

Далее я описывал вред его голодовок для контроля над вооружениями и необходимость их прекращения; объяснял невозможность консультаций с Ефремом и Таней, но выражал искреннюю надежду на их согласие. Затем высказывал мнение, что если этот вариант не сработает, то г-жа Боннэр захочет вернуться в Советский Союз, что было бы неразумно.

Наконец, я указывал, что это предложение потребовало "полутора лет для созревания и выборов нового генерального секретаря. Больше такой возможности в ближайшее время не представится".

К несчастью, поездка Ларри в Москву была отложена, как показывают мои архивы, где содержится то же самое письмо, датированное уже 11 июля (я перепечатал его и снова отдал Ларри). В течение пяти месяцев - с июня по октябрь 1985 - Ларри интенсивно обменивался сообщениями со своими московскими информаторами, часто передавая мне зашифрованные сведения о состоянии здоровья Сахарова.

23 июля мне дали понять, что русские сделали сенатору Кеннеди общее предложение относительно его визита в Москву, вокруг которого строилась вся наша схема, но в это предложение не включено ничего касающегося Сахарова. Мне сказали, что оно включает пять часов общения с Горбачевым, два выступления по телевидению, обращение к Верховному Совету и что-то о парламентских обменах.

Кеннеди отверг это предложение. Наши шансы сохранялись!

9 сентября приемный сын Сахарова Алексей Семенов позвонил в Белый дом и 12 сентября начал голодовку напротив Советского посольства (или настолько близко к посольству, насколько они позволили). В тот же самый день Ларри сказал мне, что "Советы телеграфировали об экстренной встрече в Вене".

Я счел это прямым результатом советской обеспокоенности в связи с голодовкой Алексея. Когда я навестил его на углу улицы - Таня напутствовала меня словами: "Джереми, не отговаривайте его" - ощущение было странным. Голодовка Алексея тревожила Москву, и отголоски этой тревоги доходили до меня вместе с телеграммами Ларри. Я не мог подбодрить Алексея, не открывая ему происходящего. И в любом случае я совершенно не был уверен, что нужно ему посоветовать.

Затем Москва сказала, что встреча может состояться неделей позже. 16 сентября они предложили провести экстренную встречу 27 сентября в Хельсинки, а Ларри телеграфировал в ответ что-то в духе: "кончайте крутить". Прошло еще некоторое время, и 16 октября Ларри сказал мне, что Горбачев ответил: "Нет в обозримом будущем"; министр иностранных дел был недоволен Шульцем за что-то, произошедшее в Хельсинки!

Учитывая все это, выдача Елене Боннэр визы 23 октября и разрешение выехать за границу явились полным сюрпризом. Что же произошло? В воспоминаниях Добрынина написано, что Политбюро обсуждало запрос Боннэр 29 августа 1985 года. Председатель КГБ Виктор Чебриков выступал за то, чтобы выдать разрешение на выезд, но "категорически возражал против разрешения Сахарову сопровождать ее, поскольку он детально знаком с разработками Советского Союза в области ядерных вооружений. Если Сахарову дадут лабораторию за рубежом, то он сможет продолжать военные исследования". Однако вопрос об освобождении Сахарова из Горького усиленно дебатировался.

Получив приглашение Верхового Совета, Кеннеди решил поехать в Москву встретиться с Горбачевым и посмотреть, что он может сделать. За несколько дней до его отъезда я - по пути из Китая - проезжал через Бостон и 29 января 1986 г. навестил г-жу Боннэр на Мапплвуд авеню, 54, где жили Таня с Ефремом. Ее обрадовала перспектива кампании, направленной на возвращение Сахарова в Москву взамен выезда из СССР, и она была готова к соглашению, по которому оба они прекращали выступать по раздражавшим Политбюро вопросам. Она полагала, что договориться об этом с Андреем из всех советских деятелей скорее всего сможет Велихов.

Я сказал Кеннеди, что Боннэр не знала об "огромном и уникальном влиянии", которым пользовался сенатор в Советском Союзе, но после того, как я ей рассказал об этом, "семья начала это понимать, их тронуло его участие и, в частности, они дали понять, что не будут на него нападать". (Эти слова, казалось, заставили Кеннеди изумиться апломбу г-жи Сахаровой.)

Семья Боннэр упомянула также, что у них есть документ, публикация которого поставит президента Академии наук СССР в сложное положение. Они предложили, чтобы Горбачеву посоветовали "дистанцироваться от прошлых жестокостей", которые они готовились обнародовать. (Речь шла о письме Андрея президенту Академии наук, в котором он описывал свою голодовку 1984 года.)

Елена Боннэр вернулась в Горький в июне после встречи с премьер-министром Маргарет Тэтчер, президентом Франсуа Миттераном и премьером Жаком Шираком - всех их убеждали бороться за возвращение Сахарова в Москву, а не за его эмиграцию. Спустя четыре месяца, 23 октября 1986 года, Сахаров написал Горбачеву письмо, в котором формулировал свои взгляды и давал обязательство: "прекратить открытые общественные выступления, кроме исключительных случаев, когда я, по выражению Л. Толстого, не могу молчать". В ответ Горбачев 16 декабря позвонил ему, чтобы сказать: "Я получил ваше письмо. Мы его рассмотрели, посоветовались. Вы получите возможность вернуться в Москву, Указ Президиума Верховного Совета будет отменен. Принято также решение относительно Елены Боннер" [sic].

Сам Сахаров не был уверен, что причиной такого поворота событий стало именно его письмо. В своих "Воспоминаниях" он пишет: "Возможно, это мое письмо Горбачеву и не сыграло какой-либо роли в нашем освобождении. Существуют слухи, что вопрос дебатировался уже с лета 1986 года, а может и раньше. Но нельзя исключить и обратное - что письмо явилось тем маленьким толчком, который вызывает лавину". ...

В феврале 1987-го, по случаю московского форума, мы с Би-Джей провели три долгих вечера в доме Сахаровых. Елена была сердита на меня: я отказался выполнить просьбу Сахаровых и солгать, что Ефрем нужен мне в качестве переводчика, чтобы он смог получить российскую визу. "Мы вам этого никогда не простим", - сказала Елена. Даже мягкий Андрей ждал объяснений.

Но у меня было наготове единственное приемлемое для Андрея объяснение - принципиальный ответ. Мы сказали, что всегда откликались, когда речь шла об угрозе его здоровью и безопасности, даже если эта угроза была вызвана его собственными действиями, предпринятыми в интересах семьи. Но в иных случаях мы не можем принимать участие в семейных делах и ставим на первое место работу в области контроля над вооружениями. (Председатель Федерации Мэттью Мезельсон предлагал мне сказать, что он бы ушел в отставку, если бы я не занял такую позицию.) Андрей, как я и ожидал, спокойно обдумал услышанное и перешел на другие темы.

Мы обсудили все вопросы о правах человека, с которыми он сталкивался за предшествовавшие двадцать лет, включая тот случай, когда его предупреждение о голодовке было опубликовано в "The New York Times" через две недели после ее начала, и не по моей вине, а в результате действий его семьи. Он улыбнулся и процитировал Антуана Буле де ла Мерта: "Это хуже, чем преступление, - это ошибка", отметив при этом, что Ефрем делал меньше ошибок, чем Талейран.

Сахаров выглядел довольно хорошо, хотя я не мог отделаться от ощущения, что голодовки сделали свое черное дело. Незадолго до этого его процитировали в "Правде" - важный признак укрепления его положения - казалось, ему было предназначено судьбой продолжать играть множество важных ролей: лидера лояльной оппозиции внутри Советского Союза, изобретательного и конструктивного критика на переговорах по разоружению, борца за человеческие права всех, попавших в беду.

Он умер два года спустя, 14 декабря 1989 г., в возрасте шестидесяти восьми лет. За несколько дней до смерти он закончил работу над своими "Воспоминаниями". Парадоксально, что всеобщее сочувствие вызвали не столько его действия в защиту прав названных и безымянных политических заключенных или отказников, сколько его более личные и камерные требования иностранной медицинской помощи и защита права жены навещать своих родственников. Воображение читателей мира захватила не самоотверженность Сахарова, а его решительность в поддержке своей семьи, тех, кого он любил.

Если бы Сахаров объявлял голодовки в защиту других политических узников, а не своей семьи, его кампании не вызвали бы такой поддержки и не были бы такими драматичными. Политических узников было слишком много. А жена - одна, и семья - одна. Советскую машину можно было победить только на самом узком из возможных фронтов.

Боннэр и Сахаров были своего рода бабочками, чьи крылья трепетали в далеком Горьком. Порожденная ими гигантская буря борьбы за права человека на десятилетие понизила температуру разрядки во всем северном полушарии. Как борец за разоружение я приветствовал разрядку, но меня захватила личная моральная драма жизни Сахарова и мне выпала честь пойти вслед за ним и принимать участие в событиях с этим связанных.

Не уверен, что я мог бы сделать для Сахарова что-либо еще, учитывая мои ресурсы и политический капитал. В конце концов, даже Добрынин был бессилен. Он писал:

Тем не менее, наше посольство регулярно предупреждало Москву о крайне негативных последствиях судов над советскими диссидентами для американского общественного мнения и для советско-американских отношений, но Москва это полностью игнорировала. Брежневский режим был убежден, что проходившие на Западе кампании в защиту диссидентов являлись оружием в идеологической войне, направленной на подрыв советского общества. Личная неприязнь к Рейгану еще больше подливала масла в огонь.

Но какую бы изобретательность я и другие не проявляли, стремясь помочь Сахарову, все это было лишь производным от его целеустремленности. И когда мы колебались, как это неоднократно бывало со мной, опасаясь, что его стратегия может оказаться ошибочной, сам он оставался тверд и вынуждал нас продолжать борьбу. Он был генералом, сражавшимся впереди своих войск и заражавшим их своим примером.

С идейной точки зрения им двигала вера в международные права людей. А то, что инстинктивно во всех своих голодовках, кроме одной, он руководствовался глубочайшей любовью к жене и семье, вероятно, не имеет значения, так же, как искренность не имеет отношения к политической деятельности. Я не встречал человека, который бы в большей степени заслуживал Нобелевской премии мира.




Редакция обратилась к Елене Георгиевне Боннэр с просьбой прокомментировать воспоминания Стоуна, и особенно его замечания, касающиеся ее лично. Ниже мы публикуем письмо Елены Георгиевны, присланное в ответ на нашу просьбу…

Письмо в Редакцию

Конечно, в том, что пишет Джереми Стоун, я ощущаю тенденцию в стремлении подчеркнуть, кто из них способствовал освобождению Сахарова (это почти у всех так!), хотя я им и мешала. Например, поразительно, что до сего дня он не понял абсурдности (для меня) их предложения не возвращаться в СССР в 1986 году, когда меня все-таки выпустили для операции.

Рассказал бы, что я никогда не одобряла ни на чем не основанную и просто глупую идею - что Сахарова могут отдать сенатору Кеннеди. Лучше б написал о том, что я всегда и всем твердила: бессудная и антиконституционная ссылка Сахарова должна быть прекращена, и все, кто хлопочет о нем, должны добиваться его возвращения в Москву - и больше ничего.

Поражает также, что он ни словом не упоминает о статье Сахарова "Опасность термоядерной войны" (в обиходе - "Открытое письмо сенатору Дреллу"), о единогласной резолюции Конгресса и Сената США, принятой после голодовки Алеши [Семенова], о Комитете SOS (где были очень чистые люди), о Национальной, Бостонской, Нью-Йоркской и других академиях и их усилиях по защите прав человека и т.п., и т.д.

Может, потому, что автор хотел подчеркнуть роль именно FAS, что кроме них на поле брани никого не было. А ведь были еще мои встречи с Теллером - тайные по его, Теллера просьбе, который боялся, что они могут отпугнуть от защиты Сахарова других людей. И Теллер сам рассказал про них лично Рейгану. Но про все, что связано с Теллером, Стоун знать не мог.

Все вкупе, а не одна только Федерация (FAS), защищали как-то Сахарова и других. Я же в те годы не больно доверяла FAS (и сейчас, в пору воспоминаний, не вижу оснований для перемены своего отношения). Прежде всего потому, что главным их контактом были Велихов, Скрябин и другие [советские академики и не только] той же школы. Это ими транслировалась информация о моем якобы сионистском влиянии и о том, что его негативный характер связан с принадлежностью к семье репрессированных и прочие гэбистские благоглупости. (Под рукой нет текста, чтобы процитировать на эту тему самого Стоуна).




И, конечно, забавна ссылка на Анну Алексеевну Капицу о женах ее круга. Уж как-то это не вяжется с моим впечатлением от единственной встрече с ней. Да к тому же, я - их круг, если всерьез, в упор не видела. Как и они - мой. Однажды я была у Капиц в их городском дворце и однажды на даче, когда мы собирали подписи под обращением об амнистии и отмене смертной казни, которые подписать Капица отказался. Но мне кажется, что А.А. при этом не было. Знала Таню Мигдал и Варю (жену Зельдовича) и ненависти не замечала - даже напротив. Бывала в доме Валентины Джозефовны и Евгения Львовича Файнбергов, как и они у нас, и, кажется, тоже без ненависти с ее стороны. И у меня сложились доверительные отношения с Натальей Васильевной Тамм. Она много мне рассказывала об отношении И.Е.[Тамма] к Андрею и о прошлой семейной жизни А.Д.

Я ни разу не была на банкетах, которые устраивала АН СССР после очередных выборов, просто не хотела, а, может, в этом была и некоторая принципиальность - сама не знаю. Из-за этого и Андрей часто туда не ходил. Однажды я сама нарушила свой "мораторий" и была на концерте после ежегодного собрания только потому, что играл Рихтер.

Если А.А. действительно говорила о ненависти ко мне "жен их круга", то это означает только одно - взгляды в этом кругу формируются также легко, как и мнение т.н. простых людей.

И еще одно маленькое замечание: Рема, Таня и Алеша (дети Боннэр и Сахарова - ред.) делали то, о чем их просил А.Д. - единственно, о чем не просил, - о голодовке Алеши, разумеется. А голодовка самого Андрея началась 2 мая не потому, что он планировал начать именно тогда, а только из-за того, что он видел, как меня задержали на аэродроме, и решил, что это арест. Фактически она была спровоцирована этими действиями КГБ.

Елена Боннэр, август 2002 г.

От переводчика Вниманию читателя был предложен перевод трех, посвященных Андрею Дмитриевичу Сахарову, глав (15-17) из книги Джереми Дж. Стоуна "Every Man Should Try: Adventures of a Public Interest Activist", опубликованной в 1999 году издательством Public Affairs. Включенная в английское название книги цитата "Every Man Should Try" - часть известного высказывания Джона Кеннеди: "One man can make a difference, and every man should try", которое можно перевести как "И один человек может что-то изменить, а попытаться должен каждый". В течение 30 лет Джереми Стоун был президентом Федерации американских ученых, а в июне 2000 г. создал собственную негосударственную организацию - "Catalytic Diplomacy", чтобы продолжить свою деятельность в защиту мира и международной безопасности.. В целом книга Стоуна - рассказ о жизни конкретного человека и вместе с тем о жизни всех нас, потому что ее автор с начала 60-х годов был в гуще международных событий, общаясь с различными людьми и участвуя в многочисленных, как теперь принято говорить, проектах. Заключение договора о противоракетной обороне, защита академика Сахарова, отношения между Китаем и Тайванем, конфликты в Югославии, налаживание сотрудничества между КГБ и ЦРУ, война во Вьетнаме, трагедия Камбоджи, Карибский кризис и Уотергейтский скандал - все это так или иначе коснулось Джереми Стоуна. Он приводит в своей книге множество ранее не публиковавшихся подробностей этих и других событий новейшей международной истории. Принимая активное участие в политической жизни, Джереми Стоун общался с лидерами России, Китая, Вьетнама, Камбоджи, с тремя директорами ЦРУ, с такими известными людьми, как Эдвард Кеннеди, Генри Киссинджер и Карл Саган. Российскому читателю будет особенно интересно узнать о встречах автора с Хрущевым и Горбачевым, Сахаровым и Арбатовым, множеством других видных политиков, ученых и общественных деятелей Советского Союза. Людям, выросшим при советской власти, эта книга позволит совершенно по-новому взглянуть на пережитое, избавиться от некоторых иллюзий и предрассудков, возникших в результате одностороннего освещения жизни советскими средствами массовой информации. Молодежь, прочитав эту книгу, получит представление о недавней эпохе, когда мир был поделен на две части т.н. железным занавесом, сквозь который пробивались лишь скудные ручейки информации. Джереми Стоун -один из тех, кто помогал "раскупорить" атмосферу холодной войны, открыть для общества тайны коридоров власти (своей, американской) и кто, в конечном итоге, способствовал приходу новой эпохи. В своей книге он анализирует предпринимавшиеся, в первую очередь им самим, усилия и то, к чему они приводили, честно признавая неудачи. Мне кажется, что поставленная Джереми Стоуном задача выполнена в полной мере: написанная умно и иронично, книга содержит много мало известных фактов и дает не только пищу для размышлений, но также настоящий заряд энергии и оптимизма. Те, кого заинтересовал рассказ или отдельные мысли автора, могут направить ему свои комментарии (на английском языке) по адресу: jstone@catalyticdiplomacy.org Наталья Шахова