ПРАВА ЧЕЛОВЕКА И ЗАЩИТА А. Д. САХАРОВА: 1973-1987 гг.*

 

Джереми Стоун
Наши публикации
    * Главы из книги Jeremy Stone "Every Man Should Try": Adventures of a Public Interest Activist. Джереми Стоун в течение 30 лет занимал пост президента Американской федерации ученых и сыграл большую роль в политической активизации американского научного сообщества, и в частности, в мобилизации американской научной общественности на защиту советских ученых, преследовавшихся по политическим мотивам.
1973-1979 гг.: в защиту Сахарова - используя Национальную академию Наук США и московскую элиту

Отсчет моей четырнадцатилетней борьбы в поддержку Сахарова начинается с событий, произошедших в далекой Финляндии в конце августа 1973 года. Тогда, в Ауленко, очередная Пагуошская конференция началась для меня довольно неудачно: мне предложили не представлять на конференции мой доклад "Разрядка может угрожать советско-американскому научному сотрудничеству". По словам одного из организаторов конференции, этот небольшой (несколько сотен слов) доклад нельзя будет проигнорировать, поскольку он написан слишком лаконично и логично, и в то же время русским он будет неприятен. Форма доклада была продиктована моей математической подготовкой: проигнорировать его было трудно, потому что он был построен в виде доказательства теоремы с двумя леммами (каждая со своим доказательством). Ниже приведено краткое доказательство.

Лемма I. Разрядка может ослабить ограничения на поездки ученых с американской стороны и усилить такие ограничения с советской (например, Советы могут опасаться идеологического проникновения и утечки умов).

Лемма II. Разрядка может позволить американским ученым более свободно критиковать обращение с советскими учеными (т.е. американские ученые станут меньше беспокоиться из-за возможности войны и из-за того, что их могут обвинить в антикоммунизме за критику Советского Союза).

Вывод. Разрядка может привести к росту протестов со стороны американских ученых в отношении обращения Советского Союза со своими учеными и может помешать советско-американскому научному сотрудничеству.

Я отказался забрать свой доклад, и русские начали дистанцироваться от меня: создавалось впечатление, что Георгий Арбатов и другие мои знакомые избегают общения со мной. В то же время этот доклад оказался, быть может, самым пророческим в моей жизни. При чем, как будет ясно из этой и двух последующих глав, я сам же немало способствовал тому, чтобы эти прогнозы сбылись. Именно моя деятельность, особенно последовавшая вскоре поездка в Москву, стала одним из катализаторов предсказанного развития событий. Конференция в Ауленко имела важное значение и по другой причине. 29 августа сорок советских академиков выступили с осуждением Андрея Сахарова в "Правде", официальном органе Советской коммунистической партии, и казалось, что начинается кампания против него. Академики заявили, что Сахаров выступил "против политики Советского Союза, направленной на разрядку международной напряженности", что он стал "орудием враждебной пропаганды" против своей страны, что его деятельность "в корне чужда советским ученым" и что они "решительно осуждают его деятельность, порочащую честь и достоинство советского ученого".

Незадолго до этого умерли Арцимович и Миллионщиков, и на посвященном их памяти заседании я воспользовался возможностью обратиться ко всем 120 участникам Пагуошской конференции и провести одну параллель, которая вызвала аплодисменты со стороны западных ученых и каменное спокойствие со стороны советских. Читатели вспомнят эпизод, на который я тогда сослался.

Мы познакомились с Миллионщиковым в 1964 году, когда я выступил с докладом против ПРО, вызвавшим осуждение советской стороны. Я тогда подошел к Миллионщикову, который мне очень понравился, и сказал: "По крайней мере один советский академик согласен со мной: посмотрите, что пишет Арцимович". Миллионщиков немедленно парировал: "Арцимович всегда со всеми спорит".

Но к тому времени - в 1973 году - договор, запрещающий ПРО, уже год как был ратифицирован Советским Союзом. Таким образом, один академик может оказаться прав, даже если все остальные с ним не согласны! Соответственно, возможно, что прав и академик Андрей Сахаров, хотя сорок академиков утверждают обратное. Поэтому он должен принимать участие в Пагуошских конференциях, а мы должны защитить его.

История прозвучала настолько уместно, что Арбатов даже усмотрел во мне "профессионального пропагандиста".

На встрече присутствовал знаменитый Петр Капица, физик настолько выдающийся, что Сталин, в свое время, не дал ему вернуться из СССР в Англию. Он, единственный из советских ученых, относился ко мне дружелюбно, и легко понять, почему. Капица лет шесть прожил под домашним арестом, который сам же спровоцировал своей критикой в адрес Берии. Из всех присутствовавших на конференции только у него положение было настолько прочным, чтобы отказаться подписать опубликованное в "Правде" письмо с осуждением Сахарова, хотя подписать это письмо потребовали от всех членов делегации. Так что мы с ним оба были диссидентами по одной и той же причине. И я сознаю, что этот выдающийся человек оказал мне большую честь, проявив теплоту вопреки окружавшему меня ледяному отношению остальных членов советской делегации.

Я не ожидал от всего этого каких-либо последствий кроме ухудшения моих отношений с советскими властями. Я и думать не мог, что у меня найдутся последователи. Только позднее я сообразил: за долгие годы конфронтации между США и Советским Союзом западные ученые привыкли, что в ответ на любую критику советские ученые выражают бурное негодование, собирают свои бумаги и уходят; однако на этот раз демонстративный уход был исключен из советской программы - сказались условия начинавшейся разрядки.

Постепенно изменение ситуации начали осознавать и в Вашингтоне. 8 сентября Американская национальная академия наук послала телеграмму в защиту своего "ассоциированного члена Андрея Сахарова", в которой говорилось, что "притеснения или арест Сахарова будут иметь серьезные последствия для отношений между учеными США и Советского Союза и могут свести на нет предпринятые в последнее время усилия по организации сотрудничества и научных обменов". Эта телеграмма сыграла решающую роль в защите Сахарова. Ее история подробно освещалась в публикации в журнале "Science", потому что, хотя мотивы ее отправки были очевидны, этот шаг нелегко дался Национальной академии наук. В "Science" говорилось, что авторов послания вдохновили отчеты с Пагуошской конференции, согласно которым "кризис, связанный с Сахаровым, упоминался дважды". При этом репортер отмечал, что "в прошлые годы русские в такой ситуации встали бы и вышли из зала. Теперь же они просто сидели неподвижно, в то время как остальные делегаты одобрительно аплодировали".

Вернувшись из поездки, я подготовил октябрьский бюллетень Федерации американских ученых (FAS) за 1973 г., в котором начал развивать тему, ставшую затем основой политики Федерации в отношении Советского Союза и дальнейшей защиты Сахарова. В редакционной статье, озаглавленной "Ответственность ученых в условиях разрядки", говорилось, что в условиях холодной войны Федерация была права, выдвигая на первый план проблему сохранения мира. Но теперь, когда началась разрядка, Федерации следует сделать особый упор на свободе наших зарубежных коллег. Совет Федерации одобрил эту точку зрения - кажется, единогласно - хотя некоторые из старших членов, долгие годы отважно сражавшиеся против американского антикоммунизма, с неохотой присоединились к прямо противоположной - на первый взгляд - позиции.

В бюллетене говорилось, что американские ученые не должны больше делать исключение для Советского Союза, воздерживаясь от комментариев по поводу интеллектуальной свободы в этой стране. "Пока существуют государства с ядерным вооружением, граждане всего мира обязаны - из соображений безопасности - защищать интеллектуальную свободу, которая необходима для того, чтобы от разрядки нельзя было с легкостью отказаться". Мы предупреждали также, что разрядка может привести к усилению репрессий в Советском Союзе. Для развития науки необходимо сотрудничество, а для этого советским ученым нужна свобода слова и передвижения.

"Акты гражданского мужества, - писал я, - должны поддерживаться и поощряться".

Меня пригласили выступить на открытом форуме служащих Госдепартамента, и я объяснил там нашу позицию, подчеркнув, что мы решили служить своего рода "противовесом, уравновешивающим государственную политику США". Это означало, что мы будем форсировать разрядку, когда Госдепартамент будет делать крен в сторону холодной войны, но в условиях разрядки мы будем всемерно бороться против притеснения наших советских коллег в Советском Союзе.

Госдепартамент проявил особую заинтересованность, потому что в это время сенатор Генри Джексон из Вашингтона атаковал политику разрядки Никсона-Киссинджера с помощью поправок, которые запрещали предоставлять Советскому Союзу статус наибольшего благоприятствования в торговле до тех пор, пока там не будет изменена политика в отношении еврейской эмиграции. Наша позиция была лишь легким дуновением в этом мощном порыве ветра, но ее заметили. В посвященном поправкам Джексона и Мондейла материале газеты "The Washington Post" нашей позиции, заявленной за день до того на пресс-конференции, уделили необыкновенно много места - целых пять абзацев.

К тому времени американские ученые уже продемонстрировали свою поддержку советским коллегам, когда 150 ученых из Национального института здравоохранения выступили с петицией, угрожая отказаться от сотрудничества, если не будет разрешена эмиграция евреев. Но больше ничего не происходило.

Чтобы способствовать изменению атмосферы, мы организовали почтовый опрос, направив октябрьский выпуск бюллетеня за 1973 год сотне тысяч членов Американской ассоциации содействия развитию науки и другим людям. Мы обещали - при наличии массовой поддержки - направить в Москву делегацию. Собрав две тысячи подписей, мы послали их - 12 августа 1974 г. - советскому послу Анатолию Добрынину. Кроме того, мы выступили с изложением нашей политики перед Комитетом по иностранным делам Палаты представителей. К 1975 г. было подписано Хельсинкское соглашение. Представлялось вполне естественным посетить Москву, чтобы посмотреть, привело ли Соглашение к каким-либо изменениям, и выполнить свое давнее обещание о поездке. Председатель Федерации решительно возражал против этого и в ходе полуторачасового телефонного разговора безуспешно пытался отговорить меня, несмотря на то, что его подпись украшала не одно воззвание в помощь советским ученым. Он потерпел неудачу.

Вторая голодовка Сахарова

9 мая 1975 г. мы прочли краткое сообщение о трехдневной голодовке, предпринятой Сахаровым, чтобы вынудить власти дать визу его жене Елене Боннэр на выезд в Италию для глазной операции. (На самом деле это была уже вторая голодовка Сахарова; первая прошла в 1974 г. и была единственной, в которой мы не поддерживали его.)

Чтобы все узнали об этой акции, мы в тот же день выпустили пресс-релиз.Там мы сообщали, что будем бойкотировать предстоящую встречу "Ученые за всемирное разоружение" Международной федерации научных работников, и призвали всех ученых присоединиться к нам. Британское информационное агентство "Reuters" распространило сообщение в три абзаца, где цитировалась наша оценка решения об отказе в выдаче визы как "варварского" и приводились наши слова, что госпожа Сахарова может ослепнуть, если не пройдет в Италии курс лечения. Сообщение агентства было напечатано в "The Washington Post".

К нашему удивлению, нам позвонили из советского посольства, и мы подтвердили, что примем участие во встрече, если Боннэр получит визу. И виза была выдана, но лишь в последний день конференции - 18 июля. У тех немногих членов FAS, которые приняли участие в конференции в качестве частных лиц, сложилось впечатление, что причиной выдачи стал наш бойкот. (В это время, как будет сказано ниже, Международная федерация научных работников добивалась, чтобы FAS стала ее членом: им был нужен филиал в США, который был бы реальной, а не существующей лишь на бумаге организацией. Это давало нам определенное влияние.)

Продолжая начатое, в ноябре я снова приехал в Москву. Мы с Би-Джей* встретились со всеми ведущими еврейскими учеными-отказниками (теми, кто подал заявление на выезд и кому было отказано в визе). После подачи заявления на выезд они попали в черный список, и не могли получить работу. В их число входили член-корреспондент Академии Наук СССР химик Вениамин Левич, математик Илья Иосифович Пятецкий-Шапиро, кибернетик Александр Левич (руководитель отказников) и другие. Мы встретились и с диссидентами не-евреями: Валентином Турчиным, доктором физико-математических наук, у которого хватило отваги организовать московское отделение "Amnisty International", с Юрием Федоровичем Орловым, включенным в черный список за посланное Брежневу письмо в защиту Сахарова (позднее он приобрел шумную известность, попав на несколько лет в заключение), и членом-корреспондентом АН СССР Игорем Шафаревичем (математиком, который вместе с Сахаровым создал организацию, потрясавшую основы: Советский комитет по правам человека).

В Валентине Турчине я увидел черты, характерные для членов FAS: независимый ум, беспредельную честность и доброжелательность. А Сахаров принадлежал к той же категории людей, что и основатели FAS: ученые-атомщики, отягощенные виной первооткрывателей и стремящиеся повысить политическую осведомленность и активность населения.

8 ноября 1975 года около 11 утра Турчин привез нас с Би-Джей на дачу к Сахарову. По соседству располагались дачи многих высокопоставленных лиц: у Сахарова было три Звезды Героя Социалистического Труда - столько же, сколько у Брежнева, что давало ему право на дачу в этом охраняемом поселке, рядом с дачей министра обороны Гречко, в плотном окружении милицейских постов. Я начал с рассказа о том, как мы помогли его жене, находившейся как раз в это время в Италии, получить визу. Он, похоже, воспринял это как хвастовство и в свойственной ему мягкой манере рассказал подходящую к случаю забавную историю: Вилли Брандт и король Бельгии лично ходатайствовали за его жену перед Брежневым, и обоим Брежнев ответил одинаково: "Первый раз слышу об этом".

Я спросил: "А вы знаете, чем примечательно 18 июля, день, когда ей дали визу?"

Он ответил: "Нет, это интересно, потому что накануне ей отказали в визе, и она им сказала: 'Я ослепну, и это будет на вашей совести'. А на следующий день ее вызвали и выдали ей визу".

Я объяснил, что 18 июля закончилась конференция Международной федерации научных работников, что мы заявили Федерации, об ее ответственности за выдачу визы и бойкотировали конференцию, чтобы побудить Федерацию к решительным шагам. Он помолчал и потом признал меня, разумеется, не тем человеком, который, решил проблему, но одним из тех, кто "сыграл роль" в ее решении и доказал это, сообщив Сахарову новую для него информацию. (Это подтверждено в письме Андрея от 20 декабря 1978 г., в котором он просит вторично помочь Елене получить визу в Италию и упоминает о "большой поддержке, которую FAS и вы лично оказали в этом вопросе в 1975 году". Это же было подтверждено еще раз во время встречи Сахарова с активистом секты квакеров Терри Провенсом, которому Андрей сказал, что "Стоун умеет четко излагать свои мысли; это творческий и мужественный человек".)

Андрей скучал по жене, которую нежно любил. К счастью, с ним были падчерица Таня Янкелевич, ее муж Ефрем и новорожденный внук Матвей. Все они вместе с тещей Сахарова собрались на дачной кухне: это была сцена прямо из "Доктора Живаго".

Я предложил написать письмо, призывающее Пагуошский комитет включить Сахарова в число участников переговоров, но он счел это неуместным, потому что ему не позволят покинуть страну. Когда же я предложил ограничить дело встречами на территории России, он согласился. Мы написали об этом в Постоянный комитет Пагуошского движения.

В ответ на просьбу написать обращение к членам FAS Сахаров продиктовал четко сформулированное заявление, которое помогает многое понять в его взглядах. Он предупредил, что советские власти стремятся подчинить отношения между американскими и советскими учеными "жесткому идеологическому контролю", примером чего могут служить "советские участники Пагуошского движения". Он полагал, что правительство США занимает "слишком гибкую и соглашательскую" позицию. Сахаров рекомендовал нам направлять свои усилия на то, чтобы на конференции посылали всех ученых, получивших приглашение, а не только тех, чьи "политические взгляды сочтены правильными". Он выступал за " адресную защиту конкретных лиц" и выражал озабоченность такими вопросами, как разоружение и охрана окружающей среды. Основной идеей Сахарова был призыв к единению ученых, ибо единства, по его мнению, легче всего достичь именно среди ученых, потому что они представляют собой "наименее эгоистичную часть общества".

Все взгляды Сахарова, за исключением мнения об излишней уступчивости американского правительства, полностью совпадали с нашей позицией, отраженной в бюллетене Федерации. Сахаров был настоящим единомышленником FAS.

Мы покинули дачу Сахарова во второй половине дня, сев на пятичасовую электричку. На станции мы заметили людей в штатском, которые тоже сели в электричку. Когда мы, чтобы скрыть, куда направляемся, вышли из такси за несколько кварталов до места назначения, то увидели этих людей сидящими в машине. Мы подошли к ним, и по моей просьбе Би-Джей сказала им по-русски: "Почему вы следите за нами? Мы не делаем ничего плохого". Они ответили: "Вы же гости". Было неясно, следует ли из этого, что нам нужна дополнительная защита или дополнительный контроль.

В сгущающихся сумерках мы прошли несколько кварталов, чтобы пообедать с другим отказником. Читатель легко поймет, какое сильное участие возбуждали во мне эти встречи с отказниками. Особенно впечатляющим было посещение проводившегося Марком Азбелем "семинара отказников", на котором евреи, получившие отказ в выездных визах, выступали с докладами друг перед другом, стараясь поддерживать свою научную форму. Эти семинары имели важное побочное свойство: они давали возможность приезжим иностранным ученым встретиться с еврейскими отказниками в обстановке научного общения.

Однако наиболее серьезное влияние на формирование политики FAS оказала встреча с самым высокопоставленным отказником - членом-корреспондентом Академии наук СССР Вениамином Левичем. Он высказал две жалобы на отсутствие у Национальной академии наук США сочувствия отказникам, которые в итоге коренным образом изменили политику Национальной академии наук США.

Левич сказал мне, что секретарь по иностранным делам Национальной академии наук Джордж Хаммонд пытался обсуждать дело самого Левича и вопросы об остальных отказниках, но отступил, когда главный ученый секретарь Академии наук АН СССР Г. К. Скрябин сказал: "Это решаем не мы". (Рассказывают, что Скрябин позднее злорадно сказал отказникам: "Вот видите: они подали протест, но мы его решительно отклонили; не ждите от них никакой помощи, они совершенно успокоились".)

Вторая история, которую рассказал мне Левич, заключалась в том, что во время визита в Москву президента Национальной Академии Филиппа Хандлера Левич позвонил ему, надеясь на встречу, но Хандлер встретиться с ним отказался.

Кроме того, Левич снабдил меня полезным высказыванием Эйнштейна: "Первейшая задача всякой академии заключается в поддержке и защите научной жизни страны. Однако члены научного общества Германии, насколько мне известно, стали молчаливыми свидетелями того, как немецкие ученые, студенты и преподаватели были лишены возможности работать и зарабатывать средства к существованию. У меня нет ни малейшего желания принадлежать к научному обществу, которое способно, даже под давлением извне, вести себя подобным образом".

Наша поездка в Москву имела драматический финал., Мы приехали домой к В.Ф. Турчину, чтобы оставить у него письма с запросом о возможности прислать нашего наблюдателя на суд над правозащитником Сергеем Ковалевым. Турчин был очень встревожен, поскольку получил информацию, что у Сахарова идет - или будет проведен в ближайшее время - обыск, и не мог успокоиться, пока не связался с Сахаровым. Так мы немного приобщились к жизни диссидентов.

В течение долгого перелета домой я ходил вдоль салона самолета, размышляя о том, как справиться с этими проблемами. Но предвидеть грядущего взрыва я не мог.

Декабрьский выпуск бюллетеня за 1975 год я составил как отчет о поездке. Жалобы Левича я разместил в рамке в углу девятой страницы, где их нельзя было не увидеть, под заголовком "Претензии к Национальной академии наук" и сопроводил цитатой из Эйнштейна. Потом я раздобыл фамилии и адреса всей тысячи членов Академии и отправил им бюллетень вместе с сопроводительным письмом, в котором привлекал их внимание к жалобам Левича и к преследованиям, которым подверглись Сахаров и Эйнштейн. Я спрашивал, можно ли рассчитывать на их "доброжелательное внимание" к соответствующим петициям. Мы просили их подтвердить следующее: "Я сделаю все, что в моих силах, чтобы побудить Национальную академию наук защищать ученых, оказавшихся в трудном положении из-за их описанных выше действий".

Сто пятьдесят из тысячи членов Академии дали положительный ответ, но ответом президента Филиппа Хандлера был взрыв возмущения. Этот неожиданный взрыв привел к успеху нашей кампании по повышению сознательности научного сообщества. Но здесь нужно остановиться на предыстории вопроса.

Мои взаимоотношения с Филиппом Хандлером

Я никогда не встречался с Филиппом Хандлером и, честно говоря, никогда не стремился к такой встрече. Однажды в частной беседе он сказал: "Если Федерация [FAS] будет продолжать в том же духе, то в Вашингтоне окажется два голоса, представляющих научное сообщество". Для него это звучало как ересь, для меня это был бы большой успех.

Но дело здесь заключалось не только в соперничестве между двумя организациями. Было ясно, что Хандлер испытывал к социально активным людям определенную антипатию, типичную для научного сообщества. В одном из выступлений он сказал: "Мы обнаружили, что ученые-агитаторы, участвующие в таких дискуссиях с обеих сторон, часто являются в большей степени агитаторами, чем учеными, и тем самым неблагоприятно влияют на восприятие обществом как научной деятельности, так и личных качеств ученых". По мнению Хандлера, "после того как научное сообщество представило факты, право окончательного решения принадлежит политикам и общественности".

Хандлер был известен как властный и искусный мастер ближнего боя. Я сохранял дистанцию. Я знал, что время от времени у нас может возникнуть необходимость критиковать Академию. Я помнил слова Спартака из романа Говарда Фаста: "гладиатор не дружит с гладиатором".

За месяц до отъезда в Москву я как раз получил приглашение выйти на ринг против Академии - мне позвонил директор Агентства по контролю над вооружениями и разоружению Фред Икл. Фред сказал, что они поручили Академии провести исследование на тему "Долгосрочные глобальные последствия многочисленных ядерных взрывов". Академия готовилась опубликовать отчет о проведенных исследованиях, и он боялся, что эта публикация произведет неправильное впечатление. Не мог бы я помочь? Он прислал мне отчет и сопроводительное письмо Хандлера.

История вышла совершенно Паркинсоновская. Агентство, разумеется, ожидало, что Академия подробно распишет ужасные последствия ядерной войны. Однако, судя по сопроводительному письму Хандлера, Академия рассматривала вопрос в такой постановке: "Уцелеет ли в ходе ядерной войны биосфера и вид хомо сапиенс?" Не найдя ни одного механизма, который мог бы привести к разрушению планеты, она сделала вывод: "Да". В пресс-релизе это утверждение было смягчено до формы "Вероятно, да".

Самое абсурдное, что основное внимание в отчете уделялось фантастическому сценарию, согласно которому какая-нибудь страна может счесть выгодным начать третью мировую войну. Поскольку проведенное Академией исследование убедило бы такую страну, что глобальные последствия будут минимальными, Хандлер в своем письме посчитал необходимым слегка отступить и написать, что результаты ядерного холокоста могут быть "совершенно непредсказуемыми".

Я составил текст заявления и получил согласие исполнительного комитета Федерации на выпуск его в прессу 4 октября. В нем говорилось, что Академия "исследовала правильный вопрос в неправильной постановке", и отмечалось, что "очевидно Академия со свойственной ей живостью спустя восемнадцать лет отреагировала на роман Невила Шюта "На берегу". (Один из членов исполнительного комитета Федерации, состоявший одновременно и в Академии, счел, что заголовок пресс-релиза "Национальная академия наук не разбирается в политике" заходит слишком далеко и отдает дурным вкусом. Оглядываясь назад, я вынужден с ним согласиться.)

Встав у входа в здание Академии, я стал раздавать пресс-релиз. А хуже всего для Хандлера было то, что из отчета газеты "The New York Times" следовало, что мы с д-ром Иклом стоим на одинаковых позициях: цитировались высказывания нас обоих о том, что вывод исследования неприменим к политике. Журнал "Science" отмечал, что Агентство по контролю над вооружениями и разоружению было "встревожено характером отчета" и что Хандлер даже обратился в "Science", чтобы сообщить, что "расстроен и обеспокоен" тем, что "его письмо и сам отчет" произвели впечатление, обратное запланированному: ведь они пришли к выводу, что спрятаться не удастся никому.

Этот октябрьский скандал разразился за месяц до того, как я встретился с Сахаровым, и за два месяца до того, как направил членам организации Хандлера письма, обращающие их внимание на допущенные им в Москве промахи. Поэтому в тот момент он все еще переживал понесенное поражение.

Хандлер направил тогдашнему председателю Федерации Филиппу Моррисону письмо на восьми страницах через один интервал, в котором требовал "соответствующего публичного извинения перед Академией, д-ром Хаммондом и мной". Он писал, что в противном случае "эти клеветнические измышления нанесут ущерб" его "и секретаря по иностранным делам способности служить Академии, а также способности Академии служить нашей стране".

Он указывал, что две проведенные мною кампании были направлены на подрыв репутации Академии наук и что мое письмо членам Академии, посланное вместе с декабрьским выпуском бюллетеня, являлось примером той самой тактики, которую бюллетень призывает использовать против Советского правительства. Попытка г-на Стоуна "восстановить наших друзей и членов Академии против Академии отвратительна". Все это "дешевая желтая журналистика" (курсив оригинала). Он объяснил в письме все то, что объяснил бы мне, если бы я ему позвонил - и то, что я не обратился к нему за комментариями (а я обращался к его секретарю по иностранным делам), стало главным обвинением против меня. (Поскольку он - как и я - был президентом научного общества, я не считал нужным навязываться ему: я передал ему через пресс-секретаря просьбу позвонить мне и на этом остановился.) Теперь я думаю, что нужно было действовать более настойчиво. Однако исполнительный комитет Федерации встал на мою сторону и отверг требования об извинении. Поддержал меня и бывший секретарь по иностранным делам Национальной Академии наук Гаррисон Браун, заявив журналу "Nature": "Что бы там ни было, но ошибка Академии в том, что она действовала недостаточно гласно".

В итоге красочное письмо Хандлера привело нас к успеху. Его было настолько удобно цитировать, что пресса не могла удержаться. Журнал "Science" опубликовал большую статью под заголовком "Академия против Федерации ученых: Хандлер обвиняет Стоуна в отвратительных действиях". К сожалению, в этой статье основное внимание было уделено журналистской этике, а не существу дела. Но мы и это обернули себе на пользу. Мы взяли обсуждавшийся бюллетень и разослали его примерно 125 тысячам ученых, большинство из которых получало журнал "Science", отметив, что они, вероятно, хотели бы больше узнать о существе спора. Мы послали им целиком весь обсуждавшийся бюллетень FAS, просьбу о поддержке и приглашение вступить в Федерацию. Мы распространили также четырехстраничный анализ позиции Академии наук. Все это обсуждалось по "Голосу Америки", из-за чего я, наверное, заработал в Советском Союзе славу антисоветчика.

Во время поездки 1975 г. я обещал попробовать оказать поддержку трем ученым из трех разных областей: биологу Сергею Ковалеву (который впоследствии, после распада Советского Союза, стал самым знаменитым в России правозащитником), физику Андрею Твердохлебову и математику Леониду Плющу, чье заключение по психиатрическим мотивам было одним из самых знаменитых дел такого рода в тот период и за кого безуспешно ходатайствовала даже французская компартия.

В защиту Ковалева мы провели пресс-конференцию, а потом направили письма тридцати тысячам американских биологов. В отношении физика Твердохлебова мы провели пресс-конференцию 2 марта 1976 г., а поскольку мы не сумели срочно получить список членов Американского физического общества, то обошли 62 из 120 физиков Академии наук и послали пресс-релиз об этом на "Голос Америки". Как счел возможным написать Турчин в присланном мне письме, это сообщение, переданное "Голосом Америки", спасло Твердохлебова от тюрьмы и привело к более мягкому наказанию в виде ссылки.

В отношении математика Плюща мы решили попробовать манипулировать советской системой и, кажется, преуспели. 28 ноября 1975 г. мы написали письмо г-же Плющ, в котором выражали свое намерение разослать сообщение о его деле семи тысячам ученых, а "затем направить наши выводы всем американским математикам по почте".

В середине декабря мы прочли, кажется, в колонке, которую вела Вера Рич в журнале "Nature", что, по слухам, циркулирующим в Москве, Плюща могут выпустить. Поэтому 18 декабря мы написали послу Добрынину о своем намерении разослать письмо в защиту Плюща всем американским математикам (и даже приложили текст письма). Мы пообещали не посылать письмо, если слухи подтвердятся. Через неделю агентство "Reuters" сообщило, что г-же Плющ предложили подать заявку о выездной визе. 4 января агентство "Associated Press" сообщило, что советские власти выразили намерение выпустить Плюща. И 8 января это действительно произошло. Один обозреватель высказал мнение, что, весьма вероятно, последней каплей в деле Плюща стала опасность, получившая благодаря нашему вмешательству реальные очертания, что это дело перешагнет через Атлантику и станет активно обсуждаться в американских научных кругах - возможность, которую решил пресечь посол Добрынин. Но, разумеется, могло быть, что наши действия не оказали ровно никакого влияния.

Пораженные отсутствием поддержки со стороны других профессиональных обществ, мы подготовили второй бюллетень, озаглавленный "Обязанность научных сообществ защищать ученых за границей и привлекать к их положению внимание общественности внутри страны". В ней строго профессиональные общества назывались "трудными детьми". Мы писали, что они управляются руководителями, засидевшимися в своих креслах, их спокойствие не могут нарушить ежегодные перепалки одного (более или менее почтенного) председателя с другим. Под ответственностью они понимают налагаемые обязанности, а не внутреннюю потребность. Их должностные лица часто плохо информированы, не имеют четкого мировоззрения и неспособны к сопереживанию.

К этому времени члены FAS стали высказывать пожелания, чтобы я писал о чем-нибудь еще кроме этого, все равно о чем: они считали, что FAS не является чисто правозащитной организацией. Но мне нужно было решить еще одну проблему. Что может сделать отдельный ученый? И как можно вести агитацию, не прекращая научных контактов с Советами, чего никто из нас не хотел?

Эту проблему я решил в следующем номере - мартовском выпуске 1976 г., который был озаглавлен "Об одном методе помощи зарубежным коллегам: американский отказник". Идея была в том, чтобы американские ученые отказывались сотрудничать с советскими коллегами до тех пор, пока нарушаются права какого-то определенного "подшефного" советского ученого. Таким образом контакты прерывали отдельные ученые, причем при определенных условиях и, как можно было надеяться, временно. А поскольку большинство ученых были в стороне от общественной деятельности, то многие из них все равно продолжат научное сотрудничество. Поэтому фактически мы будем лишь вредить системе сотрудничества, но не сломаем ее полностью. Идея получила распространение. Это решение оказалось особенно важным потому что - как я вскоре понял - Американская академия наук не знала, как справиться с этой проблемой. В своем пресс-релизе она предложила отказаться от участия в совместных научных проектах до тех пор, пока не будут прекращены притеснения. Но советские власти не собирались изменять себе, и притеснения не могли быть прекращены полностью, поэтому такая политика привела бы к катастрофическим для научных обменов последствиям.

А самое главное, политика отказов давала ученым возможность сказать правительству, что у научного сообщества есть наказание, соразмерное преступлению. Ученым могли посоветовать прекратить пугать Советский союз полным отказом от научных контактов - ведь научный обмен трудно будет возобновить, и такое действие приведет к полной изоляции советских ученых и прекращению доступа США к советским научным результатам.

В выступлении перед Комитетом по иностранным делам Палаты представителей по поводу Хельсинкского соглашения мы отметили, что содержащийся в соглашении призыв к научному сотрудничеству оставил на усмотрение самих научных организаций и ученых определение возможностей совместной взаимно полезной деятельности и разработку деталей. Мы сказали, что мы "не призываем и не собираемся призывать к полному прекращению обмена научной информацией" между двумя странами. И объяснили суть "метода американского отказника".

В результате этой конфронтации Академия наук была вынуждена создать Комитет по правам человека. До того все вопросы такого рода решались президентом (Хандлером) и секретарем по иностранным делам при участии ряда консультантов. Теперь решение вопросов, касающихся прав человека, получило организационное оформление. И если раньше считалось, что вопросы защиты прав человека за редким исключением не входят в сферу деятельности Академии наук, то теперь защита зарубежных коллег стала одной из органичных функций Академии. Примеру Академии последовали и другие научные общества. За примечательным исключением Американского физического общества, у большинства обществ тогда не было Комитетов по правам человека. Но с тех пор после наших понуканий у большинства они появились,.

К 1977 г. нам удалось в достаточной степени ввести правозащитную деятельность в организационные рамки в большинстве научных обществ, так что Федерация могла перестать нанимать специальных сотрудников для работы в этом направлении. Хотя я, конечно, продолжал курировать этот вопрос.

Елена Боннэр присылает странное секретное послание
В сентябре Елена Боннэр вторично вылетела в Италию для лечения того же глазного заболевания, которое побудило Андрея к первой голодовке. Во время ее пребывания в Италии, 9 октября, она вместе со всем остальным миром узнала о присуждении Сахарову Нобелевской премии и в итоге поехала в Осло ее получать.

После объявления о присуждении награды, но до ее вручения мы получили письмо, датированное 26 октября, от английского психиатра Г.А. Лоу-Бира с запросом, который было трудно понять. Он писал, что у него был разговор с Еленой Боннэр, что она просила его написать мне и что она очень подавлена. Он писал:

"Как Вы могли прочесть в сегодняшних газетах, квартира Сахарова подверглась санкционированному нападению хулиганов. Она боится, что при этом могли быть подброшены какие-нибудь компрометирующие материалы, которые впоследствии будут использованы… Она чувствует, что жизнь становится невыносимой для нее, ее мужа и их семьи. Она считает, что ее мужу бессмысленно подавать заявление на выездную визу.

Поэтому она бы хотела, чтобы Вы выступили с заявлением о том, что в связи с продолжающимися преследованиями и стремлением властей сделать жизнь семьи Сахарова невыносимой Советское правительство должно дать им всем визы и позволить уехать. По причинам, которые я указал выше, она не хочет, чтобы ее имя в настоящий момент было связано с подобным заявлением, но нападение на ее квартиру, о котором сегодня было написано в английских газетах, вместе с другой надежной информацией, которую я Вам направляю, могло бы стать основой такого заявления.

У меня лично сложилось впечатление, что г-жа Сахарова очень стремится выехать из Советского Союза, а ее муж колеблется. Я думаю, что заявление, которого она от Вас ждет, поможет ее мужу сделать выбор, что предпринять дальше. Если Вы хотите поговорить с ней лично, ее телефон следующий: …"

Согласно "Воспоминаниям" Сахарова, Елена Боннэр получила визу для поездки в Италию в августе, как раз тогда, "когда Таня и Ефрем получили эмиграционные визы", и все пятеро, включая внука Матвея и внучку Аню, вылетели в Рим одним и тем же рейсом 5 сентября 1977 года.

Таким образом, Елена Боннэр могла свободно уехать на Запад из Италии, а Таня с Ефремом уже выехали. Очевидно, психиатр полагал, что нам предлагалось выступить с заявлением, чтобы подтолкнуть Сахарова к решению вопроса, может ли он жить без нее.

Это был один из двух случаев, когда мне показалось неправильным выполнять просьбу семьи Сахарова. Второй произошел в 1987 году, о нем я пишу позже. В любом случае Андрей и Елена никогда не были разлучены надолго.

1980-1982 гг.: в защиту Сахарова с помощью посла Добрынина и средств массовой информации
В 70-е годы Сахаров стал центральной фигурой, к которой обращались за помощью диссиденты и еврейские отказники. И часто он действительно помогал, созывая западных репортеров, всегда заинтересованных в новостях. До поры до времени власти терпели его деятельность. Число диссидентов и отказников уменьшилось - кто-то эмигрировал, кто-то попадал в заключение - но Сахаров продолжал выступать с воззваниями.

Некоторые его обращения получали широкую огласку, например, однажды в "The New York Times" была опубликована статья, где рассказывалось, как отреагировал Советский Союз на письмо президента Картера Сахарову. Другие были адресованы отдельным лицам, например, было письмо, направленное "д-рам Моррисону и Стоуну", в котором он просил FAS выступить в защиту Наума Меймана и Юрия Гольфанда и рассказать членам Федерации об их судьбе. Иногда это были длинные письма на русском языке, подписанные Сахаровым и его зятем Ефремом Янкелевичем, которые Би-Джей переводила. Однажды мы даже получили магнитофонную запись об одном отказнике, которому Сахаров хотел помочь, где Сахаров обращался лично к "Стоуну и его жене, которых хорошо помнит, потому что виделся с ними в прошлом году". На такие обращения у него уходило все время.

Но потом Сахаров зашел слишком далеко. На Рождественской неделе 1979 г. он выступил с протестом против только что произошедшего советского вторжения в Афганистан. В условиях замораживания разрядки у Политбюро не было больше причин терпеть его поведение. 22 января 1980 г. его лишили всех государственных и правительственных наград, было объявлено, что он уже в течение ряда лет ведет подрывную деятельность против советского государства и недавно встал на путь прямых призывов к реакционным кругам империалистических государств вмешаться во внутренние дела СССР. Его выслали в Горький, который был закрыт для въезда иностранцев из-за расположенного там военного авиазавода, и таким образом Сахаров оказался почти что под домашним арестом.

За ними с Еленой неотступно следили. Первые несколько месяцев они еще получали почту. Но после того, как Сахаров подсчитал, сколько он получает писем с выражением поддержки и сколько с осуждением, и упомянул об этом в прослушивающемся помещении, письма поддержки приходить перестали. Слежка была настолько тщательной, что, когда однажды во время прогулки они попытались скрыться в зарослях, над их головами немедленно появился вертолет. В другой раз намеренное замечание Елены о том, что она хочет сфотографировать безобразную мусорную свалку, расположенную напротив дома, и послать фотографию на Запад, привело к появлению на следующий день трех военных грузовиков, которые расчистили двор.

Я предложил Бернарду Фельду, который тогда был редактором чикагского "Bulletin of the Atomic Scientists" - родственной организации чуть моложе нашей - подать совместную заявку на получение визы для поездки в Горький, чтобы обсудить положение Сахарова. Всего через неделю после высылки мы обратились к советскому послу в США Анатолию Добрынину, заявив, что мы представляем американских коллег ученого-атомщика Сахарова. Если советское правительство "намерено разрешать академику Сахарову встречаться с зарубежными учеными", то мы хотели бы незамедлительно встретиться с ним. Нужно было узнать, разрешат ли Сахарову принимать посетителей.

Тем временем Федерация и Академия наук США предпринимали все усилия, чтобы предотвратить исключение Сахарова из Академии наук СССР. В конце концов после международных протестов Советская Академия наук не исключила Сахарова, а лишь осудила его за действия, "направленные против интересов страны и советского народа и ведущие к повышению международной напряженности, а также за очернение высокого звания советского ученого".

Это была первая важная победа международного научного сообщества в защите Андрея Сахарова. В вопросе об исключении Сахарова из Академии наук - в отличие от высылки или голодовок -угроза прекратить научное сотрудничество могла быть крайне эффективной. В июне 1980 года я попытался приехать в Москву, чтобы выразить свое беспокойство, но в середине лета, когда мы обратились в советское посольство с настойчивыми просьбами, президент Академии наук СССР Александров написал, что не может сообщить "ничего нового" о деле Сахарова, и спросил, не хочет ли Стоун "еще раз оценить целесообразность" своего визита в Москву в такое время. Я продолжал настаивать, и тогда посольство просто отказалось выдать мне визу.

В связи с этим мы написали Добрынину, что прерываем отношения с Советским Союзом и сотрудниками посольства, сохраняя контакты только с ним лично и таким образом оставляя возможность направлять ему жалобы. Это был для нас очень серьезный шаг, потому что главной целью FAS было американо-российское разоружение.

Сахаров не имел права покидать Горький, но его жена имела. Елена Боннэр ездила из Горького в Москву и тайно рассылала письма, возможно, через американское посольство. Время от времени и до нас доходили весточки. Вот, например, что говорилось в письме от 9 декабря 1980 года:

В первую годовщину высылки Сахарова мы написали послу Добрынину (вместе со мной письмо подписал Франк фон Хиппель, тогдашний председатель Федерации), что "изоляция Андрея Сахарова остается постоянным препятствием для контактов между нашей организацией и сотрудниками посольства". Через месяц я послал письмо с просьбой о неофициальном обсуждении связанных с этим проблем, но не получил согласия.

В июне я послал ходатайство об изменении "условий содержания" для Сахарова, включая разрешение "встреч и контактов" с коллегами. И мы послали пространную жалобу на меры воздействия, применявшиеся к Лизе Алексеевой. В октябре в ответ на появившиеся в газетах слухи мы выступили в поддержку обмена Сахарова, Орлова и Щаранского на восточноевропейского генерала Цорна.

Третья голодовка Сахарова

В ту осень Федерация и несколько других организаций и частных лиц получили персональные извещения о намерении Сахарова провести хорошо подготовленную и подробно освещаемую голодовку, уже третью. В письме, датированном 9 октября 1981 года, но доставленном всем намного позже, уже после начала голодовки, Сахаров писал: "Потеряв надежду прорвать выстроенную КГБ стену другими средствами, (мы) вынуждены начать голодовку, требуя, чтобы нашей невестке Лизе Алексеевой разрешили выехать из СССР, чтобы присоединиться к нашему сыну".

Объявленная Еленой Боннэр в Москве 16 ноября голодовка началась 22 ноября и продолжалась семнадцать дней. На тринадцатый день, когда по советским правилам положено вмешиваться в лагерные голодовки, Андрей с женой были госпитализированы.

Несмотря на проведенную Еленой за неделю до этого пресс-конференцию в Москве, освещение акции в прессе было крайне скупым: один абзац в "The Washington Post" плюс статья в "The New York Times" о письме, подписанном несколькими десятками нобелевских лауреатов (значительная часть этих подписей была получена усилиями сотрудников FAS).

Голодовка приводила нас - и не только нас - в отчаяние: у нас не было особой надежды на успех. Журнал "Nature" писал: "Возможно, что в этом случае изоляция вынудила их неправильно оценить перспективы". Через три дня после начала голодовки мы послали Сахарову в Горький телеграмму. "Теперь к этой проблеме привлечено внимание. Немедленные результаты гарантировать невозможно. Федерация американских ученых просит вас прекратить голодовку, а ваши сторонники стремятся помочь вам достичь своей цели. Вы нужны миру. Имеете ли вы право так рисковать собой?"

КГБ явно пропустил эту телеграмму, без сомнения, потому, что она способствовала достижению их цели, как пропустил и аналогичную телеграмму от Джоеля Лейбовица, бывшего председателя Нью-Йоркской академии наук.

30 ноября мы получили ответ от Сахарова, который кончался словами: "Никаким обещаниям властей, не подкрепленным делом, я уже не могу верить. Прошу правильно понять и учитывать это. С уважением, благодарностью, искренне".

В промежутке между телеграммами в случайном разговоре с репортером "The Washington Post" я пожаловался, что газетам грозит опасность перехода от двухстрочных сообщений непосредственно к полностраничным некрологам без всякой подготовки читателей к назревавшей катастрофе. Журналистам явно не хватало чутья. Мой собеседник сказал мне, что нужно сделать.

По его совету я обратился в иностранные отделы "The Washington Post" и "The New York Times" с предложением запросить репортажи от своих московских корреспондентов. Через два дня в обеих газетах появились подробные рассказы о голодовке Сахарова. С этого момента, по словам репортера, интерес к событиям был обеспечен.

Репортажи появились 2 декабря вместе с прекрасной редакционной статьей в "The Washington Post", которая называлась "Трагедия происходит на глазах". На этом фоне прекрасно смотрелся наш пресс-релиз с текстом телеграммы, присланной Сахаровым 1 декабря. В пресс-релизе говорилось, что у FAS "нет сомнений в твердости намерений Сахарова, поэтому Федерация отложила в сторону остальные дела и направила все свои усилия на предотвращение катастрофы, которой стала бы его смерть". На радость КГБ мы послали Сахарову телеграмму того же содержания.

Эта телеграмма и долгожданные новостные репортажи от различных московских корреспондентов дали нам базовый материал для работы. Вооруженные как телеграммой, так и московскими репортажами, опираясь прежде всего на тот факт, что Сахаров был без пищи уже в течение десяти дней - мы достигли, по нашему мнению, важных результатов.

Действуя исподволь с помощью телефонных звонков, мы побудили ряд лиц - в том числе двух бывших государственных секретарей (Сайруса Вэнса и Генри Киссинджера), по меньшей мере одного бывшего президента США, одного американского лауреата Ленинской премии (Лайнуса Полинга) и бывшего посла в Советском Союзе (Аверелла Гарримана) - позвонить советскому послу в Вашингтоне и выразить свою озабоченность происходящим.

5 декабря пресса сообщила, что президент Рейган сделал "краткое и намеренно сдержанное заявление", призывая выпустить Лизу Алексееву из-за растущих опасений, что ситуация станет "источником новых серьезных трений".

Через два-три дня Советское правительство сдалось.

В конце концов Сахаровых не стали кормить принудительно. Каждому говорили, что другой умирает, и убеждали начать прием пищи. Но они продолжали голодать. На семнадцатый день голодовки, 8 декабря, в Горький приехал высокий чин КГБ и заверил Сахарова, что если тот прекратит голодовку, то его невестке разрешат выехать на Запад.

В своих воспоминаниях Сахаров, описывая эту историю, отмечает: "Никто не знает, какая именно капля переполнила чашу, какой акт поддержки оказал решающее влияние". Тогда мы еще не знали, что готовится новая голодовка, в которую мы тоже окажемся вовлечены. Однако на тот момент руководитель страны Леонид Брежнев дал отбой, и в конечном итоге он дважды выпустил Боннэр за границу; во время одной из поездок она даже смогла, не привлекая особого внимания, навестить своих детей в Бостоне.

Задним числом следует признать, что КГБ допустил ошибку, пропустив нашу телеграмму, потому что она вызвала отклик Сахарова, который, в свою очередь побудил нас удвоить усилия и дал нам силы мобилизовать других. Общественным деятелям следует усвоить этот урок: даже мощные противники в пылу битвы способны ошибаться.

Наше второе достижение - убеждение стольких известных и влиятельных людей (не ученых) позвонить Добрынину - показывает, что при подходящих условиях нетрудно заручиться мощнейшей поддержкой. Если же таких условий нет, то может ничего не получиться. Здесь мы снова видим роль эффекта перенасыщения в политике: изменений легче всего добиться тогда, когда условия созрели и малейший толчок вызывает сильный резонанс.

Учитывая все факты, я полагаю, что Федерация сыграла такую же важную роль в защите Сахарова во время его третьей голодовки, как и во время второй, происходившей в 1975 году. Однако прежде всего Сахаров спас себя сам благодаря целеустремленности и отказу сдаться, вопреки советам даже самых верных (и нервных) последователей.

Его успех, в свою очередь, зависел от определенных особенностей стратегии его голодовки. Продолжительный голод внушает глубокий ужас всем приматам, причем жители развитых стран обычно совершенно с ним незнакомы. Поэтому сама мысль о том, что Сахаров десять дней не принимал пищи, не только вызывала у всех глубокое сочувствие, но и побуждала действовать так, как если бы каждый день мог стать для него последним. К счастью, люди способны обходиться без пищи гораздо дольше, чем принято думать. Это дало необходимое время для запуска организационных, бюрократических и политических механизмов, позволивших сдвинуть с места Политбюро.

В итоге, тактика часто определенным образом влияет на результаты. Политическим деятелям надо не менее тщательно, чем генералам, обдумывать, к чему могут привести их усилия.

Перевод Н. Шаховой

Продолжение