Антиэкстремистские законы: идеологизация права

 

Итак, федеральные законы "О противодействии экстремистской деятельности" и "О внесении изменений и дополнений в законодательные акты Российской Федерации в связи с принятием Федерального закона "О противодействии экстремистской деятельности" вступили в силу. Не знаем, хотели ли те, кто разрабатывал и "пробивал" эти законы, "как лучше". Но уж то, что получилось "как всегда" - очевидно. К сожалению, именно "как всегда": законы эти - не какой-то временный "зигзаг", а очередная веха в развитии правового поля в данной области за последние два-три года. О конкретных дефектах и пороках принятых законов, как и об их опасности для нормального не то чтобы развития - существования - гражданского общества в России, говорится в публикуемых ниже материалах. Как и о фактической избыточности этих законов: ведь, по сути, их авторы не предложили никаких новых возможностей даже для предупреждения преступных деяний собственно экстремистского характера. В этом легко убедиться, ознакомившись с публикуемым в данном номере обзором уже существующих законодательных инструментов.

Вначале же хотелось бы сказать о другом. О том, почему мы не уверены, что создатели законов, по крайней мере, хотели "как лучше". Ведь никто не станет оспаривать наличия в современной России опасных проявлений "экстремизма" в самых разных сферах: от бытовой, уличной до медийной, общественно-политической и даже, как ни странно, законодательной. В первую. очередь - серьезных правонарушений против личности, но и немалого числа правонарушений против государства в целом.

Согласимся с авторами ставшего законом проекта: исполнительная власть не способна сегодня эффективно бороться с противоправными действиями, совершаемым на почве расовой, этнической, религиозной нетерпимости, а также радикальных политических и социальных взглядов. Видимо, президент РФ, от имени которого вносился данный законопроект, исходил из того, что действующее законодательство не обеспечивает правовой базы для выявления и преследования подозреваемых в совершении подобных правонарушений.

Согласимся и с тем, что ситуация и с превентивным выявлением тех, кто готовится к такого рода противоправной деятельности, и с ее предупреждением заметно усложнилась. Это относится и к миру в целом - после событий 11 сентября 2001 года, и к России - на фоне продолжающегося конфликта в Чечне. Новая ситуация ощущается и в условиях развитой демократии, и под сенью "диктатуры закона". Пытаются ли авторы принятых законов решить реальные проблемы борьбы с реальными правонарушителями?

Как подчеркивалось при прохождении президентского проекта в ГосДуме РФ, важность данного закона в том, что им впервые легитимируются понятие "экстремизма" и принципы противодействия ему, а также предлагается инструментарий профилактики экстремистской деятельности. Но если дело именно в этом, а не в создании необходимой правовой базы для борьбы с действительно опасными правонарушениями, то допустимо ли ради "легитимизации понятий" распространить чуть ли не на все поле общественных отношений целую систему различных запретов и наказаний, которые и без того в избытке присутствуют в российском праве?…

Ответ на столь риторический вопрос прост. Если бы целью нового закона (хотя бы субъективной, с точки зрения его инициаторов) действительно была борьба с правонарушениями и опасностями, которые таит явление, на неюридическом языке называемое политически мотивированным экстремизмом, - то его авторы прежде всего попытались бы четко очертить круг связанных с ним преступлений. Но каждый, кто хотя бы бегло ознакомился с текстами антиэкстремистских законов (или внимательно ознакомится с публикуемыми ниже материалами), увидит, что как раз этого-то в законах и нет. И отнюдь не по недомыслию создателей или парламентариев: ведь одновременно со скоротечным принятием обсуждаемых здесь законов правительство Путина подписало (а теперь просит ГосДуму ратифицировать) Шанхайскую Декларацию 2001 года о борьбе с терроризмом и экстремизмом. И там, на "вынос" - даже не на Запад, а на Восток, - используются совсем иные понятия. В частности, в круг экстремистских явлений там входят лишь те, что связаны с насилием или его угрозой. А вот во внутреннем законодательстве, оказывается, можно себе позволить совсем другие новеллы, которые даже не расширяют сферу наказуемых деяний, а делают ее практически неограниченной.

Не менее важно, что эти законы далеко не в равной степени относятся ко всем потенциальным "экстремистам". Их нормы, а уж тем более правоприменение, направлены практически без исключения на граждан и их объединения. Должностные лица - вне подозрений. К ним - и только к ним - в полной мере применяется "презумпция невиновности" в экстремизме… А ведь общественная опасность "экстремизма властей", как минимум, не ниже опасности экстремизма объединений и, тем более, частных лиц.

Чтобы не быть голословными, приведем случайную выборку заголовков московских печатных изданий первой половины июня 2002 г., - периода, когда этот закон энергично продвигался к своему принятию. В ней отражены обе стороны медали отечественного экстремизма.

Одна представлена такими явлениями:

О другой можно узнать следующее:


Как видим, власти сеют "рознь" и "противостояние" подчас не меньше, чем экстремисты и/или их объединения. Но понадобилось узаконить не "понятия", а то, что всегда было присуще нашей стране: кому можно, а кому нельзя, и, главное, кто будет определять, что можно и чего нельзя. И вот узаконили то, что в принципе не может быть смыслом и нормами Права - произвольное усмотрение, опирающееся, с одной стороны, на фактически бессодержательные определения, с другой, - на широчайшие полномочия чиновников (не обязанных теперь дожидаться судебного рассмотрения) и недалеко ушедших от них судей толковать эти определения, применять их, делать "оргвыводы".

Итак, Федеральное собрание не просто приняло еще один закон, накладывающий избыточные ограничения уже не только на политическую деятельность, как это сделал недавний Закон о политических партиях, но и на активность большой части гораздо более уязвимого гражданского общества.

По сути же произошло (по словам одного из наших экспертов) следующее: "В политическую жизнь, во взаимоотношения между государством и гражданским обществом, в общественный климат в целом внесены изменения, которые фактически без лишних церемоний отменяют провозглашенную на самом высоком уровне стратегию диалога и взаимодействия власти с гражданскими объединениями, уважения к их правам. Недаром этот законопроект подготавливался и продвигался в Государственной Думе чуть ли не втайне от общества, без широкого обсуждения с гражданским и экспертным сообществами".